Ты будешь бояться

Псевдоним:
Год написания:

1. Скорый поезд «Воронеж-Москва»

— Не, ну надо же?! – восторженно радостно восклицал водитель-таксист, косясь на своего пассажира – крепкого мужчину, лет около сорока. – Расскажи кому, так не поверят! В Москве тысячи такси и надо же такому случиться, что ты сел именно в мою машину!

Пассажир едва заметно улыбнулся и кивнул веселому таксисту. Мужчина был одет в недорогой, но добротно сшитый костюм, который сидел как влитой на его широких плечах.

— Сколько мы с тобой не виделись, Громов? Лет двадцать или больше не виделись? – продолжил словоохотливый таксист, и сам же себе и ответил на свой вопрос. – Да, где-то так и не виделись, около двадцати лет и не виделись. После выпускного бала в школе я тебя больше и не видел. Помню, ты тогда уехал в военное училище поступать, а я в армию ушел. Да-а, сколько времени прошло…

Громов молча кивнул и хотел было что-то сказать, но таксист перебил его:

— А знаешь, я тут как-то ездил на родину к матери помочь ей картошку копать и встретил там Таньку, толстую такую, помнишь, Таньку такую толстую с косой? У нее и коса толстая и сама она толстая была. А теперь еще больше Танька раздалась, как корова. Но я не об этом хотел рассказать. Танька сказала мне, что ты воевал в Афганистане, героем России стал. Может, соврала?

— Не соврала, — охотно ответил его пассажир, — было дело…

— Ну ты вообще… — покачал головой таксист.

Непонятно было что он этим «вообще» хотел сказать – то ли похвалить, то ли наоборот? Но Громову не было до этого никакого дела, потому что он только что приехал в Москву из Воронежа.

У него были дела в Москве, он думал о том как бы ему поудачнее все дела распланировать и все побыстрее сделать, а эта неожиданная встреча с одноклассником выбила четкий состав его планов из запланированной колеи.

Несколько минут назад Громов вышел из вагона Воронежского поезда, потащился к вокзалу, продираясь сквозь котомки и баулы, и оказался Павелецкой площади. Огляделся в поисках метро и тут же к нему подскочил невысокий, хитрый полнеющий мужичонка-таксист, доверительно нашептывая:

— Такси недорого, куда ехать?

Потом мужичонка вдруг пристально и с удивлением посмотрел вновьприбывшему в столицу воронежцу прямо в глаза и воскликнул:

— Громов! Это ты? Ё-моё, ты чего меня-то не узнаешь что ли?

Громов вгляделся в него и с трудом, но узнал в таксисте бывшего своего одноклассника. Вспомнить же как его зовут почти после двух десятков с хвостиком прошедших лет Громов никак не мог – помнил только, что в классе они звали его Вареником. Признаться в этом радушному таксисту ему было неловко, поэтому Громов крепко пожал протянутую ему руку и сказал:

— Ну как же я тебя не помню! Мы ж десять лет в одном классе…

Таксист схватил его за рукав, потянул его к своей желтой с шашечками машине, уверяя, что довезет его за полцены. Громов, который рассчитывал добраться до нужного ему места на общественном транспорте и тем самым сэкономить, поддался таки уговорам одноклассника и сел в его машину.

— Ну, ты молодец, однако, — уважительно покачал головой Вареник, узнав, что Громов на самом деле воевал в Афгане, — герой России, это уровень! Денег-то тебе дали за это?

— А… — сказал Громов, пытаясь ответить на вопрос, но таксист снова перебил его:

— А я служил в армии тут, в Москве водителем в стройбате служил. Под дембель уже начальника штаба возил. Медалей, конечно, не имеем, как ты, но чего тут удивительного, мы ж люди простые. Это ты, Громов, всегда в нашем классе был самый крутой и во всем первый. Ты, я так понял, все так же в Воронеже и живешь?

— Да, — коротко ответил Громов, поняв, что что-то еще сказать ему не дадут.

— А сейчас в Москву тебя что привело?

— На семинар приехал, в командировку на три дня.

— М-м, — понятливо кивнул Вареник, — на семинар, значит, приехал. А чем ты вообще занимаешься по жизни занимаешься?

— В Воронежком университете права работаю преподавателем, — ответил Громов.

— А-а, доцент, значит! Интеллигенция, — покачал головой таксист. — А я вот таксую почти все двадцать с лишним лет, что мы с тобой не виделись таксую. Сначала тут в Москве в армии когда служил, возил начальника штаба, потом нашел себе девушку, влюбился, женился. Вот и живем до сих пор, двое детей у нас народилось. А у тебя как на личном фронте?

— Нормально, — немногословно ответил Громов.

Таксист удовлетворился и таким ответом своего собеседника, видимо его не слишком и интересовала судьба одноклассника, просто самому хотелось поговорить. Помолчав некоторое время, он предложил:

— Давай вечерком, может, сегодня по пиву вдарим? А как ты насчет пива вообще? Я заканчиваю часов в восемь заканчиваю. Встретимся где-то, посидим, поговорим. Ты во сколько сегодня освобождаешься?

— Не знаю как у меня день сложится, — ответил Громов, — я ведь только что с поезда. Нужно еще в гостиницу устроиться, расписание занятий узнать.

— Ну, вообще, ты не против пива?

— Вообще, не против…

Они подъехали к оживленному московскому перекрестку, где машины замедляли свое движение, следуя друг за другом почти впритык. Громов увидел, что мимо ряда машин мускулистый качок в черной футболке везет на инвалидной коляске безногого молодого парня в форме десантника российских войск и голубом помятом берете. Водители машин, проезжая мимо, подавали инвалиду кто червонец, кто два, а кто и полтинник.

— У нас в Воронеже такого нет, — хмуро произнес Громов, — чтобы ветераны войны на дороге побирались.

— Да какие это ветераны! – махнул рукой таксист. – Фуфло это все, никакие не ветераны! Вон, смотри, на обочине бандиты в иномарке стоят, «пасут» их, как баранов чабаны. Понавезли сюда инвалидов из Молдавии, Таджикистана, Украины и прочих этих СНГовых республик и делают на инвалидах деньги. В форму солдатскую мужиков одели, чтобы народ разжалобить. Ну, кто пацану, который чеченской войне ноги потерял червонец пожалеет? Ты пожалеешь?

— Нет.

— Вот и никто не жалеет, все дают. А за день у них знаешь сколько набегает? Мне, таксисту, надо месяц пахать. Но инвалидам самим из этих денег ничего не достается, они же на «братву» работают – весь ихний доход идет бандитам.

Тем временем безногий десантник лет двадцати, катясь на коляске, которую вез сопровождающий, приблизился к их машине. Лицо десантника было отрешенным и пустым, глаза не выражали ничего, смотрели куда-то в сторону, и как бы безмолвно говорили сидящим в дорогих автомобилях пассажирам – это из-за вас у меня ног нет, это такие как вы меня на эту войну отправили.

И каждый понимал, что и он сам мог запросто оказаться в этом чертовом пекле, поэтому деньги давали все. Голубой берет инвалида-десантника сидел на голове криво, на груди позвякивало три блеклых медали. Ни сам инвалид, ни его спутник ничего не говорили водителям машин, о своей судьбе не рассказывали, помощи не просили, но автомобилисты не скупясь совали деньги в окно.

— Надо дать бумажный червонец, — сказал таксист, — а то в прошлый раз я дал им мелочь, монеты, мелких купюр у меня не было. Так они меня обматерили, назвали сукой, ельцинским выродком и мелочь мне обратно в машину закинули. А я не ельцинский выродок, я бы сам этого Ельцина вместе с Горбачевым на одном суку повесил бы.

Вареник открыл окно и приготовил деньги. Тем временем его пассажир напряженно вглядывался сквозь грязное стекло такси в лицо молодого, лишенного ног парня, который приближался на своей коляске к их автомобилю. Десантника медленно подкатил сопровождающий его качок к окну их машины и таксист сунул червонец в окошко. Деньги взял качок и сунул себе в сумку, висящую на боку. Громов, не отрывая взгляда, смотрел на безногого десантника, лицо его вытянулось и побледнело.

— Эй, ты чего? – испуганно спросил таксист. – Укачало что ли?

— Павел? – не сводя глаз с инвалида, громко спросил Громов. – Павел это ты?

Таксист посмотрел на него с удивлением:

— Ты чего, Громов, его знаешь?

Но пассажир ничего не ответил, выскочил из машины. Ему было не подойти к ветерану, который находился со стороны водителя, а автомобили практически слились в одну большую реку, следуя друг за другом почти впритык, и тогда Громов громко крикнул:

— Павел!!!

Безногий десантник вздрогнул и повернул голову в ту сторону, откуда его позвали. Он посмотрел на человека, который его окликнул, но сразу же отвернулся и склонил низко-низко голову. Сопровождающий инвалида качок прищурился, недобро зыркнул на Громова и покатил коляску дальше.

— Погодите, — закричал Громов, перепрыгнул через капот такси и бросился за инвалидом.

— Чего тебе надо, мужик? – обернулся к нему качок, говоря с сильным акцентом, когда Громов подбежал поближе.

— Мне нужно поговорить с этим парнем, с Павлом, — волнуясь, произнес Громов и причел перед коляской на колени, — всего несколько минут. Я только спрошу его…

Безногий отвернул голову от Громова, словно не желая, чтобы тот его узнавал.

— Павел, это ты? Я не ошибся? – спрашивал Громов, заглядывая десантнику в лицо.

— Мужик, ты ошибся, — грубо сказал сопровождающий, загораживая десантника от Громова, — это никакой не Павел, уходи. Не мешай нам работать.

Он попытался объехать Громова, но тот снова преградил инвалидной коляске дорогу.

— Я не с вами разговариваю, молодой человек, — резко сказал он качку, — дайте мне пять минут поговорить…

— Эй, Громов, поехали, поехали, — окликнул его таксист из машины, — ты чего себе приключений хочешь поиметь на свою задницу поиметь?

— Ты борзый, мужик, — прищурясь, произнес качок и сплюнул длинную слюну на асфальт, — Санек, скажи ему, что ты не Павел, чтобы он отстал.

Сопровождающий, разговаривая с Громовым, то и дело поглядывал на автомобиль, в котором сидела «братва», сигнализируя им, что на перекрестке сложилась неординарная ситуация. Но «братки» покидать свою машину не спешили.

— Я не Павел, — глухо произнес инвалид, — я Саня…

Но Громов узнал его голос и у него не осталось сомнений, что он не ошибся.

— Паша, как ты здесь оказался? – спросил Громов, схватив его за плечи и сидя перед ним. – Почему ты без ног?

Павел ничего не отвечал, из его глаз непроизвольно градом покатились непрошеные слезы. Он схватился руками за колеса, пытаясь уехать, но Громов его не отпускал. И тогда качок пнул сидящего на корточках Громова ногой прямо в грудь. Громов не удержался и сел прямо на асфальт. Таксист схватился за голову и громко выругался. Сзади уже сигналили во всю мощь машины, которым остановившееся такси мешало проехать дальше.

— Мужик, давай, вали отсюда или тебе будет хреново, понял? – угрожающе произнес качок в сторону Громова, поигрывая мускулами.

— Я только хотел узнать… — пробормотал Громов, вставая и отряхивая испачканные брюки.

Качок, чувствуя, что мужик побаивается его, стал надвигаться, как скала, намереваясь двинуть ему еще раз. Он уже даже замахнулся, чтобы ударить, но вдруг Громов резко разогнулся и носком ботинка врезал качку прямо в пах, а потом несколькими резкими ударами кулаков в лицо свалил его на землю. Ошарашенный стремительной атакой сопровождающий растянулся на асфальте, как прямая кишка и завыл от боли. Громов тем временем опять бросился к уезжающему инвалиду, присел перед ним, схватил его за руки.

— Павел, ну почему ты молчишь? – снова обратился Громов к десантнику. – Это же я, ты что меня не узнаешь? Ну скажи что-нибудь!

Безногий десантник вырвал свои руки из ладоней Громова, развернулся, схватился за колеса коляски и поспешил уехать. В это время из иномарки, припаркованной возле перекрестка, выскочили четверо коротко стриженных крепких парней, вооруженных резиновыми дубинками и кинулись к Громову.

Таксист завопил Громову что есть мочи:

— Давай сюда! Тебя же сейчас убьют насмерть тебя!

Громов увидел четырех вооруженных бандитов, понял, что силы слишком неравны, чтобы ему попытаться вступить с ними в схватку и бросился к машине Вареника. Но такси было зажато в пробке и уехать с места происшествия им не было никакой возможности.

— Бля, мне сейчас машину разобьют!!! – занервничал, ерзая на месте, таксист, когда Громов залез в автомобиль. — Ну, на хрена ты ввязывался в драку? На хрена, а? Кто такой этот Павел? Че ты вообще?

— Павел — это мой сын, — коротко ответил Громов.

— Какой сын? Какой сын? Что ты вообще городишь? – крутил головой таксист. – Нас сейчас порвут на кусочки порвут!

Громов, следя глазами за бегущими к ним между машинами бандитами с недобрыми намерениями, быстро выскочил из такси, чтобы не подвергать опасности своего пугливого одноклассника и его автомобиль, а сам пошел бандитам навстречу.

— Ты куда, ты чего самоубийца? Стой! – закричал таксист, но сам выйти из машины не рискнул, а лишь быстро закрыл окно.

Уверенность и спокойствие, с которым шел Громов, пошатнула первоначальное решение бандитов с налету «порвать» и раскатать по асфальту мужика, который ни с того, ни с сего привязался к их инвалиду и избил его сопровождающего. Ведь в Москве никогда не знаешь на кого нарвешься.

А вдруг этот, на первый взгляд ничем не примечательный мужик, какой-нибудь бандитский авторитет или мент, полковник какой-нибудь? Эта «светлая» мысль забрезжила в мозгу основного из бандитов — худощавого невысокого парня лет двадцати пяти с лицом испещренным шрамами так, как будто он участвовал в собачьих боях в качестве собаки. Движением руки он остановил троих своих корешей, с нетерпением поигрывающих дубинами и спросил:

— Ты че, в натуре, парашник, смерти ищешь? Тебя сразу «уронить» или как?

— Мне нужно было всего несколько минут, чтобы поговорить вон с тем инвалидом, — сказал Громов, обращаясь к главному – «Резаному», как он назвал его про себя, — но ваш парень первым ударил меня.

— Ты кто такой по жизни? – заскрипел зубами бандит. – Тебе «нужно»? Мне насрать, что тебе нужно! Ты моего друга ударил, понял? Ветерана чеченской войны ты ударил, гнида!

Бандит «Резаный» по примирительному тону разговора стоящего перед ним Громова и по характерной для воронежского говора «гыкающей» букве «г» сразу понял, что этот мужик вовсе никакой не бандитский авторитет и не полковник, и вообще не москвич, а приезжий и опасаться его вообще нечего. И тогда по знаку Резаного бандиты скопом бросились на Громова.

Громов успел только одного кинуть через себя, а второму пнуть под коленку и срубить локтем. Но бандитов было четверо и их удары дубинами были слишком болезненны, чтобы безоружный Громов мог им противостоять. Таксист в машине нервничал, поглядывая по сторонам, но выйти из машины и помочь Громову не рискнул.

Не дай бог бандиты рассердятся и тогда разобьют ему своими дубинами автомобиль. Лишаться машины-кормилицы ему не хотелось, поэтому он зажмурился, пригнулся к рулю и втянул голову в плечи. Из других машин водители с интересом наблюдали за потасовкой, но никто не вмешивался. Закончив бить Громова по знаку Резаного, который стоял в стороне, бандиты бросили его на обочине дороги, развернулись и пошли обратно в свою иномарку. Отойдя шагов на пять Резаный обернулся и сказал ему с усмешкой:

— Увижу здесь еще раз, говорю, живым не уйдешь!

Произнося слово «говорю», Резаный намеренно произнес «г» гыкающим, чтобы поддразнить Громова. Затем он повернулся и вразвалочку пошел к своей машине. Таксист выскочил на дорогу, помог Громову подняться, подхватил его под руку и потащил к себе в автомобиль. Громов брел пошатываясь и вытирая рукавом рубашки кровь, текущую из разбитого носа. Таксист усадил его в машину, сел сам, дрожащими руками переключил скорость и тронулся с места.

— Где-то ведь был у меня платок, — рассеянно пробормотал Громов, шаря по карманам костюма, — кровь утереть.

Он нашел его во внутреннем кармане и приложил к разбитому носу. Вареник старался побыстрее уехать с места происшествия, но чтобы сделать это, ему пришлось заехать, резко повернуть, петляя между машинами, выскочить из пробки на тротуар, при этом нарушив дюжину дорожных правил. Но, по крайней мере, уже через пять минут они были далеко от перекрестка.

— Фу, кажись, оторвались, — с облегчением вздохнул таксист, пристраиваясь в ряд движущихся по проспекту машин.

— За нами никто и не гнался, — сказал Громов.

Вареник нахмурился.

— Может быть, у вас, «героев России», и принято с бандосами на улицах драться принято. Но нам, мирным таксистам лишние передряги совсем не нужны, — сказал он, — они мою машину запомнили, могут найти и на «счетчик поставить», если запомнили. С московскими бандитами лучше не связываться, они звери, им убить человека, что два пальца об асфальт! Вот ты через три дня уедешь в свой Воронеж, а мне здесь, в Москве работать и по этому перекрестку ездить! Поэтому мне лично, не до шуток!!!

— Мне тоже не до шуток, — тихо произнес Громов, — там сын мой остался и он без ног…

— Какой сын? Какой сын? Ты чего? Я ничего не пойму! Откуда твой сын тут взялся? Ты толком можешь рассказать?

— Это долго рассказывать…

— А может быть, ты обознался? Десантник этот безногий, он же тебе сказал тебе, что он не Павел, а Саня. Обознался ты!

— Нет, я не обознался, — уверенно сказал Громов, — я не мог обознаться. Это мой сын Павел, а никакой не Саня!

— Погоди, не части, — сказал Вареник и предложил, — давай-ка остановимся вот тут на обочине остановимся и ты мне расскажешь. Я дам как раз тебе аптечку дам, ты себя в порядок приведешь. А то ты сейчас похож на бомжа какого-нибудь, а не на преподавателя университета.

Громов кивнул и непроизвольно сморщился от сильной боли в шее, по которой «хорошо» попало бандитской дубиной. Все тело его ныло, на лице проявлялись синеющие кровоподтеки, костюм был испачкан и порван. Ехать в таком непрезентабельном виде на семинар преподавателей высших учебных заведений Громову показалось невозможным. Таксист достал из бардачка аптечку, протянул ее своему избитому пассажиру и сказал:

— Ну, что, давай, рассказывай про сына. Только с самого начала рассказывай!

Громов открыл аптечку, увидел внутри нее права одноклассника и сразу же вспомнил как его зовут – Толик Варенников. Конечно, неудивительно, что он сразу и не вспомнил его имя и фамилию, даже вспомнив кличку — Толик в их классе был фигурой не выдающейся, такой тихий троечник, который вечно возился со своим папашей в гараже, разбирая и собирая старенький «Москвич».

Друзьями они никогда не были, но все равно занятно было встретить через столько лет в шумной и огромной Москве своего воронежского одноклассника.

2. Павел

— Сначала, Толик, дело было так, — начал свой рассказ таксисту Громов, обрабатывая рассеченную бровь и губу ваткой смоченной в перекиси водорода, — я сразу после окончания летного военного училища в Афганистан попал служить.

— А так ты летчик? – удивился Толик. – А я думал ты спецназовец какой-нибудь, судя по тому как ты здоровому приложил и потом от бандитов отбивался.

— Нет, я летчик, — сказал Громов, — а вообще я рукопашным боем занимаюсь в качестве хобби. Иногда помогает. Так вот, я когда училище закончил, то сразу же написал рапорт — прошу, мол, направить меня как отличника боевой и политической подготовки в горячую точку. Тогда все писали, но не всех отправляли. А меня направили. В Афганистан. Не успел я в Афгане еще как следует пороху понюхать, присмотреться не успел, даже ни разу еще за штурвалом не сидел, как вдруг однажды меня ранило тяжело и по-глупому. Ранило, даже не на летном задании, а при передвижении в колонне, когда мы с одного аэродрома на другой переезжали. Духи на нас напали, я отстреливался и меня очередью автоматной прошило. Но это детали, которые к Павлу отношения не имеют.

— Ничего себе детали, — покрутил головой Толик, — могли бы и убить.

— Могли бы, — согласился Громов, — но я, как видишь, жив остался, наши вертушки тогда подоспели на помощь и попал я в Душанбе в госпиталь. А там была медсестра русская женщина Екатерина Берестова. Не то, чтобы очень красивая, так себе, но и не страшная, правда, старше меня на десять лет. А я молодой еще парень был, кровь играла. И вот как-то так получилось, что закрутился у нас бурный роман. Сам понимаешь, цветы, поцелуи, прогулки под луной. Я по молодости этому роману значения-то не придал, выздоровел, уехал обратно в часть и стал служить себе дальше, даже не вспоминая о Катерине. И она меня письмами не тревожила.

— Да, они такие медсестры в госпитале, — вставил Толик, — ты уехал, другой приехал…

— Нет, Катерина не такая была, — покачал головой Громов, — ты слушай дальше, не перебивай.

— Ага, — согласился Толик.

— И вот я служу дальше, не тужу, летаю, — продолжил Громов, — и как-то уже через год после того как я из госпиталя вернулся, возвращается оттуда же один наш прапорщик из полка. Он и во время моего первого ранения со мной в палате лежал. Человек такой интересный — его то ранит, то контузит, то сам упадет. Полслужбы своей пролежал в госпитале. Так вот, он возвращается и говорит, мол, а у тебя, лейтенант, в Душанбе сын растет. Я думаю, что шутит он надо мной, чуть не врезал ему сгоряча за такие шутки. А он мне говорит, мол, помнишь медсестру Катерину? Я говорю, помню, конечно. А он мне и говорит – вот, она и родила тебе сына, назвала Павлик, вылитый ты. Я не поверил сначала в это все, думал он меня разыгрывает, но в отпуске к ней заехал, говорю, мол, сына хочу увидеть. А она мне говорит, я Павлика для себя родила, ты ни мне, ни ему не нужен, уезжай! А я, знаешь, честно, тогда был очень счастлив, что у меня сын появился. Жизнь-то наша в Афгане дешевле песка – сегодня ты есть, а завтра ты уже груз «двести».

— Чего-чего? – переспросил Толик. – Какой груз?

— Это так цинковые гробы называют, — пояснил Громов, — груз «двести». И я стал за сына бороться, все-таки убедил Катерину, что ребенку нужен отец. Жить с ней я, конечно, не собирался, потому что она старше меня была, но дело даже не в этом было — как-то у нас ней все быстро закрутилось и так же быстро погасло. И вот с тех пор я, пока в Афгане служил, каждый отпуск обязательно ездил к Павлику. А потом случился этот развал Союза, я в Воронеж служить перебрался, а Таджикистан стал другим государством. Ездить стало просто трудно из-за отсутствия финансов. На одни билеты туда-обратно год нужно было работать, а у меня новая семья появилась – жена, дочь. Тоже нужно было как-то обустраиваться, кормиться, времена, сам помнишь какие были – все по талонам.

— Да, дерьмовые времена, — согласился Толик, — но и сейчас не лучше.

— Катерина с сыном, когда Павлу семь лет исполнилось, переехала из Душанбе в город Худжанд, такой есть на севере Таджикистана, — продолжил Громов, — я в этом Худжанде не был ни разу, не смог выбраться. Поэтому сына своего я около десяти лет живьем не видел, только на фотографиях. Но мы с Павлом переписывались, он мне свои фотографии каждый год посылал. Да ты посмотри, у меня есть с собой его последнее фото, сделанное два года назад в Худжанде!

Громов полез в нагрудный карман пиджака, вытащил свой паспорт и показал Толику фотографию парня лет семнадцати и белокурой очень красивой девушки, сидящих возле ящиков с абрикосами.

— Ну, посмотри, Толик, внимательно, это же Павел там на перекрестке был в инвалидной коляске, я же не мог обознаться? — спросил Громов.

— Вроде похож, — пожал плечами таксист, рассматривая фотографию, — а вроде и нет. Но фиг его знает, я же не вглядывался пристально в этого инвалида. А это что за девушка блондинка рядом с ним?

— Это его невеста Алёна. Они после школы собирались пожениться.

— Симпатичная девчонка. Повезло твоему сыну. А поновее фотографии у тебя что ли нет?

— Поновее нет, — ответил Громов, — я потерял с Павлом связь два года назад. Однажды вдруг их телефон замолчал, а письма мои к Павлу стали назад возвращаться. Я запрос делал, но без толку – там же другое государство – ни ответа, ни привета. Куда они пропали с матерью, я не знаю до сих пор.

— Не ездил?

— Нет, — помотал головой Громов, — времени не было…

— Да-а, — протянул Толик, — так ты что, насчет того, что сын твой ноги потерял, выходит и не знал?

— Откуда я мог об этом знать? – пожал плечами Громов. — Когда мы с Павлом еще общались, он с ногами был и все было нормально. А видимо что-то плохое случилось с ним потом. Из-за этого, скорее всего, наша с ним связь и прервалась. Но что случилось? Почему он мне ничего не сообщил? Все это я и хочу выяснить. Как он в Москве оказался? Где он ноги потерял? Что с его матерью стало? Вопросов много, ответов нет…

— Да-а, — протяжно выдохнул Толик.

— Павлу девятнадцать лет должно в этом году исполниться, — сказал Громов, — я думал два года назад, что когда сын школу закончит и я его к себе в Воронеж заберу, на работу устрою куда-нибудь. А он свою мать Катерину не захотел одну в Худжанде бросать. Говорил, что только с ней в Россию приедет, не бросит в Таджикистане. Нормальное решение принял, как настоящий мужчина, я был с ним согласен. Но потом вдруг связь прервалась, два года я ничего о нем не знал и вот сегодня увидел без ног, в инвалидном кресле, просящего подаяния…

— А может это не твой сын, — предположил Толик, — почему он не признал тебя, отвернулся?

— Они могли запугать его, — предположил Громов, пряча фотографию сына и его невесты обратно в карман.

— Может быть и такое, я не знаю, — сказал Толик и взглянул на часы, — это ж бандиты, для них человек хуже собаки. Ты извини, конечно, Громов, пора бы нам с тобой ехать дальше. Мне нужно работать, таксовать, сам понимаешь, семья, дети пищат – есть просят.

— Да, я понимаю, — кивнул Громов, — поехали в гостиницу. Пока я устроюсь, пока приведу себя в порядок, да надо все-таки идти на семинар.

— С таким лицом? – покосился Толик на синяки Громова.

— А что делать, не пропускать же занятия? Университет же все оплатил. Если спросят меня на семинаре откуда синяки на лице, скажу, что в поезде с полки упал.

— Ну-ну, — хмыкнул Толик и выехал на трассу.

Доехали до гостиницы, где у Громова был забронирован номер. Громов вытащил из кармана портмоне, достал деньги.

— Ладно тебе, давай мне, как договорились, только половину от стоимости проезда, — великодушно предложил Толик, — как однокласснику и земляку тебе скидка пятьдесят процентов. В другие времена подвез бы даром, да сам понимаешь – «каменные джунгли», волчьи законы.

— Я понимаю, — ответил Громов и протянул таксисту деньги.

— Пригласил бы к себе погостить, да у нас двухкомнатная квартира, а нас четверо, — продолжил Толик, — некуда зад прислонить.

— Ничего, я и в гостинице перекантуюсь, — сказал Громов.

— Вот мой номер телефона, — начиркал Толик на листке в блокноте, — если что звони.

— Хорошо, — пообещал Громов и взял у Толика бумажку.

— С тобой поговоришь, как дома побываешь, — улыбнулся Толян.

— Что, сильно «гыкаю»? – спросил Громов, вспомнив как Резаный передразнил его.

— Не сильно, но заметно, — ответил таксист, — я вот тут двадцать лет с лишним живу, а как от матери из Воронежа приезжаю, так жена хохочет когда я говорю. Привычка.

Громов улыбнулся, повернулся и пошел в гостиницу. Он подошел ко входу, открыл большую стеклянную дверь и вошел внутрь. Мельком глянул на себя в зеркало. В грязном истоптанном бандитскими кроссовками костюме, с надорванным рукавом и вмазанной кровью рубашке он походил на сбежавшего рецидивиста, но никак не на преподавателя Воронежского университета. Девушка администратор это заметила и спросила его, оформляя в гостиницу:

— С вами что-то случилось?

— В метро у вас тут давка, — ответил Громов, взял ключ и пошел в свой номер.

3. Бандиты-милиция

Но на семинар он не поехал. Сбросив с себя испорченный костюм, Громов переоделся в джинсы, легкую куртку, вышел из гостиницы мимо взглянувшей на него с подозрением администраторши и пошел на метро. Уже через сорок минут он добрался до того самого перекрестка, где видел Павла. Бандиты в иномарке по-прежнему скучали, наблюдая за тем как работают их «подопечные», но Павла Громов теперь нигде не увидел. Он подошел к бандитскому автомобилю, остановился напротив. Резаный, увидев его, удивился, куря в открытое окно.

— Ты, че, мужик, камикадзе? – спросил он. – Я же тебе сказал здесь больше не появляться!

— Поговорить надо, — ответил Громов.

— Неугомонный какой-то, — презрительно сказал Резаный, обращаясь к своим корешам, — смерти ищет. Баклан, чего тебе мало досталось?

— Мне нужно пять минут переговорить с тем парнем, безногим десантником, — сказал Громов, — я вам заплачу.

— Сколько? – с деланным безразличием спросил Резаный.

— А сколько нужно?

— Штуку, — ответил бандит.

— Тысячу рублей за пять минут? – удивился Громов.

— Тысячу баксов, баран! – заржал Резаный, а с ним и все его друганы. – За штуку рублей ты можешь меня в задницу поцеловать!

— Это нереальная цена, — сказал Громов.

— Ну, нереальная, так и вали отсюда! – заскрипел зубами Резаный.

— Где сейчас Павел? – спросил Громов. – Почему его здесь нет?

— Какой Павел? – рассердился Резаный. – Мужик, ты меня достал уже крепко. Мне лень вставать, выходить из машины, но я сейчас себя пересилю, встану и тогда ты уже вряд ли сам сможешь сам отсюда уйти. Тебя унесут, если найдут.

Громова внутри заколотило, ему захотелось схватить Резаного за лацканы модной куртки, вытащить наружу и надавать хорошенько по его рубцеватой морде, но Громов сдержался. Он старался не выходить из себя, хранить спокойствие и снова предпринял попытку договориться по-хорошему.

— Этот инвалид, Павел, это мой сын, — объяснил он Резаному, надеясь, что у того под стриженой макушкой осталась хоть капля человечности и сострадания, — я не видел его два года, я ничего не знал о нем и вот случайно встретил его здесь на вашем перекрестке, просящим подаяние. Мне нужно убедиться, что этот безногий десантник действительно Павел, ведь я искал его все эти годы, но не мог найти…

— Тебе же сказали, что никакой это не Павел! Ты обознался, дядя! – процедил сквозь зубы Резаный. – Иди отсюда по быстрому и ищи своих детей подальше от этого места. Вот эти се «обрубки» в инвалидных креслах, это не люди, это наши «лошадки», они работают на нас. У них нет имен, у них нет прошлого, нет папы, нет мамы, нет никакой родни, кроме нас. Мы им и семья и школа. Меня, мужик, не волнуют твои проблемы, мне они просто до фени. Найдешь штуку баксов, приходи, приноси «бабки», я разрешу тебе перекинуться с твоим «обрубком» парой слов. А если бабок нет, то больше не светись здесь. Иначе разговор у нас с тобой будет другим, понял?

— Понял, — ответил Громов.

Его попытка договориться с бандитами по-хорошему была пустой тратой времени. Громову стало ясно, что он ничего не добьется таким вот образом.

У него было с собой как раз чуть больше тысячи долларов – Громов надумал купить в Москве недорогой ноутбук, но не платить же столько денег бандитам за возможность поговорить с Павлом всего пять минут.

Но пока никаких других идей у Громова в голове не возникло. Он повернулся и пошел к метро. У метро остановился, прислонился к стене, достал фото Павла и еще раз внимательно вгляделся в него.

Вероятность того, что он обознался, конечно, была, но узнать точно Павел это или нет, можно было только поговорив с ним лично. Громов еще раз всмотрелся в фотографию сына, потом перелистнул ее и посмотрел на еще одну фотокарточку, которую всегда возил с собой так же, как и фото сына. На другом снимке были запечатлены красивая женщина лет тридцати и смеющаяся маленькая девочка. Это были жена Громова Мария и любимая пятилетняя доченька Иринка.

Громов сам непроизвольно улыбнулся глядя на их счастливые, улыбающиеся лица, полюбовался ими еще минутку, затем перелистнул и эту фотографию. На третьем фотоснимке Громов стоял посредине компании двоих своих друзей – Сани Лисицына и Андрея Ежова — ветеранов из общества «Братство», которое Громов возглавлял в родном Воронеже.

Нетрудно догадаться как называли друг друга три боевых товарища. Само собой не иначе как – Гром, Лиса и Ёж. И хотя служили они в Афганистане в разных частях и в разное время, но то, что они прошли там, на войне, сдружило их крепче суперклея и в мирное время.

Громов подумал о том, что если бы Лиса и Ёж были с ним сегодня на перекрестке, то бандитам Резанного пришлось бы несладко – втроем с Лисой и Ежом раскидали бы они всю эту банду, как щенков и забрали бы с собой Павла. Но боевые товарищи сейчас были далеко и Громову самому нужно было найти выход из сложившейся ситуации. Громов засунул фотографии во внутренний карман куртки и собрался пойти в метро, чтобы все-таки съездить отметиться на семинаре.

Но вдруг дорогу к метро ему преградили два унылых скучающих милиционера.

— Сержант Коцуба, — представился один, приложив скрюченную ладонь к козырьку форменной фуражки, — ваши документы.

Громов полез в карман, достал и протянул представителям власти свой паспорт.

— Так-так, — сказал сержант, листая документ, — прописка Воронежская. Регистрации нет. Что делаем в столице?

— Приехал на семинар, — ответил Громов, — сегодня.

Сержант Коцуба покосился на его помятое лицо и спросил:

— А где билет?

Громов полез в карман и вспомнил, что билет-то он оставил в костюме.

— Билет остался в другом костюме, — сказал он.

— В другом костюме остался, — издевательским тоном повторил Коцуба, перелистывая странички паспорта, — а где же этот другой костюм «остался»?

— В гостинице, — ответил Громов.

Но вероятно, Коцуба ему не поверил.

— Ну, что, все ясно, — очень громким голосом обратился он к своему напарнику, словно тот был тугоухим, — регистрации у гражданина нет, билета нет, морда побитая. Сразу видно – террорист. Придется ему пройтись с нами для выяснения.

— У меня квиток об оплате гостиничного номера есть, — сказал Громов, не желая никуда проходиться.

Он полез в карман, но обнаружил, что и квиток тоже остался в пиджаке. А пиджак в гостинице. И тогда сержант многозначительно усмехнулся и медленно похлопал паспортом Громова о свою ладонь, не спеша убирать документы и тем самым намекая, что диалог еще может быть продолжен, если задержанный не поскупится на презент.

Но Громов и не думал о «презенте», у него в голове в данный момент витали совсем другие мысли и он вдруг понял, что ему сейчас нужно делать. Конечно же – «моя милиция меня бережет»! Как он сразу не подумал обратиться в милицию? Стражи закона помогут ему освободить Павла. Громов решил, что он пойдет сейчас вместе с Коцубой и его тугоухим напарником в отделение и напишет заявление о том, что его сына бандиты заставляют просить милостыню.

— Хорошо, давайте пройдем в отделение, — согласился Громов, к большому разочарованию сержанта Коцубы и его напарника.

Дежурный в отделении, куда доставили Громова, задавал ему в точности те же вопросы, что и сержант на улице. В той же последовательности, но прибавил еще и то, что террористы, оказывается, тоже могут жить в гостинице, как и Громов, а удостоверение президента Воронежского клуба ветеранов малых и локальных войн «Братство» можно и подделать. Некоторое время потребовалось чтобы установить личность Громова, после чего его решено было отпустить на все четыре стороны.

— Я вообще-то сам к вам шел, — сказал Громов дежурному, не спеша уходить.

Тот вскинул брови и исподлобья взглянул на задержанного.

— У меня тут случилась такая неприятная ситуация, — начал Громов и вкратце пересказал милиционеру все то, что уже рассказывал сегодня Толику, не забыв описать и то как его избили бандиты на перекрестке.

— Так чего же вы от нас-то хотите? – спросил дежурный. – Чтобы мы поехали и их всех там арестовали? А свидетели у вас есть, что вас избили, как вы выражаетесь, «бандиты»?

— А откуда по-вашему у меня синяки и ссадины на лице?

— Мне почем знать откуда у вас синяки, — ответил милиционер, — может вы с полки упали, когда из своего Воронежа ехали.

— Я не хочу, чтобы вы никого арестовывали, — сказал Громов, — мне нужно только поговорить со своим сыном, связь с которым я потерял два года назад и теперь вот увидел его в Москве без ног, просящего милостыню.

— Вы уверены что этот инвалид ваш сын? – лениво спросил дежурный.

— В том-то и дело, что стопроцентно не уверен, — ответил Громов, — поэтому я и хочу с ним поговорить и все как следует выяснить. Но мне не дают даже приблизиться к моему сыну даже на метр.

— Кто вам не дает приблизиться?

— Бандиты ваши местные, на которых инвалиды работают!

— Бандиты? – неподдельно удивился милиционер. – Первый раз об этом слышу. Да, я знаю, что эти ветераны с физическими «дефектами» просят людей им помочь чем могут и мы на это смотрим сквозь пальцы, потому что кто им еще поможет, если не добрые люди? Наше государство об этих парнях не заботится. И там нет никаких бандитов. Просто их же боевые товарищи защищают инвалидов от нападок всяких подонков.

Сказав это, дежурный в упор посмотрел на Громова, очевидно подспудно намекая, что «всякий подонок» это и есть Громов. Но Громов на его слова никак не среагировал. И тогда милиционер нравоучительно продолжил:

— Возможно, они вас не так поняли и поэтому вам досталось на орехи. Сами понимаете, раз тоже воевали в Афганистане, у ветеранов психика нарушена, контузии опять же.

— У меня психика не нарушена, — терпеливо поведал Громов.

— У вас не нарушена, а у них нарушена! – твердо заявил дежурный.

— Хорошо, я согласен с вами, пусть нарушена, — кивнул Громов, — но я не понял, вы мне поможете или нет?

— В чем?

— В том, чтобы проехать со мной до того перекрестка, где инвалиды просят подаяния, чтобы я мог поговорить со своим сыном.

— А кто вам не дает с ним поговорить?

— Но я же вам только что рассказывал.

Дежурный нахмурился, отрываясь от журнала, в котором что-то писал.

— И что это вы думаете, у милиции есть возможность разъезжать по Москве на служебной машине, чтобы устраивать свидания родственников? – спросил он. — Вы что, не видите, что у меня в отделении сидят проститутки, бандиты, взяточники и наркоманы?

— Вижу, — согласился Громов.

— У меня тут не передача «Жду тебя», — продолжил хмуро бубнить дежурный, — свидания устраивать для всех и каждого. Допустим, я вот с вами машину отправлю – а вдруг срочно будет труп и все машины заняты?

— Будет вам труп, если вы мне не поможете, — пообещал ему Громов, — или мой труп, или кого-нибудь из этих «боевых товарищей».

— Но-но! — встрепенулся дежурный. – Ты это тут давай мне без того самого! Без угроз! А-то засажу за решетку на фиг! Ладно! Освободится машина, я скажу наряду, чтобы с тобой съездили. И чтоб без глупостей мне!

— Хорошо, — пообещал Громов.

Он прождал машину два часа, но все-таки дождался. Старший наряда долговязый худой старшина осмотрел с ног до головы Громова и спросил:

— А че вообще-то за дела?

— Сын мой там инвалид просит подаяние, — кратко пояснил уставший за сегодняшний день от объяснений Громов.

— Поздновато ты, папаша, спохватился, — сказал старшина, зевая, — раньше надо было сына воспитывать. Ну, поехали, глянем что за сын.

На место они приехали быстро. Милицейский «козелок» подъехал вплотную к бандитской иномарке старшина вышел первым, за ним крепыш по званию рядовой с лицом деревянного шкафа, а потом уже Громов. Бандиты на своем «лежбище», заметив прибывшую милицию, засуетились и тоже вылезли из машины. Громов увидел невдалеке и Павла, его катил вдоль ряда машин все тот же качок с синяком под глазом, который ему поставил Громов. Старшина вразвалочку подошел к Резаному и, глядя поверх его головы, произнес:

— Пусть подкатят сюда вон того десантника безногого. Проверить хочу его документы.

Резаный, мельком взглянув на Громова, усмехнулся и сказал:

— Да без проблем, начальник. Это герой Чеченских событий Саня Иванов. Ноги потерял в битве за Моздок. Подорвался на мине.

Он махнул рукой сопровождающему Павла качку и тот подкатил инвалида к наряду милиции. Громов заметил, что Павел либо сильно пьян, либо обколот наркотиками. Голова его покачивалась, а взгляд был бессмысленным. Резаный подошел к Павлу, залез в нагрудный карман его кителя, вытащил оттуда паспорт и протянул его старшине. Милиционер лениво полистал паспорт и вернул его Резаному.

— Все в порядке, — сказал старшина, — Александр Иванов его зовут. А ты как мне говорил? – обратился он к Громову.

— Павел Берестов его должны звать, — ответил Громов, — Павел, не Александр.

— Ты ошибся, — сказал старшина, — это не Павел.

Резаный торжествующе усмехнулся.

— А мне можно глянуть паспорт, — попросил Громов.

— А ты что мне не доверяешь? – злобно зыркнул из-под фуражки милиционер, поправляя козырек дубинкой. — Ты вроде поговорить с ним хотел, так говори.

Громов подошел к Павлу и тронул его за плечо. Тот посмотрел на него взглядом невидящих глаз и дыхнул алкоголем.

— Паша, — позвал Громов, — это я твой отец. Ты узнаешь меня?

Инвалид глупо улыбнулся, но ничего не ответил. Глаза его закатывались за веки.

— Он пьян, — сказал Громов, — или накачан наркотиками.

— А чего ты хотел? – с деланной злостью спросил Резаный. – Ветеран не может выпить что ли? У него может быть душа болит! Герой чеченской войны должен побираться на дороге, как нищий! Вообще, что ты к нему привязался? Милицию сюда притащил!

— Вы его специально накачали водкой, — со злостью сказал Громов Резаному, надвигаясь на него и сжав кулаки, — чтобы он не смог ничего сказать.

— Ладно, поехали, — преградил дубинкой старшина, дорогу Громову, — время чаю попить.

Громов остановился.

— Ты все выяснил, что хотел? – спросил старшина.

— Да, — ответил Громов.

На самом деле он ничего не выяснил.

— Мы больше не нужны? – уточнил старшина.

— Не нужны, — ответил Громов.

Старшина, насвистывая, повернулся кругом и пошел к своей машине, рядовой засеменил за ним, бандиты залезли в иномарку, качок, сопровождающий Павла, моментально развернул инвалида в коляске и вернулся на «рабочее» место. Громов остался стоять на обочине, а из-за тонированного стекла бандитской машины на него таращился с усмешкой Резаный.

Громов повернулся и пошел к метро. После этого спектакля ему стало стопроцентно ясно, что инвалид в форме десантника – его сын Павел. И еще ему стало понятно, что милиция тоже «кормится» с этого нехитрого нищенского «промысла», иначе почему старшина не дал ему посмотреть паспорт «фальшивого» Александра Иванова? Не иначе и дежурный по отделению предупредил бандитов о том, что Громов приедет за своим сыном с нарядом милиции, иначе зачем им было до такого скотского состояния накачивать Павла водкой?

Громов понял, что на милицию ему в этом случае рассчитывать не стоит. Ему вообще не на кого рассчитывать в этом городе, кроме себя. Он решил во чтоб это ни стало вытащить Павла из унизительного рабства. Он пока не знал как это удастся ему сделать, но впереди была ночь и было время все обдумать.

4. Рабское место

Рано утром Громова разбудил рев мотора мотоцикла, доносящийся с улицы. Громов выглянул в окно своего гостиничного номера и увидел парня лет шестнадцати, в рокерской униформе, который пытался завести старый мотоцикл «Урал», то и дело матерясь и пиная его по колесам. Громов быстро оделся, вышел из гостиницы и подошел к парню.

— Что, не заводится «железный конь»? – спросил он.

Парень искоса осмотрел Громова, матюгнулся и сплюнул сквозь зубы.

— Старый, блин, как говно мамонта этот «железный конь», — ответил парень, — батя «подарок» сделал на день рождения – жмот лысый, откопал у кого-то в гараже этого динозавра.

— У меня такой же был лет двадцать назад, — сказал Громов, — ничего машина была, боевая. Я ее по болтикам и винтикам разбирал и собирал. Бывало, сядешь, газанешь на полную, проедешься с ветерком по поселку – все девчонки твои.

— Ага, — усмехнулся парень, — пять минут позора и на работе. Когда это было? Тогда про «Харлей-Дэвидсон» никто ничего не знал и не слыхал. А теперь мне на этом «Усрале» ездить – только позориться!

— А сдай мне его в аренду на неделю, — предложил Громов, — я его тебе до вечера переберу, починю, так, что он будет, как ракета летать и денег еще приплачу.

— А зачем вам мотоцикл? – удивился парень. – В вашем возрасте машину надо иметь.

— Машина-то есть, — ответил Громов, — но далеко, в Воронеже. Я же ведь в гостинице этой живу. Мне всего-то на пару-тройку дней и нужен мотоцикл.

— Вы ездить-то на нем умеете? – поинтересовался парень. – А-то разобьете мне его в лепешку, что я потом отцу скажу?

— Когда-то давно я занимал первые места в областных соревнованиях по мотокроссу, — ответил Громов, — с тех пор я, правда, больше не садился за руль мотоцикла. Но опыт, как говорится, остается с тобой.

— Опыт не пропьешь, — поправил парень.

— Точно, — согласился Громов.

— А сколько заплатите мне за аренду мотоцикла? – поинтересовался парень.

— Сколько хочешь?

— Долларов триста, — сказал парень.

— Много, — помотал головой Громов.

Сторговались на ста пятидесяти и еще шлем сторговал себе Громов в придачу — крутой мотоциклетный, похожий на космический. В этом шлеме за черным стеклом бандиты его не узнают и это было для Громова очень важно, потому что он решил провернуть операцию, которая пришла ему в голову, когда он увидел этот мотоцикл.

— Есть место, где можно мотоцикл перебрать? – спросил Громов. – Не на улице же этим заниматься. И инструменты нужны.

— У другана гараж тут недалеко, — ответил парень, — у него там тоже мотоцикл стоит, все, что нужно есть. Можно к нему попроситься. Только ящик пива придется купить, типа, за аренду.

— За твой счет, — сказал громов.

— Нет, за ваш, — возразил парень.

После недолгих пререканий сторговались напополам купить ящик пива и потащили «Урал» к гаражу, чтобы заняться его ремонтом.

Этим же вечером мимо того самого перекрестка, где просили подаяния инвалиды в форме, на мотоцикле «Урал» проехал рокер в космическом шлеме. Никто из бандитов не узнал в нем вчерашнего забияку Громова. Мотоциклист расположился в кустах неподалеку — так, чтобы его с перекрестка не было видно, а он мог видеть сквозь кусты всех и все, и стал наблюдать. Сидел он долго – три с лишним часа, пока с наступлением сумерек на «пятачок» не приехал и не остановился на обочине крытый, без окон грузовой фургон.

Инвалидов, которых «работало» на перекрестке четверо, их сопровождающие повезли сначала к иномарке. Резаный забрал у сопровождающих все «наработанные» за день деньги, посчитал купюры, а после этого инвалидов повезли к фургону и стали грузить внутрь. После погрузки грузовик закрыли и инвалидов, как скотов повезли куда-то в сторону МКАД. Иномарка же с Резанным поехала в другую сторону – к центру. Громов пристроился за грузовиком недалеко в хвост, стараясь не попадаться на глаза и самому не потерять их из виду.

Вскоре грузовик свернул с трассы на узкое шоссе к виднеющимся недалеко недостроенным зданиям. Громов съехал на обочину. Теперь преследовать грузовик в открытую было опасно – они одни остались на дороге. Пропустив фургон далеко вперед, Громов уже не опасался его потерять – вокруг было только чистое поле.

Инвалидов привезли в некое подобие городка строителей, находящегося возле заброшенной строителями многоэтажки. За высоким забором, обнесенным колючей проволокой стояли рядком строительные вагончики, которые Громов увидел в щель в заборе. Инвалидов было много, были они разными – кто без руки, кто без ноги, одеты тоже были по-разному – каждый под свою роль. Четыре охранника, одетые в камуфляж, особо не церемонились с его убогими обитателями. При малейшей задержке в движении следовал замах дубинкой, при неподчинении – удар.

Громов наблюдал за Павлом. Его вытащил из грузовика сопровождающий его качок, подвез к столу, который находился под навесом. Сам сел рядом. Однорукий повар, в грязном колпаке, кашеварящий возле большой полевой кухни, положил им как и остальным прибывшим какой-то баланды в миски. Поставил на стол несколько бутылок водки, что вызвало оживление среди отработавших свою «смену» инвалидов.

Тем временем со всей Москвы – с вокзалов, перекрестков, переходов прибывали все новые и новые партии искалеченных людей. Тех инвалидов, что прибыли ранее и уже поели, охранники загоняли в вагончики с закрашенными, зарешеченными окнами и запирали снаружи. Сопровождающим же была предоставлена свобода – некоторые из них покидали территорию и уходили в город, некоторые оставались, но у них были свои вагончики – в отличие от инвалидских с занавесочками на окнах и без решеток.

Громов ждал пока в лагере станет тихо и все его обитатели угомонятся. Но этого никак не случалось – некоторые из инвалидов, разогретые водкой мирно доползали до своих вагончиков и там засыпали, а некоторые колобродили по лагерю на костылях или же ползком. Среди множества искалеченных людей Громов потерял из виду Павла – наверное он уже спал.

Громов обошел забор по периметру – он весь был сколочен из добротных досок, а единственные ворота, через которые въезжали автомобили и вовсе были сделаны из металла.

Но, по крайней мере, Громов узнал где находится Павел и теперь можно было бы попытаться устроить ему побег. Но как это сделать и захочет ли Павел идти с ним. К тому же была вероятность, хоть и невеликая, что этот парень без ног, одетый в форму десантника все-таки не его сын. Когда и где Павел мог потерять ноги? Этот вопрос волновал Громова сильнее чем все остальные.

Наступила ночь. Четыре охранника, одетые в камуфляж и вооруженные резиновыми дубинками с поддержкой из сопровождающих инвалидов стали загонять калек спать. У самой кухни подрались два инвалида – один без ног, а второй без руки. Они валялись в пыли, кусали и мутузили друг друга. Подбежали охранники и стали безжалостно избивать драчунов. Одного пожилого, который был без ног никак не могли успокоить – он был сильно пьян, оттого и задирист. Однорукого удары дубинок угомонили. Он успокоился, отполз и поковылял в сторону своего вагончика, опасливо оглядываясь назад.

А безногого инвалида охранники приперли прямо к стенке забора, за которой прятался Громов, поглядывая за происходящим в щель. Усатый охранник прижал горло инвалида дубинкой и самого его коленом к забору. Второй стоял рядом и постукивал дубиной себя по ладони.

— Я человек, — хрипел инвалид.

— Ты «мясо», — брызгал ему прямо в лицо слюной усатый охранник, — кусок безногого дерьмового мяса. Ты никто и звать тебя никак! Если я захочу, то сейчас придушу тебя, а потом замурую в фундамент, как Рыхлого. Помнишь Рыхлого?

— Да-а, — прохрипел инвалид.

— Что с ним произошло?

— Ты его задушил, — с трудом ответил инвалид.

— И никто не поинтересовался куда делся Рыхлый, — продолжил усатый, — потому что он был никому не нужный «обрубок». Его привезли из Молдавии, где он ползал по помойкам, жрал говно. Мы ему дали крышу, жрачку, водку и что он сделал?

— Деньги спрятал, — ответил инвалид, задыхаясь.

— Да, он утаил деньги, сука, — кивнул усатый, — и сдох, как собака. Ты тоже хочешь сдохнуть?

— Нет, — прохрипел инвалид, — отпусти.

Охранник отпустил его горло, пнул инвалида сапогом поддых, отошел в сторону и сплюнул. Инвалид, покатался какое-то время от боли по песку, а потом на руках со скоростью спринтера добежал до своего вагончика, где один из оставшихся дежурным сопровождающий запустил его внутрь и запер за ним дверь на висячий замок.

Громов тем временем спрятал свой мотоцикл под заброшенным мостом над чахлой речушкой, подошел к воротам и коротко постучал. В воротах открылось маленькое окошко и выглянул тот самый усатый. Он с ног до головы быстрым взглядом осмотрел Громова и спросил:

— Чего надо?

— Разговор есть, — ответил Громов.

— Ну, говори.

— Мне нужно пару минут переговорить с парнем-инвалидом, который в форме десантника просит подаяние на перекрестке.

— Ты чего, мужик, у нас тут нет никаких инвалидов, — сказал охранник, — у нас тут стройка, молдаване строят дом. Какие инвалиды, ты чего?

— Я заплачу, — коротко пообещал Громов.

— Сколько?

— Сто баксов, — пообещал Громов.

— Ты мент что ли? – спросил охранник. – О чем ты с ним говорить собрался?

— Я журналист, сейчас пишу статью о ветеранах Чечни, — ответил Громов, мельком показав свое удостоверение президента ветеранского клуба, — хочу написать о том, что государство ветеранов забросило, что они вынуждены собирать милостыню на дорогах. Я сам воевал в Афганистане.

Охранник еще раз придирчиво осмотрел Громова с ног до головы, особо не обратив внимания на удостоверение и сказал:

— Ладно, давай свои сто баксов, я сейчас подвезу его к воротам, калитку приоткрою, поговоришь с ним десять минут.

Громов, довольный тем, что, казалось бы, неразрешимая еще вчера вечером задача разрешилась так быстро, полез в карман – фиг с ними с этими баксами, лишь бы дали возможность поговорить с сыном. Он протянул деньги охраннику, тот взял стодолларовую бумажку буркнул: «Жди», закрыл окошко и пропал на какое-то время. Громов мучительно обдумывал с чего же ему начать разговор, чтобы Павел не «закрылся», не стал отмалчиваться, ведь наверняка бандиты запугали после того, как Громов пытался с ним заговорить. Наконец, засов окошка ворот лязгнул, выглянула усатая морда охранника и он окликнул Громова:

— Эй, загляни, того ли «обрубка» я тебе привез?

Громов практически подбежал к воротам, сунул свой нос в окошко, но вместо Павла увидел направленный на него газовый баллончик, струя из которого ударила ему прямо в глаза. Громов непроизвольно вскрикнул и схватился руками за обожженное лицо, от газа как будто опущенное в кипяток. Он услышал как скрипнули ворота, почувствовал удар дубинок по ключице, по голове, по почкам. Его сбили с ног и стали пинать. Громов закрывался как мог, но, ослепленный, он не мог защищаться и не видел в какую сторону бить самому. Он только чувствовал, что бьют его человек пять или шесть. От боли ударов в голове помутилось и Громов потерял сознание.

5. Торг неуместен

Сильно избив, Громову сковали руки за спиной наручниками и потащили внутрь поселения, где жили инвалиды. Его бросили в какой-то темный и холодный подвал, где он провел часа три, прежде чем дверь скрипнула и в дверном проеме появился силуэт того самого усатого охранника, что так подло обманул Громова, выманив у него сто долларов и брызнув газом в лицо.

— Забирайте его! – приказал усатый.

Два дюжих парня вытащили под руки Громова из подвала и бросили на землю. Была уже ночь, пошел мелкий дождь, над входами в вагончики сиротливо покачивались тусклые лампочки. Громова подняли и повели в один из них – самый большой, самый ухоженный, стоящий в стороне от других. Когда Громов вошел внутрь вагончика, щурясь от яркого света, он сразу же узнал Резаного, которой нервно поигрывал желваками и почесывал кулаки.

Но стоял он за спиной вальяжно раскинувшегося в кресле крупного мужика – типичного бандита с лицом переспелой груши и коротким редким ежиком на голове. Громов увидел, что бандит рассматривает его документы, листая паспорт и его удостоверение президента клуба ветеранов «Братство». Те охранники, что привели Громова остановились по бокам от него, оставив его руки скованными наручниками. Бандит поднял маленькие свинячьи глаза на Громова и спросил у Резаного:

— Этот вчера с ментами к тебе на точку приезжал?

— Он, сучара, — ответил Резаный, стреляя переполненными злобой глазами, — отдай мне его, Червонец, я его порву!

— Успеешь порвать, — ответил Червонец.

Бандит смотрел вроде бы на Громова, а вроде бы и куда-то сквозь него и молчал. Громов тоже молчал. Червонец опять открыл паспорт Громова, посмотрел хранящиеся там фотографии.

— Жена с дочерью? – спросил он, повернув паспорт к Громову.

— Да, — ответил тот.

— Не любишь родных? – спросил Червонец.

— Люблю, — ответил Громов.

— А какого хера ты тогда лезешь туда, куда тебе лезть не положено?

— Здесь у вас мой сын, — ответил Громов.

— Сын, — усмехнулся Червонец, повернул фотографию Павла с Алёной к лицу Громова, — этот?

— Да.

— Ну и чего ты хочешь?

— Хочу забрать его отсюда.

— Вот как, — с деланным удивлением пропел Червонец, — забрать? Прямо вот так взять и забрать? А куда?

— В Воронеж, — ответил Громов.

— В Воронеж, — медленно повторил Червонец, — в Воронеж хрен догонишь… то есть ты пришел сюда, чтобы забрать его и увезти в Воронеж, я правильно тебя понял?

— Правильно, — ответил Громов.

Почему-то Червонца этот ответ Громова сильно рассмешил.

— Вот так вот взять и забрать? – хохоча и икая, как индюк, спросил он.

Громов, который не видел ничего смешного ни в создавшемся положении, ни в том, что он хочет забрать Павла домой, ответил:

— Да, вот так взять и забрать…

— Забрать? – хохотал Червонец, растопырив красную пасть.

— Забрать, — упрямо и серьезно повторил Громов.

И тут лицо Червонца еще секунду назад добродушно-веселое, хохочущее, моментально перекосило гримаса злости:

— Да ты знаешь, паскуда, что если бы ни я, то твоего сучонка и в живых бы уже не было, если бы ни я! Сдох бы твой обрубок на помойке уже год как сдох бы! Его полудохлого подобрали мои люди в «Душман-бе» сраном, об него таджики ноги вытирали в подземном переходе. Он был голодный, рваный, больной, как сука! Ты это знаешь?

— Спасибо, конечно, за то, что вы… — начал было говорить Громов, но Червонец его перебил.

— Свое спасибо в жопу себе засунь!!! – взорвался он. – Мне от твоего «спасибо» ни холодно, ни жарко! Ты вообще, колхозник воронежский, соображаешь куда ты влез, в какие дела? Все эти «обрубки» работают на братву, «мясо» это собственность братвы, такая же как, например, «Мерседес» или особняк на Кипре. Это понятно? А ты, в натуре, фуфлогон, приходишь мне тут и заявляешь, что хочешь «забрать» мою собственность, вещь, которая приносит мне прибыль!

— Мой сын не вещь, — возразил Громов, — он человек.

— Да, вещь, вещь!!! – заорал Червонец. – Кусок ходячего, больного мяса и ничего больше! И твоя жизнь тоже «пух», пустота, я дуну и ее не будет! А ты тут мне зенками сверкаешь! Ну, кто ты такой? Кто? Да, я же тебе сейчас башку откручу и велю закатать тебя в бетон. Знаешь сколько людей в Москве ежедневно пропадает?

— Сколько? – спросил Громов.

— Много, — сквозь зубы выплюнул Червонец. – И тебя, урода, никто не найдет!

— Мне нужен мой сын и без него я отсюда не уйду, — твердо сказал Громов.

— Верно, не уйдешь, тебя вынесут, — ответил Червонец, — вперед ногами.

— Давайте я выкуплю его вас, — предложил Громов.

— Что? – не сразу понял поступившее предложение Червонец.

Ему еще никто и никогда не предлагал выкупить у него «обрубка», потому что в основе своей все они были брошенными, никому не нужными людьми. Поэтому Червонец даже не сразу сообразил выгодно ли ему это предприятие или нет?

— Я хочу выкупить у вас своего сына Павла, — повторил Громов.

— Выкупить? – переспросил бандит. – И сколько же ты хочешь за него мне заплатить?

— У меня есть с собой тысяча с небольшим долларов, я отдам все, — предложил Громов.

— Сколько-сколько? – переспросил Червонец, повернув оттопыренное ухо в его сторону. – Я не ослышался?

— Разве этого не достаточно?

— Слушай сюда, мужик, — презрительным тоном произнес Червонец, — каждая «культя» работает у нас по десять-двенадцать часов в день, зарабатывая по две-три штуки деревянных в день. Работают они без выходных и приносят нам доход около тысячи долларов в месяц. Затраты на их содержание невелики, правда и мрут они, как мухи. Но твой парень еще молодой, сколько ему лет-то?

— Девятнадцать, — ответил Громов.

— Вот видишь, — зло улыбнулся Червонец, — молодой, здоровый, еще года три-четыре протянет. Посчитай, сколько он мне прибыли принесет? А? Что молчишь, считать не умеешь? Тогда я сам тебе скажу. Ну, если считать навскидку, то заработает он… для нас… он… заработает… за четыре года…

Червонец осекся. С математикой у него были явные нелады – видимо плохо учился в школе.

— Около пятидесяти тысяч долларов, — подсчитал Громов и сам удивился такой большой сумме.

Пересчитал еще раз в уме – все сходится.

— Понял, ты, пентюх? – брызгая слюной, вскричал Червонец. – Полсотни «зелени», понял ты? Вот я тебе и вывел сумму выкупа. Плати пятьдесят штук и забирай своего «обрубка»!

— У меня нет столько денег…

— Как нет? Как нет? – развел руки в стороны Червонец. – Небось живешь в Воронеже не в собачьей будке, а в квартире и машину имеешь. Или я ошибаюсь? Друзья, наверное, есть у тебя, боевые братья. Вот продай квартиру, машину, мебель, денег у друзей займи, если хочешь сына вытащить отсюда. И помни, другой альтернативы у тебя нет! Милиция, если ты все верно понял, тебе не поможет, а если ты еще куда сунешься за помощью, то мы попросту твоего сына подкоротим еще и с другой стороны. Где у него голова растет подрежем. Будет с двух сторон подрезанный и гроб квадратный ему будет нужен. Ха-ха-ха. Ну, бля, я шутник!

— Ты сволочь, — вскипел Громов и попытался вскочить.

Но его остановили охранники, схватили за плечи. Громов развернулся и боднул одного из них так, что тот отлетел к стене, орошая кровью из разбитого носа пространство, как испуганный осьминог. Рассерженные коллеги ударенного повалили Громова на пол и стали с остервенением пинать.

— Ну, ладно, ладно, — махнул рукой Червонец, — хватит с него! Оставьте!

Охранники отошли, встали неподалеку. Громов, от боли скрючился на полу и кашлял, пытаясь вдохнуть. Поколотили его сильно и со сноровкой. Видно было, что опыт избиения людей у охранников инвалидов немаленький.

— Ты пойми, мужик, я же тебе навстречу иду, хочу как лучше, а ты мне угрожаешь, — с ласковой издевкой произнес Червонец. — Неужели тебе, мужик, квартира и машина дороже родного сына? А? Я тебя не пойму?

Громов поднялся с пола, сел на стул, склонив голову, помолчал. Червонец закурил, думая что дальше делать со строптивым ветераном афганской войны.

— Я согласен выкупить Павла, — негромко произнес Громов, — я найду деньги… сын мне дороже…

— Вот видишь, как все просто, — с облегчением сказал Червонец, потому что ему не хотелось сегодня никого убивать, — деньги-то невеликие – всего-то пятьдесят кусков. А ты, мужик, заработаешь себе еще, ты бугай здоровый. И сын, опять же, при тебе останется. Выкупишь его и можешь потом вместе с ним у себя там в Воронеже возле церкви на паперти стоять. Ха-ха, ха-ха. Ты ветеран, да он ветеран. Вам двоим ветеранам, я думаю, много мелочи накидают. И на жизнь вам хватит, и долги, которые назанимаешь, быстро «отобьете». Ха-ха, ха-ха, ха-ха!

Это Червонец так «умно» острил и сам же над своими «остротами» безудержно ржал. Вместе с ним развеселились и все, кто находился в вагончике – они поддерживали своего «шефа» раскатами могучего неуемного гогота. Только одному Громову было совсем не смешно. Но Червонец уже так раздухарился, что и не мог остановиться.

— А хочешь, мужик воронежский, я и тебя инвалидом сделаю? — сквозь ржание выпрыскивал Червонец. – За мной это дело не заржавеет! Я люблю ноги-руки рубить! Будешь вместе со своим «обрубком» еще больше «бабла» на паперти собирать. Один безрукий, другой безногий – сладкая парочка двух уродов. Тащите-ка мне топор, я ему руки отрублю!

Резаный под хохот охранников сорвался с места и побежал к выходу из вагончика, по-видимому за топором. Но Червонец ухватил его за рукав, сильно дернул и толкнул в угол вагончика. Резаный не удержался и упал на пол, сметая мебель.

— Куда ты собрался, придурок? — сквозь зубы процедил мгновенно посерьезневший Червонец. — Пошутил я!

Ржущая охрана моментально замолкла. Резаный виновато поднялся из угла и поставил на место стулья, которые повалил при падении.

— Что притих и зубами скрипишь? – исподлобья спросил Червонец Громова. – Шутки мои тебе не понравились?

— Не понравились, — ответил Громов.

— Пошел ты в жопу! – рассердился Червонец. – Тоже мне умный! Счас перемкну по мозгам, будешь слюни пускать и «а» от «б» отличить не сможешь!

Громов решил не заострять конфликт и переменил тему:

— Мне нужно убедиться, что этот безногий инвалид действительно мой сын Павел. Я хочу с ним поговорить перед тем как начну собирать деньги на выкуп.

— Это не обязательно, — ответил Червонец, — разговаривать тебе с ним совсем ни к чему.

Он слегка повернул голову назад и щелкнул пальцами. Резаный сразу же полез в карман джинсов, достал мятый таджикский паспорт и протянул его Червонцу. Полистав документ, бандит спросил:

— Как ты говоришь зовут твоего сына?

— Берестов Павел, — ответил Громов.

— На смотри, — протянул ему паспорт Червонец.

Громов встал, но руки у него были скованы за спиной наручниками.

— Снимите с него «браслеты», — сказал Червонец, — мы с ним, кажется, договорились. Я думаю он не будет больше шалить.

Один из охранников щелкнул замком и снял с запястий Громова наручники. Громов подошел к Червонцу, взял паспорт, открыл его и увидел на фотографии своего сына. «Берестов Павел Александрович», — прочитал он. Сомнений больше не было – безногий десантник на паперти это действительно его родной сын.

— «Ксиву» мне пока верни, пугало воронежское, — сказал Червонец, — принесешь деньги, получишь и паспорт, и его самого.

Громов отдал бандиту документ своего сына, вернулся на свое место и сел.

— А чего ты расселся? – спросил Червонец. – Мы тебя больше не задерживаем. Вроде как мы все уже обсудили.

— Я хочу знать где мой сын потерял ноги, — сказал Громов, — и где сейчас его мать.

— Ну, ты, мужик, в натуре, борзеешь! – сказал Червонец. – Мы тут тебе не справочное бюро. Когда «бабки» мне принесешь, тогда и вопросы будешь задавать. А пока мой тебе совет – иди отсюда на своих ногах, иначе тебя вынесут на пендалях. И поторопись с деньгами, а то у «обрубков» наших ведь работа какая вредная, что у тех шахтеров — с утра до вечера на холоде, под дождем, летом на жаре, больной, здоровый – нас не волнует. Многие не выдерживают. Придешь утром в вагончик, а он висит на перекладине, этакий окорок. Правда, братва?

— Ну, — хором согласились охранники.

— А мы им не мешаем сводить счеты с жизнью, — продолжил Червонец, — надоело жить – твое дело. Так что, если вдруг твой сын сильно заболеет и не сможет больше работать, то мы его лечить не будем. И кормить задарма не будем. Он просто исчезнет и все. Был человек и нет его. Так что ты поторопись с деньгами, а то ведь всякое может случиться. Это я говорю на тот случай, чтобы ты не обижался, если опоздаешь.

8. Павел начинает говорить

Громову удалось все-таки договориться с Червонцем, чтобы тот разрешил ему завтра несколько минут поговорить с Павлом. Убедил он бандита тем доводом, что на днях уедет в Воронеж за деньгами и поэтому должен знать — что на самом деле произошло с его сыном, где он потерял ноги, чтобы, обращаясь за помощью к друзьям не придумывать и не врать ничего, а сказать что случилось на самом деле. Червонец, «поломавшись» полчаса для усиления приоритета собственной значимости, наконец разрешил Громову подъехать на «пятачок» и добавил, что «братву» он предупредит.

Громов приехал на место, где инвалиды просили подаяния, на общественном транспорте около пяти часов вечера. Он подошел к машине, где сидел Резаный, тот опустил стекло и, не поворачивая головы, произнес с плохо скрываемым презрением:

— Тебе десять минут, понял? Время пошло.

И закрыл стекло окна. Громов поспешил к Павлу, которого его сопровождающий вез как обычно возле ряда машин. Качок, увидев Громова, откатил инвалида в сторону, сам отошел недалеко, присел на корточки и закурил. Павел, казалось, не ждал Громова и встрече рад не был. Отец присел перед ним, чтобы видеть его глаза и сказал:

— Здравствуй, Павел!

Тот ничего не ответил, смотрел в сторону мимо плеча Громова.

— Павел, что такое? Ты не хочешь со мной говорить? – спросил Громов.

— Зачем ты приехал? – вопросом на вопрос ответил Павел. – Что тебе нужно?

— Я искал тебя два года, — сказал Громов, — но не мог найти…

— Хотел бы найти, так нашел бы, — равнодушно ответил ему Павел, — ты мне был нужен, когда я лежал в больнице и потом, когда валялся по душанбинским помойкам, когда мать умерла ты мне был нужен, а теперь…

— Катя умерла? – с удивлением спросил Громов.

— Можно сказать, что ее убили, — ответил Павел, — вот тогда, когда мне было плохо, ты был мне нужен, а теперь нет. Не нужен. Я теперь сам по себе и в жалости твоей, и в сострадании не нуждаюсь. У меня есть работа, крыша над головой, меня кормят, поят…

— Это не работа, Павел, просить подаяния! Это не работа!

— Такая же работа, как и любая другая, — безразлично ответил Павел, — не хуже, чем другие! Чего тебе от меня надо-то, зачем ты сюда приезжаешь?

— Я хочу забрать тебя отсюда!

— А ты меня спросил, хочу ли я отсюда уезжать? Куда я с тобой поеду? В твою тесную двухкомнатную квартиру в Воронеже, где живет еще твоя жена и дочка? Чтобы вы всей семьей меня жалели? Мне жалости не надо ни от тебя, ни от кого-то еще! Не приходи сюда больше, ладно? Есть у тебя семья, езжай, живи, радуйся…

— Ты-то сам понимаешь, что я тебя здесь не брошу?

— Ты что сможешь заплатить за меня пятьдесят тысяч? – печально усмехнулся Павел, который уже был в курсе того, сколько за него затребовал у Громова Червонец.

— Если ты согласишься мне помочь, то нам не придется платить столько денег!

— В чем я тебе помогу?

Громов нагнулся к Павлу и быстро прошептал ему свой план.

— Ты думаешь все это у нас получится? – с сомнением покачал головой Павел.

— Получится! – уверенно сказал Громов. – И никто тебя жалеть не собирается! Приедем в Воронеж, пойдешь работать! Не захочешь жить с нами – будешь жить в общежитии. Через клуб ветеранов тебя устрою – нас работает в киоске парень афганец без ног, продает видеокассеты. И ты тоже сможешь продавать.

— Я же не ветеран, — покачал головой Павел, — не афганец… я вообще в армии не служил… меня в эту форму одели, чтобы я больше денег собирал. Хорошо, ладно, я согласен на твой план. Только у меня есть одно условие – я без Алёны из Москвы не уеду!

— Какой Алёны? – не сразу понял Громов.

— Моей Алёны, — упрямо повторил Павел.

— Погоди, Алёна, это девушка, которая была твоей невестой в Худжанде? – переспросил Громов.

— Да, она.

— А как она в Москве оказалась?

— Долго рассказывать, батя, не успею я рассказать. Я вот тебе все написал, прочитаешь, сам все поймешь. Тут написано и как я ноги потерял, и как Алёну, и как мать. Думал, когда помирать буду, отправлю тебе.

— Что же ты сразу-то не написал мне? Я бы сразу же за тобой приехал!

— В Таджикистане у меня денег на еду не было, а на конверт и подавно. Стыдно мне было, батя, писать тебе. Я из помойных бачков ел, спал с крысами. А здесь нам не разрешают никому не писать, не звонить. Мы же здесь рабы, «мясо», «обрубки»…

— Эй, завязывайте уже бакланить, — крикнул им Резаный, высунув голову из машины, — хорош «клопа давить», работать надо!

Павел торопливо сунул отцу мятый листок оберточной бумаги, исписанный мелким почерком разного цвета пастами.

— Найди Алёну, — попросил он отца, — обязательно найди, вытащи ее оттуда! А я буду готов, как договорились. Как ты сказал.

Громов незаметно для бредущего к ним сопровождающего сунул бумажку в карман и отступил. Качок взялся за ручки инвалидного кресла и покатил Павла по направлению к движущимся машинам. Громов, не оглядываясь, пошел к метро. Письмо в кармане жгло, как горячий уголь. Он спустился на станцию, развернул листок и стал торопливо читать.

6. Худжанд и таджикский Че Гевара

В октябре в таджикском городе Худжанде, что находится рядом с Кайраккумским водохранилищем еще достаточно тепло. Ближе к вечеру после школы Павел поужинал, накинул на плечи легкую куртку и стал надевать на ноги кроссовки. В коридор квартиры вышла его мать – рано постаревшая женщина с вечно виноватым выражением глаз, которое отпечаталось даже в расположении морщин на ее лице.

— Ты куда, Паша? – спросила она с нотками тревоги в голосе.

— Прогуляемся немножко с Алёной по городу, — ответил сын, — сегодня тепло на улице. Не волнуйся, мы недолго.

— Переживаю я за вас, — сказала мать, — страшно мне.

— Что страшного-то, мама? – ободряющим тоном спросил Павел, затягивая шнурки.

— Мне соседка рассказывала, что на соседней улице таджики опять целую семью русских вырезали. Отца, мать убили и сына их двенадцати лет убили. Убийц этих нашли сразу, ведь вся округа их видела, в милицию забрали, а назавтра уже выпустили. Милиционеры сказали, что доказательств никаких нет, что это они убили. И ведь все вокруг знают, что это банда Джамшита русских убивает, но все молчат, боятся. Мы тут живем, как на войне – в любой день могут убить и ограбить.

— Ничего, мама, мы же с тобой договорились что нам дальше делать. Мы с тобой не будем ждать когда нас убьют. Вот продадим нашу квартиру, соберем вещи и поедем в Россию.

— Кому мы нужны в России? Будем там скитаться по вокзалам как беженцы. Здесь хоть угол свой у нас есть, квартира какая никакая. А в России, куда мы поедем?

— Поедем к отцу в Воронеж, — уверенно ответил Павел, — он нам поможет первое время обустроиться. Квартиру здесь продадим, а в России купим домик на хуторе, я пойду работать. Пробьемся.

— Нужны мы отцу твоему, — покачала головой мать, — как собаке пятая нога. Тебе он не часто пишет и звонит, а я и подавно ему чужая.

— Не звонит и не надо, — нахмурился сын, — у меня руки-ноги на месте, голова на плечах есть. Переедем в Россию, я пойду работать, уж тебя и себя как-нибудь прокормлю. А как уже в России плотно закрепимся, я тогда сюда вернусь за Алёной, заберу ее, привезу к нам и мы с ней поженимся. Все будет хорошо, мама, главное сейчас нам нашу квартиру продать, чтобы деньги на первое время «зацепиться» в России были.

— Не продать нам нашу квартиру, сынок. Вчера, пока ты в школе был, приходила покупательница таджичка, предлагала пятьсот долларов за нашу двухкомнатную. Я говорю ей, мол, мало, давайте хотя бы тысячу. А она повернулась и говорит мне – скоро вы русские побежите отсюда сами, все побросаете и ваши квартиры нам бесплатно достанутся! Плюнула нам на палас и ушла…

В это время в дверь позвонили. Павел открыл и через порог в квартиру шагнула белокурая симпатичная девушка – одноклассница Павла, их соседка по подъезду — Алёна, с которой Павел не расставался с самого первого класса и сидели они в школе вместе все одиннадцать лет с первого класса за одной партой. Ни у кого не было сомнений, что, окончив школу Павел и Алёна поженятся. Они были очень красивой парой – Павел высокий, крепкий, симпатичный, а Алёна невысокая, худенькая, похожая на куклу с копной густых белокурых волос.

— Здравствуйте, тетя Катя! – улыбнулась Алёна.

— Ну куда вы опять пойдете? – завела снова свою шарманку мать Павла. – Уже темнеет на дворе, посидели бы лучше дома, я вам чаю заварю свежего.

— Мама, но мы же не в тюрьме сидим, — сказал Павел, — воздухом хочется подышать.

— Вы гуляете, а у меня сердце не на месте, — ответила мать, — я не знаю куда себя деть. Таджики эти, будь они прокляты, их всех словно подменили, когда отделились от России, словно мы, русские во всех их бедах виноваты. Ведь раньше-то у таджички тети Гули с первого этажа мы и чай пили, и в лото играли, а теперь она даже не здоровается. Процедит сквозь зубы – уезжайте отсюда к себе в Россию и зыркнет так зло, словно я ее первый враг. Что я ей сделала, сынок?

— Не знаю, мама, — ответил Павел, протискиваясь вместе с Алёной к двери, — ты ей ничего не сделала. Не обращай на нее внимания.

— Да как не обращать, как не обращать, — запричитала мать, — вы только не ходите мимо бара на проспекте. Там, говорили мне, Джамшит все время со своей бандой сидит. Погуляйте во дворе, чтобы я вас в окно видела.

Последняя фраза матери вызвала смех и у Павла, и у Алёны.

— Тетя Катя, вы сейчас мне напомнили то время, когда мы с Павликом бегали играться в песочнице, — сказала Алёна, — с совочками и ведерками пластмассовыми. А теперь нам по семнадцать лет уже, забыли? Не будете же вы вечно за нами в окно смотреть.

— Смотрела бы и смотрела, — ответила мать, — лишь бы с вами ничего не случилось. А я часто вспоминаю то время было лет по пять. Мы тогда дружно все здесь жили – и русские, и таджики, и узбеки, и евреи. Никто не спрашивал какой ты национальности – все были равны…

— Ладно, мама, сто раз ты уже это рассказывала, — сказал Павел, прикрывая входную дверь, — пошли мы…

— Ну, идите, — кивнула она, присаживаясь в коридоре на табурет.

Ее сердце как будто чувствовало что-то нехорошее, надвигающееся неумолимо, как гроза. Алёна и Павел вышли на улицу, свернули и пошли по проспекту. Им не нужно было ни о чем говорить, они просто шли, держась за руки, все ближе и ближе подходя к тому месту, о котором им говорила мать Павла – тому самому молодежному бару, в котором постоянно сидел местный бандит по имени Джамшит. Такое распространенное таджикское у него было имя. Алёна сжала руку Павла и попросила:

— Паша, давай не пойдем в ту сторону.

— А чего?

— Ну, там этот бар национальный, этот Джамшит там все время. Говорят, что он со своими таджиками вырезал недавно целую семью. Мне страшно.

— Да чего нам их бояться? – вскипел Павел. – Я вообще здесь, в Таджикистане родился и живу всю свою жизнь. Я такой же местный, как и все они, как этот Джамшит. Это и моя земля тоже, а не только их!

— Тихо-тихо, — испуганным шепотом попросила его замолчать Алёна, потому что со скамейки на них недобро покосились два черноголовика лет тридцати.

Алёна за руку потянула Павла от греха подальше с этого места.

— Вот уеду я в Россию, там обустроюсь и вернусь сюда за тобой, — пообещал Павел, — чтобы тебя забрать отсюда навсегда.

— Меня родители не отпустят с тобой, пока я школу не закончу, — ответила Алёна, — а после школы я собираюсь в институт поступать.

— В Москву? – хмуро спросил Павел.

— Нет, в Москве я не поступлю, — помотала головой Алёна, — в столице же все по блату и за взятки. У моих родителей нет столько денег, чтобы я могла в Москве учиться. Поеду в какой-нибудь областной город.

— Давай в Воронеж, — предложил Павел, — у меня там отец, мы там с мамой будем.

— А сам-то ты школу не собираешься заканчивать? – спросила Алёна.

— Да зачем мне эта школа! – махнул рукой Павел. – В институт я не пойду, потому что мне работать надо, семью кормить. Мать совсем больная и ты, если поступишь, мне же нужно будет тебя обеспечивать. А камни класть или кирпичи таскать я и без среднего образования смогу.

Алёна улыбнулась и обняла его за плечи. Павел обхватил руками тонкую Аленину талию и прижал девушку к себе.

— Зачем ты сейчас ехать собрался? – спросила она. – Вот закончили бы школу и тогда бы вместе поехали…

— Нет, — помотал головой Павел, — я должен подготовить почву, с жильем как-то определиться, чтобы ты, когда приедешь, не испытывала никаких трудностей.

— Ты самый лучший на свете, — прошептала Алёна, — я тебя очень-очень сильно люблю!

— А я тебя, — ответил Павел и поцеловал ее в губы.

Они стояли посреди вечернего города на тротуаре, обнявшись и не было в этот миг на свете никого счастливее их. Они, глядя друг на друга, даже не заметили как мягко недалеко от них на дороге остановилась машина, из нее вышли четыре крепких таджика и ухмыляясь уставились на целующуюся парочку. Алёна первая заметила это и ее губы испуганно зашептали, касаясь губ Павла:

— Джамшит, Джамшит…

Павел обернулся и увидел таджиков. Один из них — невысокий, черный, как будто он валялся в угольной куче, презрительно ухмылялся, глядя на Павла и Алёну. Это и был тот самый Джамшит. Он вместе со всей его теперешней компанией учился с Павлом и Алёной в одной школе, только на два класса старше их. Папа Джамшита был высокопоставленным чиновником, поэтому все его «шалости» легко сходили ему с рук.

А то, что он резал, избивал и насиловал русских, лишь придавало ему популярности в глазах коренного населения. Джамшит был этакий таджикский Че Гевара – борец за национальную идею. Алёна и Павел, повернулись, чтобы уйти, но Джамшит не дал им этого сделать – он быстрыми шагами подошел к Алёне, без всяких слов схватил ее своей черной рукой за волосы и оттолкнул от Павла. Зрачки его узких глаз были сильно расширены от наркотического угара.

— Эй, ты чего делаешь? – воскликнул Павел, бросившись к Алёне, которая упала на тротуар и разодрала себе коленки.

Джамшит замахнулся и со всей силы врезал Павлу в челюсть. Тот пошатнулся, но не упал, удержался на ногах. Выпрямился во весь рост. Джамшит едва доставал ему макушкой до подбородка. Прихвостни таджикского «борца за национальную идею» моментально окружили Павла, напали на него и стали пинками толкать его друг к другу. Павел падал, вставал, бросался на бандитов, но те были старше, проворнее, к тому же их было просто больше, чтобы Павел мог что-то сделать.

— Поедешь с нами, — сказал Джамшит Алёне, грубо схватив ее за локоть и подняв с землю.

— Нет, — испуганно помотала головой девушка.

— Да, я сказал, — с угрожающей уверенностью произнес Джамшит и потащил ее в машину.

Она закричала и расцарапала таджику руку. И тогда он размахнулся и ударил Алёну кулаком в живот. Девушка упала на коленки, он схватил ее за волосы и потащил в автомобиль, как собаку на поводке. Павел увидел это. Он понял, что простым куражом над беззащитной парочкой дело не кончиться, понял, что он должен спасать Алёну.

— Джамшит, погоди, не трогай ее! – закричал Павел, пытаясь договориться с бандитами, ведь они учились в одной школе. – Она моя невеста!

Эта его фраза только лишь рассмешила таджиков. Им было совершенно наплевать где и когда с кем они учились и кто чья невеста. Им было ясно одно – русские жили на их земле и им, таджикам, жить мешали.

— Сегодня она будет наша невеста, — ответил Джамшит, — а завтра можешь снова забирать ее себе.

Он с размаху ударил девушку по щеке, она упала на заднее сидение автомобиля.

— Эй, поехали, — крикнул он по-таджикски своим друзьям.

Те с готовностью бросили избитого Павла и поспешили к машине, в предвкушении грядущего развлечения с хорошенькой блондинкой. Павел понял, что сейчас, через несколько минут, машина таджиков уедет и увезет его Алёну – девочку, с которой он познакомился в первом классе и которую с той поры очень сильно любил.

Алёна тогда, первого сентября была с большим красивым букетом, из-за которого ее самой и не было видно. Как-то так получилось, что первая учительница посадила их за парту вместе, непроизвольно связав две судьбы в одну. Павел попытался встать, но оттого что его сильно ударили под коленку и надавали по почкам, мышцы отказывались подчиняться. И тогда он крикнул:

— Эй, Джамшит, ты знаешь как твое имя переводиться с английского?

Таджики, которые в познаниях английского сильны не были, заинтересовались, остановились и посмотрели на Павла.

— Джэм – по-английски варенье, шет – дерьмо, — произнес Павел, понимая, что, возможно, это будут его последние слова в жизни, но допустить, чтобы Алёну увезли, он не мог, — вот и выходит, что ты, Джамшит — варенье из дерьма!

Даже таджики с интересом посмотрели на Джамшита, черная кожа которого позеленела бы, если бы не была такой смуглой.

— Тащите этого ишака сюда! – приказал он по-таджикски своей банде.

Те подбежали, схватили Павла под руки и подтащили к главарю.

— Я варение из говна? – спросил таджик.

— Ты варение из говна, — подтвердил Павел.

Джамшит вспылил и со всего маху ударил ногой в лицо. Павел упал, а таджики стали опять пинать его ногами, пока Павел не перестал двигаться. Испуганная Алёна забилась в угол машины и глухо рыдала. Она попыталась бы убежать, но усатый таджик сторожил ее, а дверцы машины были закрыты. Мимо проходили прохожие – преимущественно коренной национальности. Они не без удовольствия смотрели как местный Че расправляется с русскими «оккупантами».

— В багажник его, — приказал Джамшит, тыкнув кривым пальцем на лежащего на земле Павла.

Его прихвостни подхватили окровавленного парня и его загрузили в багажник. Потом все уселись в машину и поехали. На заднем сидении таджики нагло лапали беззащитную Алёну, она просила их, умоляла не трогать ее, отпустить, но те только похотливо хохотали, дыша на нее не чищенными с рождения зубами.

— Куда ехать? – спросил водитель у Джамшита.

— На железку, — сквозь зубы процедил главарь.

Водитель без слов повернул машину к железной дороге. Приехав на место, таджики вытащили из багажника бесчувственное тело Павла и по приказу Джамшита бросили на рельсы. Алёна, увидев это, закричала и попыталась вылезти из машины. Но Джамшит схватил ее за волосы и затолкал обратно.

— Не надо! Не убивайте его! Пожалуйста! – кричала Алёна. – Я все сделаю, что скажете, я все сделаю, только не убивайте его!

— Ты итак все сделаешь, — ответил ей Джамшит.

Из-за поворота на всех парах выскочил электровоз с тяжелым грузовым составом. Машинист увидел лежащего на рельсах человека, стал тормозить и громко сигналить, но было уже поздно – Павел оказался под колесами поезда. Таджики радостно заулюлюкали и засвистели. Потом они быстро залезли в машину и, с визгом развернувшись, умчались в сторону города.

7. Ноги

Павел очнулся оттого, что над ухом его свистел жутким свистом огромный свисток. Превозмогая боль во всем теле, он открыл глаза и увидел, что прямо на него неумолимо несется поезд. Ему хватило сил, чтобы отползти, но не хватило скорости, чтобы отползти целиком. Железная махина, визжа тормозами накрыла его, закрутила как в мясорубке и от жуткой боли в ногах Павел снова потерял сознание.

Очнулся он от этой же самой боли, которая нестерпимым огнем жгла весь его ноги. Павел увидел, что одна нога его полностью отрезана намного выше колена, а вторая переломана и намотана на колесо локомотива так, что Павел повис вниз головой. Рядом с ним суетились машинист поезда светловолосый лысеющий мужик и его помощник – молодой таджик.

— Парень, ты что же? Зачем же ты на рельсы-то? – испуганно повторял машинист.

Павел ничего ему не отвечал, он пытался выбраться из жуткого колеса, вытащить ногу. Но малейшее движение пронзало все его тело жуткой болью, терпеть которую не было больше сил. К тому же он истекал кровью.

— Ты это, парень, потерпи, мы уже вызвали врачей, — сказал машинист, — скоро должны приехать. На вот чистую тряпку, приложи к отрезанной ноге, а-то кровью истечешь.

Павел взял тряпку, обмотал обрубок своей ноги. Боль стала тупой, видимо организм перестал на нее реагировать. Павел снова потерял сознание.

Очнулся оттого, что кто-то совал ему под нос нашатырь. Он открыл глаза и увидел чернявого человека в белом халате. Врач с брезгливостью отошел и сказал медсестре:

— Что с ним делать, не знаю? Как мы его из колеса вытащим?

— Может быть, назад сдать чуток, — предложил машинист, — нога и размотается обратно.

Врач отрицательно покачал головой, но своих предложений решения проблемы у него не было никаких.

— Давайте его потянем за плечи, может, выскочит нога-то из колеса, — предложил опять машинист.

Врачу и это предложение не понравилось. Он тягостно раздумывал, покусывая кончики усов, а Павел чувствовал, что еще немного времени пройдет вот так в бездействии и он просто-напросто умрет.

— Нож дайте, — прохрипел Павел, обращаясь к машинисту и его помощнику.

Кость ноги была переломана, связывала ногу с туловищем только штанина, в которой кровоточил кусок мяса. Можно было ее отрезать и решить все проблемы. Нет одной ноги, так и вторая ни к чему! Машинист побежал в кабину и принес длинный острый нож. Павел взял его в правую руку и стал сам резать себе ногу, крича от боли. Штанина хрустнула, разорвалась, Павел упал и покатился под откос. Внизу он ударился головой об камень и опять потерял сознание.

Очнулся он только в больнице. Со страхом перевел глаза вниз одеяла, надеясь, что все произошедшее с ним – страшный сон и его ноги на месте. Но там, куда он смотрел, была пустота…

Алёна после этого жуткого дня пропала из города. И сколько Павел, лежа в больнице не спрашивал о ней у матери, та только качала головой и говорила:

— Уехала она, сынок, уехала. Даже родители не знают куда. Собрала вещи и уехала.

Она не рассказывала Павлу о том, о чем судачил весь город. После того как Джамшит со своей бандой надругался над Алёной, ее полуголую привязали на капоте машины и возили под свист и улюлюканье, как свадебную куклу, по городу. После этого оставаться жить в Худжанде Алёна просто не смогла. Уехала молча, ни сказав никому ни слова, даже родителям.

Павел лежал в больнице не в Худжанде, а в Душанбе, в том же госпитале, где и его отец лежал после ранения. Мать перевезла Павла в Душанбе когда он был без сознания после ампутации ног. Пока Павел и мать были в больнице в Душанбе, дверь в их Худжанской квартире выбили и вынесли все, что там было, чуть ли не обои со стен содрали. Павлу нужны были лекарства, инвалидная коляска. Матери пришлось срочно, практически за бесценок продать квартиру. Вот так и остались мать с инвалидом сыном совсем без жилья.

К Павлу приезжал в Душанбе из Худжанда следователь – пожилой доброжелательный таджик по имени Сурхуб Саидович. Он внимательно выслушал Павла, который подробно рассказал о том, что случилось в тот злополучный день, все записал, обещал что виновные будет наказаны и больше не появился. Павел спрашивал у матери – куда пропал следователь и посадили ли под стражу Джамшита, но она отмалчивалась. Павел был настойчив, спрашивал когда будет суд и мать ответила ему, наконец:

— Никакого суда не будет сынок. Дело закрыли за отсутствием состава преступления.

У Павла в тот день случился приступ, он три дня пролежал без сознания, а когда очнулся, замкнулся в себе.

Настало время выписываться из больницы и мать забрала его «домой» — она сняла комнату у старой таджички в разваливающейся халупе в ауле недалеко от Душанбе. Целыми днями Павел лежал на кровати, глядя в потолок. Он оброс щетиной, практически не мылся, ел очень мало и ничего не хотел делать. Ничего его не интересовало, книги он не читал, на улицу не выходил, только лежал и смотрел невидящим взглядом в потолок. Мать работала на двух работах и все равно денег не хватало – ей платили в два, а то и в три раза меньше, чем таджичкам, которые работали рядом с ней. Не хватало еще и потому, что Павел стал выпивать.

Однажды в солнечный день мать уговорила его погулять на улице в инвалидной коляске, ведь он практически не выходил из дома. Павел долго не соглашался, но мать все-таки смогла его убедить. Она вынесла коляску во двор, Павел спустился по ступенькам крыльца на руках и подставил лицо весеннему солнцу. Улыбнулся впервые с того момента, когда поцеловав Алёну, с улыбкой радости смотрел в ее влюбленные глаза. Где же она сейчас, Алёна? Увидит ли он ее когда-нибудь еще? Надежды на то, что он увидит ее не было никакой.

Мать усадила Павла в коляску, укрыла пледом, принесла ему чаю в пиале, а сама пошла в дом. Павел сидел, попивая остывающий чай из чашки. Мимо открытой калитки их дома в это время проходили трое чернявых таджика. Они увидели безногого улыбающегося Павла и стали над ним смеяться, показывая пальцами.

— Это что за цирк уродов к нам приехал? – кричали они на плохом русском. – Эй, безногий попляши, давай!

Хорошее настроение Павла, только-только вернувшееся к нему, улетучилось, как солнце, которое скрылось за тучи. Мать, из окошка увидев, что скулы ее сына заходили от ярости, выскочила на дорогу и стала толкать таджиков, чтобы проходили мимо, чтобы не смели оскорблять ее сына.

И тогда один из них – толстый с потным лицом таджик размахнулся и сильно оттолкнул от себя мать Павла. Она не удержалась на ногах, пошатнулась и упала, крепко ударившись головой о сложенные на обочине дороги старые кирпичи. Таджики захохотали – им нравилось глумиться над беззащитной семейкой.

Но Павел, увидев что его мать толкнули, одним прыжком соскочил с коляски и на руках допрыгал до таджиков. Они со смехом разбежались в разные стороны, подразнивая Павла и обзываясь на него. Их веселило, что разъяренный инвалид не может догнать их, падает, валяется в пыли, снова вскакивает на руки и с бешеной скоростью носится за ними.

Настолько они не принимали во внимание Павла как потенциального противника, что толстый, который толкнул мать, остановился на дороге, чтобы пнуть Павла, когда он приблизится, расставил ноги и манил руками, смеясь, как заведенный.

Но Павел, подбежав к нему на своих руках, резво уклонился от пинка толстого, как обезьяна взлетел на него по его же одежде, схватил толстого за уши и несколько раз ударил головой прямо в нос. Руки у Павла к тому времени были сильными, как ноги. Уши толстяка затрещали, он повалился, сопя сломанным окровавленным носом.

Два оставшихся таджика подбежали ближе, один из них попытался оттащить Павла от толстого, но получил такой сильный удар кулаком в челюсть, что отлетел в сторону. Третий – худой таджик в расписном халате заорал и побежал за подмогой. После Павла било человек шесть местных здоровых мужиков.

А назавтра пришли аксакалы этого аула и посоветовали матери вместе с Павлом уехать.

Павел и мать переехали в другую халупу, в другой аул. Мать стали мучить постоянные головные боли и через несколько месяцев она умерла. Оказалось, что после того как ее толкнул толстый таджик и она ударилась о кирпичи, в голове ее образовалась гематома, которая росла, разбухала и в конце концов лишила мать жизни.

Павла выселили из комнаты, которую они снимали с матерью, а идти ему было некуда и не к кому. Хорошо, что на дворе тогда было лето, тепло. Он спал прямо на траве, ел фрукты и кое-как добрался до Душанбе.

Он пытался найти работу, хоть какую-то работу, чтобы прокормить себя. Но в Душанбе и здоровым русским парням не найти работы, а кому нужен безногий инвалид? Он ездил на своем разваливающемся инвалидном кресле от точки к точке, слабея от голода, но над ним только смеялись на его просьбы дать ему работу и гнали прочь. Много раз его избивали, унижали, кидали в него мусором. Иногда от голода Павел терял сознание, мысли о самоубийстве все чаще приходили ему в голову. Но у него была цель в жизни, которая не давала ему покончить с собой. Он хотел разыскать Алёну.

И вот однажды, когда Павел спал возле фонтана, к нему подошел крупный русский мужик, который минут пять рассматривал Павла, а потом толкнул ногой. Павел открыл глаза и посмотрел на него.

— Привет, калека, — сказал тот, показав ряд золотых зубов.

Павел ничего не ответил, присел, а потом скачком запрыгнул на свою инвалидную коляску.

— Где ноги потерял? – спросил мужик.

— А тебе что за дело? – спросил Павел, собираясь уехать.

— Работу тебе хочу предложить, — сказал мужик.

— Издеваешься, да? – усмехнулся Павел, но остановился.

— В Москве, — добавил мужик.

Это предложение показалось Павлу уж совсем сказочным, он покачал головой и поехал в сторону проспекта. Но мужик не отставал.

— У меня кореш занимается в Москве бизнесом, — сказал он Павлу, — у него таких как ты калек человек сто. Выезжают утром на дорожку и собирают деньги. Ты молодой, вполне можешь сойти за ветерана Чечни, пару медалей на грудь и дело пошло. Будешь как сыр в масле кататься. Жить в гостинице, жрачка нормальная, выпивка каждый день. Давай, соглашайся. Чего тебе тут по помойкам шляться. Родных-то, наверное, нет?

— Нет, — ответил Павел.

— Поехали сначала в баню, — предложил мужик, — потом пожрем чего, а вечером на поезд тебя посажу и в Москву отправлю. А там тебя кто надо встретит.

Павел никак не мог поверить, что ему так повезло. Пусть ему придется просить подаяние, нищенствовать в форме русского солдата, но зато он уедет в Россию, в Москву. У него будет крыша над головой и еда не из помойки.

Мужик не обманул, отвел в баню, накормил в кафе, купил на рынке дешевый, но зато новый и чистый спортивный костюм. Еще и денег на дорогу дал.

Московская реальность оказалась жестче, чем ему описывал «благодетель» в Душанбе. Вместо гостиницы – вагончики с парашей в углу, как в зоне. И нары такие же. Режим тоже тюремный – на ночь закрывают, за малейшие проступки дубиной по горбу. Еда хреновая, водка паленая, но все равно Павел был доволен.

Отработал «смену», можно выпить, закусить и завалиться спать. Поначалу Павел порывался каким-то образом сообщить своему отцу в Воронеж о том, что он в Москве нищенствует, но потом смирился с создавшимся положением. Подумал, пусть все будет так, как будет.

Он вообще перестал о чем-либо думать, просто существовал от завтрака до ужина, мечтая о том, чтобы побыстрее лечь спать на жесткие нары и во сне опять увидеть Алёну. Он часто вспоминал ее, прикрывал ресницы и видел ее волосы, глаза, руки, губы. Он помнил ее прикосновения, помнил ее запах. Где она сейчас – его Алёна? Этого он не знал и, честно говоря, боялся ее увидеть. Нет, скорее он боялся, что она его увидит – убогого, безногого, просящего подаяния…

Но вот однажды, как обычно поздно вечером он «работал» на перекрестке. Его вез мимо ряда машин его сопровождающий качок, приехавший из Молдавии работать на стройку, но быстро нашедший себе другую более непыльную работу.

У Павла в этот день как назло то ли к перемене погоды, то ли еще из-за чего ноги очень болели. Фантомная боль называется. То пятку заколет, то коленку. Павел за больное место схватится, а там пустота. Обычно Павел в лицо пассажирам и водителям автомобилей, которые ему деньги давали не смотрел, глядел в сторону, а тут что-то словно поманило, как магнитом, поднял глаза. Глянул через стекло и увидел ее — АЛЁНУ. Она смотрела на него, а он на нее. Как будто и не расставались они никогда. Протяни руку и вот она рядом!

Девушка тоже его узнала, дверь открыла, выскочила и к нему бросилась. Так спешила, что споткнулась и упала на коленку. В это время за Алёной какой-то мужик с бандитской мордой с места водителя выскочил. Он грубо схватил ее за плечо, развернул к себе и заорал:

— Ты куда собралась, шалава? В машину давай бегом!

Павел поднажал на колеса своей инвалидной коляски, чтобы подъехать к Алёне, но сопровождающий его качок-молдаванин притормозил, не пустил.

— Куда ты собрался? – спросил он. – Это же проститутки!

Павел, не слушая его, спрыгнул с коляски и на руках помчался по лужам и грязи к своей любимой. Павел увидел, что в машине кроме Алёны еще две девушки сидят, смотрят на них сквозь оконное стекло, а тот бандит, что ее шалавой назвал, толкает Алёну в машину чуть ли не пинками.

— Эй, — окликнул его Павел, — оставь ее!

— Что? – обернулся мужик. – Ты чего, в натуре, убогий, девочку захотел? Так у тебя денег не хватит за нее заплатить!

Но Павел уже подскочил ближе и с размаху кулаком снизу врезал между ног бандиту, который крутил Алёне руку. Тот завыл от боли и согнулся напополам. Павел схватил его за лацканы кожаной куртки и кинул через себя прямо на голову. Хорошо, что бандит успел выставить вперед руки, иначе бы точно шею себе сломал. А так – только запястье себе потянул сильно – заорал от боли, как брачующийся орангутанг, упав на асфальт.

Алёна опустилась перед Павлом на колени, обняла его и ничего не могла сказать, только глядела на него во все глаза. Тут из машины вылетел Резаный со своими бандитами, а из машины, на которой приехала Алёна озадаченный происходящим крепыш с тяжелой челюстью.

— Чего, братва, это ваш «обрубок» забурел? – обратился к Резаному крепыш. – Конкретному чуваку, моему корешу по яйцам залепил. Я его сейчас порву, бля!

— Своих шалав будешь рвать, — сказал Резаный, — а мы со своими «обрубками» сами разберемся!

С этими словами Резаный схватил Павла за шиворот форменной десантской куртки и потащил прочь от Алёны. Она зацепилась за Павла, не отпускала и тогда крепыш из ее машины подскочил и ударил Алёну ногой по почкам.

Девушка схватилась за спину и упала навзничь. Павел увидел как обходятся с его любимой, попытался вывернуться из захвата, но Резаный держал крепко, а один из местных бандитов, помощников Резаного, подскочив, замахнулся и ударил Павла тяжелой дубиной по голове.

Алёну потащили в машину, а Павла стали избивать. Он не видел как уехал автомобиль с его невестой, увозя ее как и тогда, в Таджикистане, неизвестно куда. Он видел только грязь дороги и ботинки, которые пинали его, пока не потерял сознания.

А когда очнулся, Резаный нагнулся над ним и сказал, шипя, как змея:

— Ты, сучонок, еще одна такая выходка и мы тебя сдадим в институт пересадки органов, пока ты еще свои почки не пропил совсем.

Павел знал, что угроза Резаного не пустая шутка. За последнее время двое мужиков-инвалидов, не желавшие «работать» на хозяев, пропали бесследно. Поговаривали, что их как раз и порезали на куски, чтобы из внутренности пересадить богатым клиентам. И это было страшно – когда тебя на куски разберут не по твоей воле.

Назавтра Резаный подошел к Павлу и сказал ему, глядя поверх головы:

— Ты, «обрубок» вчера нарвался. Сутенеры хотят, чтобы мы тебя им отдали за то что ты вчера их братку между ног заехал и руку вывихнул. Бригада у них серьезная, так что считай, что ты не жилец, обрубок.

Павел ничего не ответил – отдадут, так отдадут. Вот, значит, как оно все сложилось в жизни – он «обрубок», получеловек, раб, а его невеста стала проституткой, «шалавой» как ее назвал сутенер. Когда учились в школе, разве об этом они мечтали, об этом думали? Один жестокий день перевернул всю их жизнь, гадина Джамшит отнял у них с Алёной их будущее. Павел понимал, что теперь уже им с Алёной никогда не быть вместе. А если это все так, если им не быть вместе, тогда для чего же ему жить? Незачем ему и жить…

— Ну, так чего будем решать, а, обрубок? – спросил Резаный. – Как поступать будем?

— Мне без разницы… — равнодушно ответил Павел.

Резаный какое-то время молча подымил сигаретой, а потом произнес, ухмыляясь:

— Ладно, не очкуй, безногий, мы своих не продаем, так что работай спокойно. Ты нам бабки приносишь, мы тебя защищаем. А ты, вообще, обрубок, не ссыкливый пацан, врезал неплохо этому торговцу «мохнатками». Крутой, что ли раньше был?

— Почему был? – спросил Павел. – Если ног нет, так что меня теперь, я не человек?

— Дело не в ногах, пацан, — ответил Резаный, сплевывая, — а в том, что ты никому не нужен. А когда ты никому не нужен, тебя и ноги не спасут.

Он помолчал и спросил:

— А чего, ты знал что ли девку эту, проститутку? Чего она к тебе так кинулась?

— Это невеста моя была, — ответил Павел.

— Считай, повезло ей, — сказал Резаный, — твоя невеста теперь на самого Целкунчика работает в салоне «Pussy Cat». Он авторитетный сутенер. Обслуживает только клиентов высшего класса. И ей не нужен ты ей, «обрубок». Не нужен.

Сказав это Резаный выбросил сигарету и пошел к своей машине.

8. Мелис

Громов прочитал письмо Павла, свернул его и сунул в карман. Он поднялся со скамейки и нервно прошелся туда-сюда по вестибюлю станции из конца в конец. Люди спешили по делам, недовольно обходили или толкали бредущего им навстречу мужчину, но Громов не обращал на них никакого внимания, голова его была занята содержанием записки его сына…

Поезда приходили и уходили, а он все никак не мог переварить, осознать в себе все, что прочитал в письме, все, что узнал из него о том, что случилось с Павлом, Катериной и Алёной. Оказывается, он жил своей жизнью, суетился, обставлял мебелью свою квартиру в Воронеже, строил гараж для своих «Жигулей», водил по утрам дочку в детский сад и лишь изредка, а последнее время и вовсе редко вспоминал, что где-то в Таджикистане у него растет, да, нет, вырос уже его сын.

Именно потому, что Павел был уже взрослым, Громов считал, что сын сам может справляться с возникающими на его пути жизненными трудностями. Конечно, несомненно, была и его, Громова, вина в том, что Павел стал инвалидом и оказался на паперти.

Ведь Громов мог же, не получая долгое время никаких известий от сына просто-напросто отложить строительство гаража, взять эти деньги, собраться, сесть на поезд и поехать в Таджикистан. Но он не собрался, ни сел и не поехал. А строил гараж. И теперь исправлять ошибку было уже поздно, очень поздно…

Но исправить ее еще было можно и Громов решил исправить ее во чтоб это ни стало!

Для начала Громов решил разыскать Алёну и поговорить с ней. Возможно, то, что она кинулась к Павлу было просто секундным порывом… может быть, ей нравится ее работа, ее эта порочная жизнь? Хотя – нет.

Громов не был знаком с невестой своего сына, но с уверенностью решил — раз его сын полюбил эту девушку Алёну, значит, она стоила того. Возможно, на панель ее привело то же самое, что и Павла на паперть – их общая беда.

Громов достал письмо и перечитал последние строки. «Целкунчик, — прочитал Громов кличку сутенера, — похоже на Щелкунчика, только Щелкунчик щелкал орехи, а этот щелкал… а ну да…». И тут ему стало понятно что именно щелкал Целкунчик. Хотя кличка сутенера была достаточно редкой, но и Москва город огромный – где найти этого Целкунчика Громов не знал?

Единственный человек, который мог бы помочь ему в сложившейся ситуации был таксист Толик Варенников. Громов попытался дозвониться ему, но трубку никто не брал. Толик появился у себя дома только после восьми вечера, узнав голос Громова по телефону, обрадовался, стал попрекать тем, что Громов не заехал к нему в тот же день, когда они встретились попить пива.

— Не до пива мне, Толик, — ответил ему Громов, — можешь мне помочь сейчас?

— А чего делать-то надо?

— Поездить по Москве, поискать одного человека.

— Какого человека? Я сегодня весь день на колесах, устал уже и пива выпил…

Громов не стал объяснять какого человека они будут искать, не стал уговаривать Толика, ссылаясь на землячество и обучение в одном классе, а просто сказал ему:

— Я заплачу тебе по счетчику.

— Да, дело не в счетчике, — пробормотал Толян, но было ясно, что именно последний аргумент Громова окончательно убедил его, что ехать нужно.

Когда Толик на своей машине подъехал в назначенное место, Громов сел к нему в машину и спросил:

— Знаешь такой салон «Pussy Cat»?

— Салон? – переспросил Толик. – Что за салон, проститутки что ли?

— Вроде того…

— Ну, ты, Громов, меня удивляешь, — покачал головой Толик, — сразу видно провинциал. В салон собрался! Знаешь какие там цены? Да, я тебе сейчас таких девочек подгоню всего за три сотни в рублях, что ты голову потеряешь. А в салоне с тебя сдерут тоже триста, но только в баксах.

— Ты меня не понял, Толян, мне нужно найти этот салон «Pussy Cat», а в нем девушку по имени Алёна. Ту самую, что я тебе на фотографии показывал…

— Невесту сына, что ли? – удивился Толик. – А она-то как оказалась в борделе?

— Я сам пока этого не знаю, — ответил Громов, — хочу выяснить. Затем и ищу этот салон. Алёна и Павел случайно встретились на перекрестке. Ее сутенер избил, а Павла избил тот Резаный, который и на меня своих братков натравил.

— Так значит это все-таки твой сын был на перекрестке? Ты это выяснил?

— Да, это был Павел. Мой сын. Его в Таджикистане сволочи какие-то бросили под поезд, а Алёну изнасиловали. А я в это время в Воронеже гараж строил и ничего не знал.

— Ладно, ты себя не вини. От судьбы не уйдешь. А что делать-то теперь думаешь?

— Вытаскивать их обоих.

— Как?

— Я еще окончательно не решил, — ответил Громов, пожимая плечами, — но план есть. Нам надо с тобой только именно сегодня найти этот салон «PussyCat». Где его искать? Не будем же мы по всей Москве ездить?

— Проблемы нет, — сказал Толик, — покупаем сейчас с тобой газеты рекламные и смотрим есть ли там это название. Купи газеты, вон там, в киоске.

Толик затормозил, Громов вышел на перекрестке и купил целую кипу газет. Стали листать при тусклом свете автомобильного светильника и вот в какой-то из газет Толик обнаружил рекламу и телефон массажного салона «PussyCat». На желтом фоне над телефоном в рекламном модуле изгибалась обнаженная девушка.

— Вот видишь, — тыкнул пальцем Толик, — что я говорил? Без рекламы таким заведениям никак! Счас мы быстро тут разберемся.

— Слушай, а это точно то, что нам нужно? – спросил Громов, вглядываясь в рекламу. – А почему массажный салон?

— Ну, Громов, ты спросишь? А как еще писать, если у нас проституция не разрешена? Они все под видом массажных салонов работают! Надо звонить! У тебя есть с собой телефон?

— Нет, у меня нет.

— Слушай с моего сотового бы позвонили, да там только три доллара осталось, — сказал Толик, — вдруг отключат, а мало ли что еще случиться, а мы без связи.

— У меня есть карточка для автомата, — сказал Громов, — я когда тебе сегодня звонил, ее купил. Можно позвонить по этому номеру и адрес этого салона узнать?

— Можно, — кивнул таксист, поворачивая к телефонам-автоматам.

Громов дозвонился быстро и через минуту уже сел к Толику в машину. Еще через полчаса они добрались до салона. Громов вышел из такси и вошел в помещение, расположенное в подвальном помещении какого-то Малюту дома с еле приметной надписью «PussyCat». Справа от двери еще сохранилась потертая и разбитая вывеска «Детский клуб ОРЛЕНОК». Судя по дорогим машинам, припаркованным возле клуба, заведение пользовалось популярностью у сильных мира сего так же как когда-то пользовалось популярностью у любознательных пионеров.

Громов со своим синяком под глазом и разодранной куртке на сильных мира сего не походил. В последнее время его часто валяли по земле, били дубинами и ногами, костюм был безнадежно порван, а джинсы и куртку постирать было некогда. Вид Громова насторожил громилу-охранника, он привстал со стула и загородил Громову дорогу.

— Мужик, ты не ошибся адресом? – спросил громила.

— Мне нужен салон «PussyCat», — ответил Громов, — и я приехал по тому адресу, который мне назвали по телефону. – Или я ошибся?

— Нет, не ошибся, — лениво сказал охранник, но не отступил с прохода.

— Тогда я могу пройти?

— А деньги у тебя есть? – поинтересовался охранник.

— Есть, — ответил Громов, и шагнул вперед.

Охранник посторонился. На ресепшене приветливо улыбалась женщина лет тридцати, очень красивая, но со взглядом настороженно волчьих глаз.

— Здравствуйте, — с улыбкой вурдалака поприветствовала она посетителя.

— Мне нужна девушка по имени Алёна, — начал говорить Громов, — блондинка, лет девятнадцати…

— У нас все девушки профессионалки, — с приклеенной улыбкой ответила хищница, — есть и блондинки, и брюнетки, и рыженькие, и негритянка, и даже настоящая эскимоска.

— Мне нужна Алёна, — повторил Громов, — вот эта.

Он протянул хищнице фотографию Алёны, где она была сфотографирована с его сыном.

— Мне нужно с ней поговорить, — закончил Громов.

— У нас тут, мужик, не библиотека, — произнес сзади охранник, — с нашими девочками не разговаривают, а общаются, если ты не понял еще. Хочешь увидеть ее, плати три сотни и она твоя на полчаса.

— А если просто поговорить я хочу? – спросил Громов. — И не полчаса, а десять минут?

— Какой-то ты непонятливый, мужик, — покачал чугунной головой охранник, — из деревни что ли? Ты же своими разговорами время у нее отнимаешь, а в это время другие клиенты ждать что ли будут? Или плати, или уходи, пока я тебя силой не выкинул!

— Хорошо, — согласился Громов, — я заплачу.

Он полез в карман и достал три сотенных бумажки. Протянул их хищнице. Она взамен положила на стойку альбом с фотографиями, пролистала пару страниц, и тыкнула пальцем с накрашенным длинным ногтем в одну из фотографий:

— Она?

Громов повернул альбом к себе, вгляделся в картинку и едва смог узнать белокурого ангела Алёну в полуобнаженной красавице на фотографии.

— Она, — ответил он и отвернулся.

— Ну, во-первых, Алёна сейчас занята, — устало произнесла хищница прикрывая альбом, — еще десять минут у нее будет клиент, она у нас популярна. А во-вторых, она не Алёна, у нас ее зовут Мелис.

— Мелис? – переспросил Громов. – Но почему Мелис?

Хищница ничего не ответила, только презрительно усмехнулась и убрала альбом обратно в стойку ресепшена.

— Я пойду такси отпущу и вернусь, — предупредил ее Громов.

Хищница равнодушно пожала плечами. Когда Громов вышел, охранник сказал хищнице:

— Странный какой-то этот лох. На мента вроде не похож, грязный весь очень. О чем он будет говорить с Мелис?

— А ты подслушай, когда он к ней зайдет, — предложила хищница, — соседний номер сейчас как раз свободен. Там в стене под картиной дырка – слышно все и видно идеально. А на мента он как раз таки и похож. Выправка военная.

— Может быть, Целкунчику позвонить? – почесал репу охранник.

— Пока не суетись, — ответила хищница, — если что сами справимся.

Громов вернулся с улицы, где отпустил домой Толика и заплатил ему денег, сел в кресло, ожидая пока Алёна-Мелис освободиться. Хищница на ресепшене, пересчитав его деньги, предложила ему чашечку кофе, но Громов отказался. Он ждал.

Через некоторое время в холл, застегивая пуговицы блистающего пиджака, вышел седой толстопуз, красный как после бани. Он сопел, как паровоз, перекатываясь на кривеньких ножках. Хищница выскочила из-за стойки, подбежала к этому увальню и, подхватив его под руку, стала извиваться, как пиявка.

— Руфим Иванович, — щебетала она, — вы как всегда такой элегантный, такой сексуальный.

Толстопуз захрюкал, как индюк, почесывая промежность и сказал:

— Ваша Мелис мне не нравится в последнее время! Я к ней ходить не буду! Надоела! Лежит, как бревно! За что я ей плачу?

— Руфим Иванович, мы с ней поговорим, — пообещала хищница, — она не будет лежать. Будет прыгать!

— Не надо прыгать! – строго прикрикнул на хищницу толстопуз. – Я вам не батут, чтобы на мне прыгали! Подберите мне другую девку, эта мне надоела! И чтоб сиськи были пятого размера!

— Хорошо, как скажете! – пообещала хищница.

Громову захотелось вскочить с места, схватить толстопуза за уши и настучать его седой головой по дверному косяку, потому что этот наглый богатый хрыч только что вышел от невесты его сына. Громов еле-еле сдержался. Хищница проводила борова до дверей, вернулась и буркнула Громову:

— Проходите по коридору, комната шесть.

Как только Громов зашел, за ним в соседний номер занырнул и охранник. Громов зашел в номер и огляделся. Посреди номера стояла высокая массажная тахта, в углу диванчик. Из душа доносился плеск воды. Громов присел на стул. Через минуту из душа вышла она. На Алёне был махровый халатик, на ногах туфли на высоком каблуке. Она равнодушным взглядом скользнула по сидящему Громову и заученно произнесла:

— Здравствуйте! Меня зовут Мелис. Могу предложить все услуги, исполню любые ваши фантазии…

Громов увидел, что девушка, невеста его сына на самом деле чертовски красива.

— Раздеваться? – спросила она, закончив «приветственную речь».

— Не нужно, Алёна, — ответил Громов.

Девушка вздрогнула и в упор посмотрела на «клиента».

— Откуда вы меня знаете? – спросила она.

— Я отец Павла, — ответил громов.

— Какого Павла? – растерялась девушка. – Павлика? Берестова?

— Да, — ответил Громов, поднимаясь со стула.

— Что? Что вам нужно? – испугалась она и попятилась. – Не подходите, я позову охрану!

— Павлик просил меня найти вас, — пояснил Громов, останавливаясь.

— Зачем? Когда вы его видели? – осторожно спросила Алёна.

— Я видел его сегодня, — ответил Громов, — а найти тебя он просил по одной причине. Я хочу вытащить его из этого рабства, он согласен бежать, но с единственным условием, что ты поедешь вместе с ним.

— Зачем я ему нужна? – холодно спросила Алёна и отвернулась. – Я проститутка, я дрянь последняя!

— Все это не так, — ответил Громов, — мы все вместе уедем отсюда и начнем новую жизнь. Главное, чтобы ты сама этого хотела.

— Где же вы были раньше, когда мы все жили в Таджикистане? Когда Павлика бросили под поезд, а меня изнасиловали! Где вы были тогда, почему не приехали?

— Я сам себя сейчас об этом спрашиваю, — ответил Громов, — я ничего не знал, я совсем недавно увидел своего сына на перекрестке с протянутой рукой. Я искал его в Таджикистане, но не мог найти.

— Вы не хотели его искать, я знаю, — прошептала девушка, — у вас своя семья. И зачем сейчас вы это делаете? Из жалости?

— Алёна, у нас мало времени, — остановил ее Громов, — ответь мне на вопрос. Ты любишь Павлика? Ты поедешь с нами?

Алёна помолчала, вытерла краешком халата заплаканные глаза, помолчала и ответила, помотав головой:

— Нет…

— Что «нет»? – не понял Громов.

— Нет, — повторила Алёна, — я не поеду с вами…

— Почему? – нахмурился Громов.

— Я не могу уехать отсюда, не могу, — ответила она, — и я прошу вас не спрашивать у меня ничего больше. Уходите, увозите отсюда Павлика, пусть он позабудет обо мне. Он еще будет счастлив, а я… мне этого не нужно…

— Алёна, я могу тебе помочь… — начал было говорить Громов. – Неужели тебе нравится вот здесь заниматься этой грязью?

Но девушка вдруг покраснела, как помидор, из глаз ее ручьем хлынули слезы, она вскочила и громко вскрикнула, топнув ногой:

— Не надо! Не надо мне помогать! Не надо мне ничьей помощи и жалости тем более! Уходите отсюда! Мне здесь нравится! Вот здесь мне все нравится! Я остаюсь здесь, понятно? И Павлик мне не нужен! Уходите!

Дверь скрипнула и заглянул охранник.

— Проблемы, Мелис? – спросил он.

Она ничего не ответила, убежала в душ и там закрылась. Из-за двери донеслись рыдания.

— Ты, чего, дятел, обидел ее? – нахмурился охранник.

— Сам ты дятел! – ответил Громов и пошел к выходу.

— Что? – зарычал громила и схватил его за рукав.

Но Громов был на взводе. Он схватил стоящий возле невысокого столика тазик с ароматным маслом, предназначенный для массажа и выплеснул его содержимое в лицо охраннику. Тот опешил, схватился за лицо. Громов направился к выходу. В это время громила захотел догнать его чтобы врезать как следует, но поскользнулся на пролитом масле и со всего маху треснулся носом о край массажного стола. Упал вместе с этим столом и он его накрыл сверху. Громов вышел в фойе, где Хищница уже со всей силы давила на «тревожную» кнопку, вызывая подкрепление. Громов спокойно прошел мимо, вышел на улицу и успел скрыться еще до того как подъехали бандиты на блестящем «Мерседесе».

9. Освобождение

Назавтра сопровождающий Павла качок как обычно молча вез его вдоль ряда машин, собирая деньги. Он даже не успел среагировать когда на огромной скорости из-за поворота выскочил мотоциклист и, проезжая мимо, ударом кулака сшиб его на асфальт.

Коляска инвалида закрутилась, опрокинулась, а он сам, упав, покатился по земле. Мотоциклист развернулся, подъехал к упавшему Павлу и протянул ему руку.

— Быстрее залезай! – крикнул Павлу Громов. – У нас мало времени!

— Ты нашел Алёну? – спросил сын, поднимаясь на асфальте.

— Я ее нашел, я все тебе расскажу позже, а теперь нам нужно уезжать!

В это время в машине Резаный, увидев Громова на мотоцикле, громко выругался и крикнул:

— Ну, сегодня я его точно порешу! Быстро братва догнать его, суку!

Бандиты выскочили из автомобиля и, петляя между машинами, бросились к Павлу и его отцу.

— Расскажи сейчас, — упрямо повторил Павел, не собираясь залезать на мотоцикл.

— Она не хочет с нами ехать!!! – крикнул Громов, наблюдая за тем как к ним приближаются бандиты Резаного.

Зашевелился на асфальте и качок, которого сбил с ног Громов.

— Тогда и я никуда не поеду, — угрюмо сказал Павел. – Мне незачем жить, если ее не будет рядом!

— Мы все решим!!! – воскликнул Громов. – Позже!!! Главное сейчас спасти тебя! Залезай на мотоцикл!

— Нет, — покачал головой Павел, — уезжай, я передумал бежать.

К Громову подскочил один из бандитов, схватил его за шиворот левой рукой, а правой замахнулся дубинкой. Но Громов пригнулся, нажал на газ мотоцикла, рванул с места, таща бандита за собой. Тот не отцеплялся, пытаясь безуспешно достать дубиной Громова.

И тогда отец Павла решился на хитрость – он добавил газа и промчался рядом со столбом, буквально насадив бандита на бетонную громадину. От удара бандит отлетел в сторону и покатился под откос.

Громов развернул мотоцикл, рванул вперед и увидел, что на него бежит еще один из прихвостней Резаного, целясь из пистолета. Громов резко повернул мотоцикл, положил его на бок и въехал колесами прямо под ноги бандиту. Чуть раньше раздался выстрел и облако газа разлетелось высоко над головой Громова. Пистолет у бандита был газовым – несерьезным. Бандит от удара перелетел через мотоцикл, перекатился по асфальту и замер на дороге. Громов поднял тяжелый «Урал» и подъехал к Павлу.

— Ну!!! – требовательно сказал он ему и протянул руку.

Павел поднял на него глаза, схватился руками за багажник и в мановение ока оказался позади Громова. Тот надавил на газ и рука Резаного только скользнула по кителю Павла, но не успела ухватить его.

— Сука!!! – заорал взбешенный бандит и рванулся к своей машине.

За ним побежал и единственный из оставшихся целыми четвертый его бандит. Они залезли в свой автомобиль и бросились в преследование мотоцикла.

— Дави гада! – орал в бешенстве находящемуся за рулем водителю Резаный.

Но догнать Громова они никак не могли. Тот петлял между машинами и уходил все дальше и дальше. Резаный готов был лопнуть от злости. Он уже не обращал внимания, что их дорогая иномарка царапает все соседние машины, врезается, сыпля искрами – для него было главным сейчас наказать наглеца-одиночку, который бросил вызов их могущественной «бригаде».

Резаный достал из-под куртки настоящий, не газовый пистолет, хотя Червонец строго настрого запрещал ему применять боевое оружие в городе без его на то разрешения. Но это был экстренный случай.

Громов на мотоцикле тем временем выскочил на тротуар в каком-то небольшом парке и поехал вверх по тропинке. Водитель Резаного развернул машину и погнался за ним. По дороге бандиты сбили несколько зазевавшихся прохожих, не успевших отскочить от их машины в сторону.

Резаный высунулся в окошко и стал стрелять из пистолета. Занятием эта стрельба была глупым и безнадежным. Машину трясло на ухабах, да и стрелок Резаный был никакой. Кроме того Громов петлял как заяц. Расстреляв все патроны и ни разу не попав в Громова, зато положив нескольких посторонних человек, Резаный в сердцах выбросил в окно пистолет.

Громов выскочил на эстакаду, иномарка бандитская рванула за ним и тут истерзанная погоней и столкновениями машина дала сбой в рулевом управлении, машину занесло и сбив ограждения она рухнула вниз, покатилась по крутому откосу, переворачиваясь, громыхая бьющимся железом и подпрыгивая, как огромная нелепая лягушка.

Громов, тем временем, развернул мотоцикл, торжествующе взглянул на бьющихся преследователей, дал газа и рванул дальше. Павел крепко держался руками за спину отца. Во время погони он несколько раз едва не слетел с мотоцикла – ведь ног у него не было, оттого и усидеть на сидении «железного коня» ему было трудновато. Они ехали по Москве окольными дорогами, дворами, осторожно, чтобы не попасться на глаза ГАИ.

— Куда мы теперь? – спросил Павел.

— Мы едем к одному моему однокласснику, — ответил Громов, — он теперь живет в Москве, у него есть машина и он сегодня ночью отвезет нас с тобой на ней в Воронеж.

— Что, такой хороший друг, что согласился везти нас прямо до Воронежа?

— Нет, он мне не друг, просто я ему хорошо заплатил…

— Ясно. А как же Алёна?

— Я был у нее вчера, — ответил Громов, — она мне сказала, что не нуждается ни в тебе, ни в моей помощи!

— Я не верю в это, давай съездим к ней еще раз! Я хочу с ней сам поговорить!

— Я и в прошлый-то раз оттуда еле-еле успел уйти! – ответил Громов. — Еще бы немного и меня бы накрыли бандиты, которых вызвала охрана.

— А что случилось-то?

— Я пришел к Алёне, — ответил Громов, — ее, кстати, в этом салоне Мелис зовут.

— Мелис?

— Да. И вот я стал ее уговаривать уехать, а она стала меня гнать, говорила, что не хочет с нами никуда ехать, что ей и там хорошо!

— Ты обманываешь меня! Ты вообще не был у нее! Ты думаешь, что она проститутка, что она тварь и конченая женщина! Как ты так быстро нашел в Москве ее салон?

— По объявлению в газете! Мне подсказал мой одноклассник Толик. Тот самый, который нас в Воронеж отвезет. Мы с ним купили газеты, нашли там салон «PussyCat», а потом я позвонил, узнал адрес и поехал сам.

— Отвези меня к ней!

— Не дури!

— Отвези или я спрыгну!

— Павел, давай действовать трезво! – предложил Громов, остановившись где-то в каком-то дворе. – Сейчас нам с тобой нужно на время затаиться, иначе нас просто убьют. А потом мы вернемся сюда и заберем Алёну.

— И все это время какие-то сволочи будут с ней! – закричал Павел, спрыгнув с мотоцикл. — Будут хватать ее и тащить в постель! Гладить ее по груди и целовать! Я согласился на побег только потому, что ты обещал мне вытащить из борделя Алёну.

— Я пытался это сделать, она не пошла со мной!

— Со мной пойдет, поехали к ней!

— Это глупо! Там неплохая охрана, нас просто изобьют в очередной раз, не глупи, сын! Нам нужно немного подождать!

— Я не хочу ждать больше ни минуты, я итак слишком долго ждал! Это из-за меня ее изнасиловали таджики, это я не смог ее защитить от них! Но я смогу ее защитить от этих козлов или сам подохну! Но я никого больше к ней не подпущу! Отвези меня к ней и оставь!

— Павел, ты сейчас взвинчен! – попытался успокоить сына Громов. – Давай поедем к Толику в гараж и все спокойно обсудим. Если мы с тобой задумаем освободить Алёну, тогда нам нужно будет оружие. Его у нас нет. Нужно подготовить план и все разведать.

— Мы не поедем сегодня в Воронеж! Мы не уедем, пока не поможем Алёне!

— Ладно, — согласился Громов, — но сейчас нам пора уже трогаться с места. Наверняка наш мотоцикл уже попал во все ориентировки ГАИ и милиции. Если нас задержат, то тогда мы точно не сможем Алёне помочь.

— Хорошо, поехали, — наконец-то согласился Павел и вспрыгнул на мотоцикл.

10. Предательство

Через какое-то время, когда вокруг уже совсем стемнело, они подъехали к одному из гаражей в каком-то спальном районе. Громов придержал мотоцикл и спросил:

— Помочь тебе?

— Не нужно, я нормально дойду на руках, — ответил Павел.

Он спрыгнул с мотоцикла и на одних руках, упираясь на культи ног направился к гаражу. Громов пошел за ним, подошел к двери и постучал. Выглянул Толик. Лицо его было испуганным, глазки бегали – все-таки он был обывателем и предстоящее опасное дело его страшило. Но жадность к деньгам пересиливала.

Он поскорее отворил настежь двери гаража и прошептал:

— Заходите, заходите, чтобы никто вас не видел!

Павел зашел на руках сам, Громов закатил внутрь мотоцикл. Толик суетился, кипятил воду для чая, облился, обжегся и стал прыгать на одной ножке, потрясая в воздухе обожженной рукой.

— Ты не нервничай, Толик, не трясись, — посоветовал ему Громов, разглядывая вмятины на мотоцикле, — вряд ли кто нас видел, и вряд ли нас здесь у тебя найдут.

— Да я это, я не нервничаю, — попытался улыбнуться Толик, стуча зубами, — это просто продрог тут, пока вас ждал, продрог.

Громов, осмотрев мотоцикл, повернулся к Толику, достал из кармана бумажку с написанным на ней ручкой телефоном, сто долларов и сказал:

— Вот тут телефон записан того паренька чей этот «Урал». Ты ему позвони завтра-послезавтра, когда вернешься. Пусть заедет и заберет мотоцикл. И еще ему сто долларов отдай. Я ему мотоцикл сильно помял, дал бы больше, да денег нет, кончились…

— Хорошо, — кивнул Толик, взял бумажку, баксы, спрятал все это в нагрудный карман куртки и спросил, — когда выезжаем-то?

— Мы с тобой на утро договорились? – спросил Громов.

— Вроде как да, — кивнул Толик.

— Павел отказывается ехать, пока Алёну не увидит, — сказал Громов, присаживаясь на покосившийся стул, — я теперь не знаю как поступить. Денег у нас на нуле, жить в Москве негде. Как к Алёне подобраться, я не знаю. Может быть, у тебя, Павел, есть какой-то план?

— Нет у меня плана, только без нее я не поеду! – хмуро бросил из угла гаража, устроившийся там на ящике Павел. – Потом уже сюда я приехать не смогу, потому что я получеловек, инвалид. Или я сейчас ее заберу или никогда!

— Но как мы это сделаем? – спросил Громов.

— Когда поедем в Воронеж, заедем за ней, — ответил Павел, — я ее позову, она и поедет! И никаких проблем!

— Нас к ней просто так не пустят, — сказал Громов, — я чтобы с ней поговорить триста долларов отдал. Она же не на Тверской стоит, в солидном салоне, там охрана! Кого попало не пускают.

— На Тверской у девчонок охрана тоже будь здоров, — вставил Толик, — так что рисковать глупо и глупо сейчас за ней ехать! Спалимся! Побьют нас! Я не поеду!

В это время раздался стук в дверь гаража. Громов насторожился.

— Кто это? – спросил он у Толика.

Тот пожал плечами:

— Не знаю, скорее всего, жена пришла проверить в гараже я или нет? Я же ей не сказал, что завтра вас собираюсь в Воронеж везти. Но вы не пугайтесь, у меня жена понятливая.

Толик приоткрыл дверь и высунул нос наружу. И сразу в образовавшуюся щель между дверью и воротами влетел кулак, Толик получил прямо в нос, завалился на пол и засучил ножками. В гараж ворвались коротко стриженные, крепко сбитые «пацаны», вооруженные автоматами. Громов, который кинулся было на помощь Толику, отступил, когда ему в грудь ткнулся ствол автомата.

— Сядь, сука, и не дергайся!!! – приказал автоматчик с золотой челюстью.

Громов подчинился. В гараж, медленно ступая, вошел Червонец. Он ухмыльнулся, поглядев на забившегося в угол Павла и на сидящего на покошенном стуле Громова. Поставил свой ботинок на стонущего на полу с разбитым носом Толика, нагнулся, уперся локтем в колено и закурил. За ним вошел еще один тип в длинном песочного цвета пальто с лошадиной мордой и зализанными гелем волосами.

— Вот смотри, Целкунчик, — сказал Червонец, пуская дым, — это тот самый Громов, что вчера в твой салон наведывался и охранника твоего «уронил». А сегодня он знаешь что сделал?

— Ну? – хмуро переспросил Целкунчик.

— Сегодня он на перекрестке свалил моих парней. Одному сломал нос, но тот пешка, молдаванин, возил у меня инвалидов на «пятачке». Хотя все равно – мой человек. Еще двух моих братков он серьезно покалечил. Одному череп раскроил – насадил его на столб. Другой с множественными переломами в больничке лежит, Громов ему подсечку сделал мотоциклом. А главный мой «бригадир» Резаный с «точки» вместе с водителем теперь лежат в реанимации. Их из покореженной машины с помощью газорезки доставали.

— Ну, че порвать его на хер, да и дело с концом, — предложил Целкунчик.

— Нет, брателла, слишком просто для него будет сдохнуть, — сказал Червонец, — он помучиться должен, пострадать. Бояться должен. Ночью плохо спать, вздрагивать!

Червонец перешагнул через распластанного по земле Толика и добавил, ткнув пальцев в Павла:

— А вот этот «обрубок» у меня скоро уже узнает что такое ад. А Громов будет знать, что его сын в аду, а сделать он ничего не сможет. А я ему в Воронеж буду его сына по частям возвращать. Ноги не смогу прислать, извини, а вот пальцы, уши, зубы, глаза – все в бандеролях будешь получать каждый месяц! И ты будешь бояться!

— Ты сам будешь бояться! – ответил Громов.

Автоматчик замахнулся на него прикладом и ударил, но Громов увернулся от удара, сам ударил ногой под колено бандита и схватился за автомат. Но тут же ствол автомата второго бандюги ткнулось ему в висок. Громову пришлось отпустить оружие. Бандит отдернул его и тут уже приклад его оружия достиг своей цели – попал Громову прямо в лоб. Громов от удара потерял равновесие и упал.

— Видишь какой шустрый, — усмехнулся Червонец, — между прочим, Герой России. В Афганистане воевал. Твою мирную жизнь, Целкунчик, защищал. Чтобы ты мог спокойно девок трахать.

— Срать я на него хотел и на Россию тоже, — сказал Целкунчик, — давай уже завязывать с этим базаром, я уже итак много времени потерял.

— Поднимите Громова, — зевнув, приказал Червонец.

Два автоматчика подняли Громова и снова усадили на стул. Лоб его был разбит, из раны текла по глазам кровь.

— Как ты меня нашел? – спросил Громов у Червонца.

После удара прикладом голова бешено крутилась и нестерпимо болела. Сосредоточить свой взгляд Громов не мог.

— Не догадываешься? – с усмешкой спросил Червонец.

— Нет…

— А вон твой друг тебя и «сдал», — сказал Червонец, кинув сигаретой в лежащего на земле Толяна, — денег с меня захотел поиметь. Приехал на перекресток и сказал, что ты собираешься своего «обрубка» украсть. Но не думал я, Громов, что ты такой шустрый, что братву мне так поломаешь.

— Это что правда? – спросил Громов у Вареника.

Толян завыл, приподнял голову с земли и вскрикнул:

— А ты что думал? Я тут за копейки горбачусь, хотел по легкому денег срубить…

— Ну и мразь же ты, — покачал головой Громов.

— Сам меня впутал в это дело! – закричал Толик. – Я мирно жить хочу, я боюсь!

Червонец подошел к Толику и со всего муху пнул его ногой в живот. Тот скорчился от боли и зарыдал.

— Продал он тебя, Громов, за две штуки баксов всего, — сказал Червонец, — которые я ему, само собой, не отдам, потому что я жадный. А ты, таксист, мне сам теперь платить будешь, по две штуки в месяц, понял, ты, падаль?

— Да, — еле слышно прохрипел Толик.

— Я не пойму, на хрена они хотели мою лярву Мелис увезти с собой? – спросил Целкунчик. – Мой парень в салоне все слышал как этот Громов ее уговаривал уехать в Воронеж.

— А твоя Мелис оказывается бывшая невеста моего «обрубка», вон того, который в углу жмется, — ответил ему Червонец.

— Невеста? – усмехнулся Целкунчик. – Какая она невеста! Да я драл ее как хотел, она же шлюха! Я ее на долги посадил, она никуда уехать не может, пока мне бабло все не отработает! Невеста, бля!

— Братан, подумай, а какая еще баба еще на безногого обрубка посмотрит? – сказал Червонец. – Только шлюха последняя! Блядь, да урод, согласись – хорошая парочка!

— Ты за все мне ответишь! – пообещал сквозь зубы Громов. – За все свои поганые слова ответишь!

— Думаешь я драться на тебя кинусь? – усмехнулся Червонец. – А вот и не угадал! Я тебя вообще не трону, а вот «обрубку» твоему будет сейчас очень худо!

По команде Червонца в гараж вбежали еще двое парней в кованых ботинках с резиновыми дубинками.

— Тащите сюда «обрубка», — приказал им бандит.

Они полезли за Павлом, в это время Громов вскочил и ударом кулака свалил на пол одного из автоматчиков. Он понимал, что бандиты в гараже стрелять напропалую не будут – велик риск получить пулю рикошетом. Второй автоматчик попытался срубить Громова прикладом, но промахнулся и сам едва удержался на ногах. Громов тем временем кинулся на Червонца и ему удалось подскочить к нему.

Он схватил бандита за лацканы куртки, чтобы боднуть головой, но тот резко отбил его руки и несколькими ударами железных кулаков неожиданно быстро свалил Громова на землю.

Если бы не этот проклятый удар прикладом, возможно, Червонцу не удалось бы так быстро разделаться с Громовым, но голова гудела от удара прикладом автомата, а взгляд блуждал.

Громов упал, бандиты связали ему руки и усадили обратно на стул.

— Я не сказал тебе, ты, герой хренов России, — отряхиваясь произнес Червонец, — я сам краповый берет, бывший спецназовец. Воевал в Грозном в первой кампании. Героя мне, правда, не дали, но несколько дешевых медалек повесили. От них ни толку, ни проку не было. Но научили убивать таких как ты уродов и на том спасибо. Так что я тоже ветеран, как и ты.

— Ты не ветеран, ты сволочь! – сказал Громов.

Червонец только усмехнулся в ответ. Спорить с Громовым ему было незачем. Тем временем двое с дубинами уже притащили Павла и, сковав ему руки наручниками, прижали ботинками к земле.

— Ну, что, окорок, недолго ты погулял с папочкой? – глумясь, спросил Червонец. – Кончились твои каникулы, «Бонифаций»! Мочите его!

Отморозки взмахнули дубинами и стали избивать Павла. Он пытался вырваться, но никак не мог. Не кричал, удары переносил молча. Громов пытался вырваться, броситься на помощь сыну, но попытки его были безуспешными, автоматчики повесили свое оружие на свои накачанные плечи и крепко держали Громова, удерживая его на стуле.

Из-под дубин вылетала кровь с рассеченной головы Павла. Когда он перестал шевелиться, отморозки стали избивать его ногами. Червонец смотрел на экзекуцию со зверской усмешкой, Целкунчик вышел на улицу.

— Хватит, — наконец негромко сказал Червонец, — пару ребер сломали, сотрясение сделали, с него хватит. Тащите это «мясо» на улицу, грузите в багажник.

Отморозки подчинились, поволокли Павла к выходу, оставляя кровавый след. Червонец подошел поближе Громову, которого крепко держали два автоматчика, нагнулся к самому его лицу и улыбнулся желтыми зубами.

— Лучше сейчас убей меня, — прохрипел Громов, — иначе я сам найду тебя и прикончу!

Червонец презрительно усмехнулся.

— Ты, дерьмо вонючее! Что ты можешь? Ты кому вообще угрожаешь? Ты мне угрожаешь? Я разотру тебя между пальцами, понял?

Он поднялся во весь рост и со всей силы ударил Громова в лицо. Голова того мотнулась, автоматчики его отпустили и он вместе со стулом упал на промасленный пол гаража.

— Теперь ты мне должен сто пятьдесят тысяч баксов, — сказал он, потирая ушибленную руку, — если денег у меня на кармане не будет через две недели, начну резать на куски твоего «обрубка» и посылать тебе по частям по почте. А потом доберусь и до твоей жены и дочки в Воронеже.

Он повернулся кругом и вышел на улицу, за ним вышли и его автоматчики. Громов приподнялся на полу, сплюнул кровь и сказал Толяну, который испуганно жался к стене:

— Развяжи мне руки…

— Не-а, — замотал головой Толик, — ты меня убьешь.

— О тебя, мразь, мне мараться неохота. Развяжи, говорю!!!

Толик подбежал, разрезал ножом веревку, стягивающую запястья Громова. Тот встал, потер затекшие руки и быстро направился к выходу, даже не оглянувшись.

— Лучше ударь меня, чем вот так! – закричал вслед Толик, но Громов так и не обернулся.

11. Алёна

Червонец после «встречи» с Громовым отправил свою братву отвезти Павла на место, а сам выразил желание посмотреть на «шалаву, которая за моим обрубком бегает», как он выразился. Целкунчик пожал плечами и согласился. Когда ехали на место сутенер с иронией спросил:

— А чего ты, Червонец, в натуре, этого Громова в живых оставил? Ты чего серьезно думаешь он тебе за твоего инвалида сто пятьдесят тысяч баксов заплатит?

— Не думаю, а знаю, — усмехнувшись, уверенно ответил Червонец.

— Откуда у него столько бабосов может быть? – с сомнением спросил Целкунчик. – Обычный тупой придурок, который живет на одну зарплату…

— Время покажет, — неохотно ответил Червонец.

И Целкунчик понял, что «браток» не хочет говорить на эту тему. И тогда он тему перевел.

— А я и не знал, что ты в армии служил, — сказал Целкунчик, — тем более в Чечне. Краповый берет, говоришь?

— А что – не похож? – покосился на него Червонец.

— Откуда я знаю похож или нет, — равнодушно бросил Целкунчик, — я сам не служил, слава богу. Так чего ты там в армии, много чечен положил?

— А я с чеченами старался не ссориться, — ответил Червонец, — чеченцы это деловые мужики с крепкой хваткой. За что вцепятся зубами – хрен у них вырвешь. Если только вместе с челюстью. Я в армии только поначалу первые два месяца в геройство играл, а потом только понял, что война это бизнес. И стал я этим бизнесом заниматься. Я чеченам оружие – они мне наркоту. Прибыль от сделки тысяча процентов была, понял?

— Да ты че? – удивился Целкунчик. – И чего ж ты завязал с этим?

— Потому что мне вот такие «Громовы», как сегодняшний наш хренов «герой» руки закрутили, — со злостью произнес Червонец, — и на нары отправили. Сами ни хера с этой войны не имели, кроме осколков в заднице и мне не дали заработать. Еще, суки, и наград меня лишили. Сами за голую идею башку и задницу под пули подставляют и другим не дают жить как положено. Уроды тупоголовые!

— Да, от этих уродов тупоголовых житья нет, — согласился Целкунчик.

Когда приехали в массажный салон «PussyCat», Целкунчик зашел в номер к Алёне вместе с Червонцем. Девушка полулежала в мягком кресле и в отсутствие клиентов смотрела небольшой телевизор, стоящий на тумбочке у зарешеченного, занавешенного плотными шторами окна. Увидев бандитов, Алёна присела, запахнула халатик, стараясь не глядеть на них и утаить гнездящийся в ее глазах постоянный страх. Целкунчик с видом хозяина прошелся по номеру, затем сел напротив девушки на диван, закурил и дым от первой затяжки пустил Алёне в лицо. Та зажмурила глаза и стиснула губы. Но молчала.

— Проходи, Червонец, — предложил Целкунчик, — присаживайся, посмотри на мою лучшую шлюшку.

Червонец не заставил себя упрашивать, уселся рядом с сутенером на диване, нагнулся, нагло положил руку на обнаженную, торчащую из-под халатика коленку девушки, сильно сжал, так, что Алёна побледнела и оценил ее по-своему:

— Красивая сучка, а за инвалидом бегает.

Целкунчик покосился на руку Червонца и недовольно сказал:

— Ты извини, конечно, братан, но у нас сначала бабки платят, а потом уже телок лапают.

Червонец с недоумением повернулся к нему:

— Ты что для брателлы шлюхи пожалел?

— Не забывай, это очень дорогая шлюха, а ты ей на «колесо» давишь. Будут синяки на ногах, кто ее будет пользовать? У нас же клиенты привередливые. Так что, братан, аккуратнее надо – товар хрупкий. Подумай, вот, типа, дал я тебе свой «Мерс» покататься, а ты его царапнул и помял. Я, конечно, тебя пойму тебя, но все-таки убыток…

— Ладно, заканчивай демагогию, Целкунчик, — махнул рукой Червонец, — сколько она стоит? Давай я заплачу и ты нас оставишь один на один на пару часов.

Целкунчик сморщил нос. Ведь он берег «Мелис» для богатых толстосумов – банкиров, директоров предприятий и ему не хотелось, чтобы грубый бандит испортил его лучший «товар». Но и отказывать «корешу» было как-то не по пацански.

— Ладно, уступлю тебе ее даром, в качестве презента, — сказал Целкунчик, — но для начала дай мне с ней поговорить минут десять.

— Лады, — довольно кивнул Червонец, — пойду пока пивка выпью.

Он повернулся, вышел из номера. Алёна все так же молчала, уставившись в пол. В присутствии Целкунчика им не разрешалось говорить, пока он этого не разрешит или не спросит сам. За неповиновение жестоко избивали, а «больничный» после этого оплачивался следующим образом – его оплачивала сама проститутка, отрабатывая после выздоровления втройне и платя Целкунчику за тех клиентов, которых она из-за травм не смогла обслужить во время болезни. Таким образом сутенер загонял проституток в долги. И не только таким.

— Говорили мне, что ты бежать от меня хотела? – спросил Целкунчик.

— Нет, — помотала головой Алёна, — не хотела.

— Врешь мне, тварь, — сморщил свой длинный нос сутенер, — за тобой приезжал папаша твоего жениха!

Алёна ничего не ответила, склонила голову. Целкунчик откинулся в кресле и насмешливым взглядом посмотрел на Алёну.

— Расскажи мне про своего жениха, — не переставая усмехаться, спросил он.

— Зачем?

— Сказал, баклань, значит баклань и не задавай лишних вопросов!!! – рассердился сутенер.

— Что рассказывать? – спросила Алёна, едва сдерживая слезы.

— Как вы познакомились с ним, как гуляли, как трахались. Почему не поженились и как ты в Москве оказалась?

— Мы Павликом в одном классе учились…

— Он и тогда уже был безногим?

— Нет, он был с ногами. Это из-за меня он ноги потерял, он за меня заступился…

— Заступился? А кто на тебя нападал?

— Таджики. Мы жили в Душанбе. Они стали приставать и он заступился.

— Много черножопых было?

— Четверо…

— Ну и что дальше? Давай, рассказывай, не тяни кота за хвост!

— Зачем тебе все это знать? – спросила Алёна, посмотрев Целкунчику прямо в глаза.

— Надо, бля, — ответил Целкунчик и замахнулся.

Алёна зажмурилась, но он не ударил. И тогда она продолжила.

— Таджики меня потащили в машину, а Павлика стали избивать. Он обозвал самого главного и за это они его положили на рельсы. Его поезд переехал. А меня они изнасиловали. Мне потом пришлось из города уехать.

Целкунчика рассказ Алёны отчего-то сильно насмешил и он стал хохотать во все горло.

— Что не на тех нарвались? На хрена он вообще за тебя заступался? Подумаешь, трахнули бы тебя разок, ничего страшного, да и сам бы с ногами остался!

— Тебе этого не понять…

— Мне не понять? – вскочил сутенер. – Чего добился твой жених своим заступничеством? Сам «обрубком» стал, а ты шлюха! Тебя теперь каждый день по двадцать мужиков трахает.

— Это ты меня шлюхой сделал, — сказала Алёна, — или забыл это?

— Ты всегда была шлюхой, — брезгливо сморщил нос сутенер, — я просто помог тебе открыться. Все бабы шлюхи. Все торгуют своим передком больше или меньше. Такая у вас бабская натура.

Алёна ничего не ответила, помолчала и потом попросила:

— Отпусти меня, Целкунчик, я ведь свой долг уже почти отработала…

Сутенер повернулся, посмотрел на нее и опять громко захохотал:

— Отпустить тебя? А куда? К жениху в Воронеж?

— Да, к жениху, к Павлику. Я люблю его. Отпусти меня, я тебя очень прошу! Я нужна ему.

— Ты дура безмозглая! – прошипел Целкунчик. – Какой Павлик? Какой Воронеж? Ты по жизни потаскуха, а он инвалид. Он безногий отброс, инвалид, он работать нигде не сможет. Ты что ли будешь его кормить? На панель пойдешь в своем Воронеже давать трактористам за буханку хлеба? Ты тварь неблагодарная! Я тебе столько в этой жизни дал, а тебя опять в дерьмо тянет!

— Я сейчас в дерьме…

— Ты могла бы и не быть в дерьме, — подскочил Целкунчик к Алёне, — я тебе предлагал со мной жить, мне пацана родить — ты мне отказала! Или ты забыла это?

— Я всегда любила только Павла и люблю до сих пор. А тебя я ненавижу. Ты меня специально подставил, загнал в долги и подложил под всех этих боровов.

— Что бы ты разницу поняла, дура! – заорал Целкунчик. – Что у вас баб за идиотское желание любить убогих, уродов всяких?

— Если бы у меня было это «желание», то я бы тогда именно тебя и полюбила, — сказала Алёна.

До Целкунчика не сразу дошел смысл сказанных ею слов, но когда дошел, он развернулся и хлестнул ее по щеке. Алёна упала на пол.

— Будешь пахать на меня, пока не скукожишься! – зло бросил он. – А когда постареешь, выкину тебя на вокзал, чтобы ты там за пайку хлеба и за глоток водки командировочным минеты делала.

Сказав это, Целкунчик поднялся с дивана, стремительно вышел, хлопнув дверью и сразу же на пороге появился Червонец. Он похотливо похохатывал, почесывая между ног глядел на Алёну, которая сидела на полу и потирала ушибленную щеку. Ее красивые загорелые ноги обнажились, что совершенно вывело Червонца из состояния равновесия. Ему поскорее захотелось обладать этими ногами. Алёна же с нескрываемой ненавистью смотрела на него, но бандит этого не замечал.

— Ну, иди сюда, моя киса, — тяжело дыша, произнес Червонец, старясь расстегнуть молнию на джинсах, — твой мальчик хочет тебя оприходовать.

— Пошел ты …! – резким тоном ответила ему Алёна.

— Что? – Червонец моментально изменился в лице.

Из умильно придурковатого его морда превратилась в злобно растерянное.

— Что ты сказала, овца?

— Я сказала тебе — «пошел …»!

— Да я тебя, тварь, подстилка козлячья, урою сейчас!!! – рассвирепел Червонец. – Да ты у меня будешь без зубов отсасывать! Иди сюда!

— Уйди, сволочь! — крикнула Алёна, вскочив с пола.

Червонец резво подскочил к девушке, но она успела перепрыгнуть через кресло и попыталась убежать. Червонец оказался проворнее, схватил ее за руку и ударом по щеке свалил на пол.

— Хочешь так? Любишь когда насилуют? Давай, я и сам это люблю! – хрипел бандит, срывая с девушки одежду.

Он нагнулся и лизнул ее слюнявым языком в шею. Алёна повернулась, ухватила его оттопыренное ухо своими зубами и сильно сжала.

— А-а-а!!! – заорал Червонец. – Мое ухо!

Он коротко замахнулся и ударил Алёну поддых. Она разжала зубы, Червонец вскочил и стал пинать девушку ногами. В этот момент в номер залетел Целкунчик.

— Ты че творишь, а? – заорал он, увидев как Червонец пинает ботинками извивающуюся на полу его самую красивую проститутку.

— Она, сука, мне ухо чуть не откусила! – повернулся с искаженным злобой лицом Червонец.

Ухо его и правда было красным и еще больше оттопырилось.

— Я ее убью!!! – закричал Червонец и снова пнул Алёну.

— Отвали от нее! – подскочил Целкунчик. – Я так и знал, что этим кончиться. Ты мне товар попортил, она теперь неделю работать не сможет. Убытки все мне тебе придется оплатить, понял?

— Что, бля? – оттопырил пальцы Червонец. – Да мое ухо стоит дороже всех твоих шлюх! А эта вообще борзая, послала меня! Меня она послала! Она меня! Ты в натуре понимаешь? Меня конкретного чувака шлюха послала!

— Мелис тебя послала? – удивился Целкунчик. – С ней никогда раньше такого не было… тихая была, как мышка…

Сутенер присел перед кашляющей, свернувшейся на полу калачиком Алёной и спросил:

— Ты чего, в натуре, клиента послала?

Алёна ничего не ответила. Целкунчик сжал железными пальцами лицо девушки и повернул его к себе.

— Мелис, отвечай мне быстро, ты его посылала? – спросил сутенер.

— Я… не… Мелис… — прошептала Алёна.

— Что? – не понял Целкунчик.

— Меня… зовут… Алёна… — задыхаясь от боли, продолжила она.

— Ты, чего, в натуре, оборзела? – рассердился сутенер.

Ему было неловко перед «коллегой», что он не может приструнить какую-то сучку, чтобы она вела себя тише воды, ниже травы.

— Ты говорил… что когда я отработаю долг… ты меня отпустишь… а теперь говоришь… что я буду работать на тебя вечно…

— Что? – еще больше рассердился Целкунчик. – Ты, тварь, решила тут права качать? Да, ты, дешевка, знаешь, что твоя жизнь ни хрена не стоит и живешь ты только потому, что приносишь мне деньги? Ты это просекаешь это или нет?

— Я больше не буду этим заниматься! – уверенно сказала Алёна. – И ты меня не заставишь!

— Ах, ты, тварь! – рассвирепел Целкунчик. – Да я тебя сгною заживо! Дерьмо у меня жрать будешь!

С этими словами он несколько раз сильно ударил Алёну головой о пол. Она потеряла сознание. Сутенер встал и вытер руки о массажное полотенце.

— С тех пор как она увидела на перекрестке безногого на нее стали клиенты жаловаться, — сказал Целкунчик, — стала плохо обслуживать. Оборзела.

— Продай ее мне, — предложил Червонец, доставая из холодильника лед, — я ее быстро воспитаю.

— Нет, — помотал головой Целкунчик, — у меня к ней свои счеты.

— Я тебе ее долг отдам и еще сверху накину, — предложил Червонец.

Он ссыпал лед в полотенце и приложил к воспаленному уху.

— Нет, — твердо повторил Целкунчик, — она не продается. Я сам ее убью. Пойдем, я тебе другую девочку предложу. Выбирай любую из альбома. А хочешь двух.

— Ладно, — согласился Червонец.

— Только штаны пока застегни, — кивнул на ширинку бандита Целкунчик, — в холле клиенты ждут.

Червонец со злостью дернул молнию наверх, прищемил своего «красавца», вскрикнул от боли и громко выругался матом. Уходя, он обернулся на лежащую на полу Алёну, сплюнул в ее сторону и вышел вслед за сутенером. Алёна приоткрыла глаза, села на полу, обхватила голые колени руками и заплакала.

12. Воронеж

Когда Громов вышел в темноту московской ночи из гаража продавшего его за «тридцать сребреников» Вареника и побрел сам не зная куда, в висках его однообразно стучала только одна мысль: «Что делать? Что делать? Что делать?». В организме прошло, отвалилось в пустоту нечеловеческое напряжение той стрессовой ситуации, в которой он оказался и на Громова навалились слабость и безразличие.

Так и раньше у него бывало, когда он был на войне. В трудную минуту, во время опасности мозг сбоя не давал, адреналин, который впрыскивался в кровь, заставлял мышцы работать с двойной энергией, а после боя, когда, казалось, уже все позади, наваливались слабость и безразличие.

И тогда Громов ложился спать и мог проспать сутки кряду. Но сейчас и этого он сделать не мог, потому что находился один в чужом городе, который сожрал его, разжевал и выплюнул. Его предал человек, которому он доверял, его самого одолели бандиты, избили и унизили его сына, забрали в рабство, а еще его семье теперь грозит смерть от руки отмороженных подонков. И ста пятидесяти тысяч у Громова не было, чтобы откупиться. Он присел на скамеечку в парке.

— Ничего, — тихо сказал он сам себе, — выкрутимся, бывало и похуже…

У Громова был проверенный способ как отрешиться от неприятностей и начать думать трезво. Когда, например, случалась в жизни какая-нибудь мелкая неприятность, которая мешала жить и зудела, как комар, Громов старался вспомнить что-то такое, в основном из военной своей жизни, по сравнению с чем эта неприятность сразу казалась пустяком. Припоминал, например, свое первое ранение или случай, когда его сбили, и ему пришлось катапультироваться, ожидая десант и отстреливаясь от приближающихся «духов».

Но в те два случая Громов отвечал только за себя, только за свою жизнь отвечал и только ее мог потерять. А теперь вот на кон поставлены жизни самых родных и близких ему людей. А он, герой войны, не может, не в силах им помочь – обстоятельства сильнее его. Громову захотелось выть от досады, ведь раньше ничего более паскудного в его жизни не происходило.

Но вытьем горю не поможешь, да и не мог себе позволить боевой офицер выть, как сопливый мальчишка, солдат-первогодок. Мозг Громова напряженно работал пока он брел в неизвестном направлении среди равнодушных каменных домов, где светились окна квартир, в которых жили люди и им не было никакого дела, что у Громова все так хреново. Громов брел и брел, думал и думал, но выхода из создавшейся ситуации не находил.

Громов полез в карманы, наскреб по карманам деньги, что у него остались, сложил их в ладони и посчитал. На обратную дорогу домой хватит. Громов, проходя мимо продуктового магазина, почувствовал голод, зашел внутрь, купил батон хлеба, грамм триста колбасы и бутылку водки. Так хреново было на душе, что хотелось напиться. После покупки он выяснил у продавщиц где находится метро и побрел в его сторону, глотая обжигающую разбитые губы водку прямо из горлышка.

Утром он приехал в Воронеж, добрался до дома, открыл дверь и застал в коридоре собирающуюся на работу жену. Маша, увидев его «разукрашенную» физиономию и порванную одежду, безмолвно присела на краешек табуретки и онемела. Громов подошел к ней, поцеловал в макушку и сказал:

— Привет…

Жена унюхала исходящий от Громова запах водочного перегара и спросила ледяным тоном:

— Что с тобой произошло?

— Да там… это… долго рассказывать… потом…

— Тебе только что звонил из университета. Вашему ректору сообщили из Москвы, что ты не был на симпозиуме…

— На семинаре, — поправил Громов, снимая туфли.

— Какая разница! – всплеснула руками Мария. – Важно только то, что тебя не было не на семинаре, не на симпозиуме! А я уже тут и не знала что мне думать! Ты ни разу за всю командировку мне не позвонил, не сообщил как доехал! Мы специально мне мобильный телефон купили, чтобы ты мог мне звонить, а ты не удосужился ни разу позвонить! Еще и задержался там на целые сутки! Я Ирочке обещала, что ты вчера приедешь, она тебя ждала. А ты заявился сегодня с утра как ни в чем не бывало весь грязный, рваный и пьяный!!!

— Я не пьяный, — возразил Громов, — вчера выпил перед поездом…

— С кем?

— Один…

— С каких это пор ты стал выпивать в одиночку? Ты что алкаш что ли? Да, что произошло, в конце концов, ты мне расскажешь или нет?

— Расскажу, — пообещал Громов, — только попозже. Сначала я хочу перекусить, помыться, побриться, почистить зубы…

— А где компьютер? – спросила Маша.

— Какой компьютер, — не сразу вспомнил Громов о своем обещании привезти из Москвы ноутбук, на который была отложена та самая тысяча долларов, которую он до цента всю истратил.

Мария насторожилась. Брови ее сошлись к переносице, губы задрожали и она спросила:

— Где деньги, которые мы откладывали на компьютер?

— Я их потратил… — растерянно ответил Громов.

— Как потратил? – выдохнула Мария и ее глаза наполнились слезами. – Ты по ресторанам там ходил что ли? Ты себе завел любовницу?

Громов попытался обнять жену, чтобы та поняла, что никакой любовницы у него нет и быть не может, но Мария оттолкнула его и убежала в комнату. Громов прошел за ней. Жена стояла у окна и смотрела на улицу. Ее плечи едва заметно подрагивали.

— Я случайно встретил в Москве Павла… — начал говорить Громов.

Маша ничего не ответила, она не сразу поняла какого Павла ее муж имеет в виду.

— Я встретил его на перекрестке просящим подаяния, — продолжил Громов, — он стал инвалидом, у него нет ног.

Мария повернулась.

— Ты говоришь о Павлике, своем сыне? – с удивлением спросила она.

— Да, — кивнул Громов.

— Как нет ног? – растерялась Маша. – Почему нет ног? Что с ним случилось?

— Давай присядем на диван, — предложил Громов, взяв жену за руку, — рассказ будет долгим.

Маша присела рядом с ним, Громов помолчал, не зная с чего начинать рассказ и начал все-таки с того как он встретил на вокзале Толика Варенникова. Он рассказал жене все, что случилось с ним за эти дни, не упуская ни одной детали. Мария слушала, не перебивая, глаза ее все больше и больше наполнялись страхом и болью. Когда Громов закончил, она тихо произнесла:

— Даже если мы продадим все, что у нас есть – квартиру, машину, гараж и всю мебель, мы вряд ли сможем набрать сто пятьдесят тысяч долларов…

Громов с горечью кивнул.

— Ну почему ты сразу же лезешь на рожон? – вскочила с дивана Маша и стала быстро вышагивать туда-сюда по комнате. – Неужели нельзя было как-то по-другому решить эту проблему? Ты никак не можешь привыкнуть к тому, что война для тебя давно кончилась? Вокруг мирная жизнь…

— Нет, — перебил жену Громов, — вокруг не мирная жизнь! Совсем не мирная жизнь! Это мы с тобой, Маша, жили, ничего не видя вокруг, не зная, что где-то в Москве погибает мой родной сын, что ему приходится просить подаяния, а над ним стоят с кнутом наглые, сытые ублюдки для которых закон не закон, милиция не милиция!

— И что ты хочешь? – закричала Мария. – Ты хочешь, чтобы теперь нас всех убили? И тебя, и меня с Ирочкой? Они приедут сюда, для них ничего не стоит приехать сюда и убить нас всех!!!

— Не убьют, — хмуро буркнул Громов, — сами быстрее сдохнут…

— Что? – повернулась Маша с выпученными глазами. – Не навоевался еще? Ты еще своих головорезов позови к себе в компанию – Лису с Ежом! Они с радостью твое предложение примут!

— И позову, — откликнулся Громов.

— Ты… ты… — задохнулась от возмущения Мария. – Ты что это серьезно сказал?

— Вполне, — ответил Громов.

— Ну тогда я не знаю, я тогда, я… — Маша растерялась и закрыла глаза ладонями.

Громов подошел к ней и обнял за плечи.

— Я знаю что делать, — уверенно сказал он, — я всю ночь, пока ехал из Москвы об этом думал и, поверь, Мария, у нас другого выхода просто нет.

В это время раздался телефонный звонок. Маша подошла к телефону. Звонили с работы. За разговором с мужем она даже не заметила, что уже на целый час опаздывает на работу. Мария пообещала вскоре подойти и стала спешно собираться.

— Надеюсь в мое отсутствие ты никаких необдуманных шагов предпринимать не будешь? – спросила она, уходя.

Громов помотал головой так, что нельзя было понять – он хотел сказать «да» или же «нет». Только жена шагнула за порог, а Громов намазал подбородок кремом для бритья в дверь позвонили. Громов подумал, что это Маша вернулась – что-то позабыла, распахнул дверь, но на пороге вместо жены увидел двоих своих друзей – Саню Лисицына и Андрея Ежова, Лису и Ежа как их звали все знакомые. Увидев Громова с подбитым глазом и с бородой из белой пены, оба захохотали, вваливаясь в квартиру.

— Что ты, Гром, на новогодний утренник готовишься деда Мороза изображать? – смеясь, спросил Лиса, пальцем ткнув в белую бороду.

— А синяк откуда? В бетономешалку упал, что ли? – вторил ему Еж.

— Нет, — помотал головой Лиса, — я слышал в древности философы, когда у них их философские аргументы кончались, они доставали из карманов ослиные хвостики и били друг друга ими по головам. Вот так и Громов на семинаре своем бил оппонентов, а они его. Только не хвостиками, а кулаками…

— Я сейчас, — хмуро буркнул Громов и захлопнул дверь в ванную изнутри.

Лиса и Ёж остались стоять перед захлопнувшейся дверью обескураженные.

— Ты что-нибудь понимаешь? – спросил Ежов.

— Ничего не понимаю, — пожал плечами Лисицын, — что с ним творится? Командир, может нам лучше уйти?

— Проходите на кухню, — крикнул из ванны Громов, перекрикивая шум льющейся воды, — сделайте себе кофе!

— Гм, — хмыкнул Ёж, — кофе. Я кофе не пью. Ну ладно, пройдем…

Они сняли обувь, зашли на кухню и стали дожидаться Громова. Тот побрился, принял душ, переоделся и вышел к друзьям на кухню. Те уже поняли, что президент их боевого общества «Братство» сегодня шутить не намерен, поэтому сидели с серьезными лицами, прихлебывая Лиса – кофе, а Ёж чай.

— Ну что случилось, командир, рассказывай, — предложил Лиса, отставляя в сторону чашку с выпитым кофе.

— Попал я в дерьмо по самые уши, — ответил Громов.

— Может быть, пока только по подбородок, — попытался сострить Лиса, но поймав на себе суровый взгляд Ежа, заткнулся.

— Нет, мужики, именно по уши, — повторил Громов, — и кроме вас в сложившейся ситуации мне надеяться больше не на кого…

— Так мы всегда… — воскликнул Ёж. – Ты же знаешь!

— Да погоди ты! – слегка двинул кулаком в плечо товарищу Лиса. – Что случилось то? Ты толком можешь рассказать?

И Громову пришлось второй раз за утро рассказывать историю своего «путешествия» из Воронежа в Москву.

13. Маша

Мария Громова работала в городской библиотеке в зале по искусству. Придя на работу, она обнаружила, что ее уже ждет, листая альбом с репродукциями Рембрандта, импозантный мужчина лет тридцати, налысо выбритый, в маленьких очках ловко сидящих на тонком носу. Этого мужчину по имени Себастьян (а может быть, это было и не имя, а кличка) Маша хорошо знала – он служил секретарем по мелким поручениям при ее бывшем муже – крупном воронежском предпринимателе, можно сказать местечковом олигархе Александре Трудовиче Силове.

С этим самым Силовым Марию связывал бурный, но недолгий роман в студенческие годы, похожий на помутнение рассудка, потом поспешное замужество и такой же поспешный развод. Не удержало Машу возле Александра Трудовича ни его высокое социальное положение, ни его несметное богатство, потому что сам Силов был не человек, а натуральное дерьмо самой высокой для дерьма пробы.

От Силова, прожив с Александром Трудовичем всего год, Маша ушла к Громову, которого знала еще со школы и была влюблена буквально с первого класса в высокого сильного и красивого старшеклассника. Но не Громов был причиной ее ухода от Силова, Маша стопроцентно все равно не смогла бы жить с Александром Трудовичем, потому что ее вспыхнувшая, как порох любовь через год совместной жизни с Силовым сменилась устойчивой ненавистью. И в это время появившийся в Воронеже, Громов лишь ускорил ее побег из ненавистного Силовского трехэтажного загородного дома.

Но несмотря на то, что развод их с Александром Трудовичем состоялся почти семь лет назад, Силов продолжал преследовать Марию своими настойчивыми просьбами вернуться «домой», подкрепляя свои послания дорогими подарками.

Получив очередной отказ с возвратом драгоценного подарка, Силов успокаивался ненадолго, но потом все начиналось снова. Громов был не в курсе этих «поползновений» на ухаживание бывшего Машиного мужа, потому что Маша, зная взрывной характер Громова, ничего ему не говорила – надеялась, что когда-нибудь Силов должен же был остыть и отстать от нее. Но Силов не остывал, хотя и менял любовниц, как перчатки, но и про существование Маши никак забыть не мог.

Себастьян, увидев Марию, отложил Рембрандта в сторону, встал со стула широко улыбнулся и поклонился.

«Только этого мне сейчас и не хватало, — в сердцах подумала Мария, присаживаясь за свой рабочий стол, — итак настроение ни к черту, еще этот хлыщ приперся».

— Вы как всегда прекрасно выглядите, Мария Святославовна, — сделал комплимент Себастьян, в очередной раз кланяясь.

— Зато о вас этого сказать никак не могу, — ответила ему Маша.

Быть любезной в отношении этого господина ей было ни к чему – он зарабатывал свои деньги за счет того, что Мария существовала на свете и надоедая ей своими визитами.

— Ха-ха, ха-ха, — натужно проблеял Себастьян, — вы все так же остроумны.

— А вы ожидали увидеть какие-то кардинальные перемены во мне за прошедший месяц? – спросила Маша. – Кстати, когда вы прекратите уже приезжать сюда?

— А у нас, Мария Ивановна, пока еще свободный доступ в библиотеки, — масляным голосом Себастьян, — к счастью вы не можете запретить мне приобщаться к миру искусства. К Рембрандту, например.

— Так вы, стало быть, пришли приобщаться к миру искусства?

— Не только, — опять улыбнулся натянутой улыбкой свидетелей Иеговы Себастьян, — у меня к вам небольшое послание от Александра Трудовича.

Себастьян холеными пальчиками потянул из наружного кармана краешек белого листка и, достав, протянул Марии.

— Знаете что, засуньте его себе знаете куда? – с гневом вопросила Маша, в сердцах случайно порвав чью-то читательскую карточку.

— Куда? – вскинул брови Себастьян.

— Обратно в карман! – ответила она. – Убирайтесь отсюда вон и никогда больше не приходите, иначе мое терпение лопнет, я все расскажу мужу и тогда от вас мокрого места не останется!

— Кстати, насчет вашего мужа, — угодливо ввернулся в гневную тираду Себастьян, — слышал я у него неприятности…

— Что? – опешила Маша. – Откуда вам известно, что у нас… откуда вы знаете?…

— Нам все известно, Мария Святославовна, — пропел голосом сладкоголосой сирены Себастьян, — и мы все знаем, потому что нам не безразлична ваша судьба. А вам сейчас угрожает серьезная опасность, с которой вряд ли справиться ваш нынешний муж…

— Слушайте вы, самодовольный осел! – Мария резко поднялась с места. – А не пойти ли вам отсюда вон!!! Как-нибудь без вас…

— Но-но-но, — погрозил пальчиком Себастьян, — не надо кричать… просто посмотрите что лежит в конвертике и все. Я прошу вас, посмотрите и все. Я всего лишь только посланник от Александра Трудовича и моя работа донести до вас это письмо. Не будете же вы уподобляться варварам и рубить голову гонцу? Ведь не будете, вы же не варвар?

— Откуда вам известно, что у моего мужа неприятности? – спросила Маша. – Он сразу с поезда поехал домой и…

— Вы в этом уверены? – приторно ухмыльнулся Себастьян. – В том, что он поехал сразу домой?

— Что вы этим хотите сказать?

— Я ничего не уполномочен сообщать, — поклонился Себастьян, — если вы подумаете, то сами обо всем догадаетесь. Мое дело передать вам это письмо. Было бы неплохо, если бы вы при мне его вскрыли, прочитали и передали на словах ответ.

Он шагнул ближе и протянул конвертик Маше.

— Мой ответ вы знаете, я могу его повторить, даже не читая письма, — сказала Маша.

— И все-таки я думаю, что содержимое его вас заинтересует, — хитро прищурился Себастьян.

Женское любопытство пересилило осторожность, Мария взяла письмо надорвала его и вытащила изнутри банковский чек. В графе сумма рукой Силова было проставлено: «Сто пятьдесят тысяч долларов».

— Что это? – заикаясь от недоумения, спросила Маша. – Что это?

— Вам нужна сейчас именно эта сумма, — кланяясь произнес с угодливым выражением лица Себастьян, — если я не ошибаюсь.

— Откуда вы знаете, что мне нужно сейчас? – кинула чек на стол Мария. – Откуда вы все знаете?

— Вам нужно немножко подумать и тогда вы догадаетесь сами… — хитро произнес Себастьян.

— Обойдитесь без ваших полунамеков и расскажите мне!

— Не уполномочен…

— Не уполномочен? Вот как сейчас возьму Рембрандта, да как тресну вас им по макушке, сразу забудете про свои полномочия!

— Вы очень темпераментны, Мария Святославовна, — склонил голову Себастьян, — вы роковая женщина. Если вам угодно, можете меня треснуть по голове хоть полным собранием сочинений Маркса и Энгельса, в придачу к сочинениям Ленина, если эти фолианты еще сохранились в вашей библиотеке.

— Вы гнусный, мерзкий холуй!!! – воскликнула Маша.

— Да, Мария Святославовна, — с печальной улыбкой произнес Себастьян, — я гнусный, мерзкий холуй, если вам так угодно.

И он слегка склонил голову.

— Зачем вы притащили мне этот гадкий чек? – спросила Мария.

— Александр Трудович хочет помочь вам в беде. Вы же знаете, что он до сих пор любит вас и поэтому, узнав, что у вас неприятности поспешил помочь. Естественно, не безвозмездно.

— Этого и следовало ожидать, — подбоченилась Мария, — и чего же он хочет на это раз?

— Он хочет, чтобы вы к нему вернулись…

— Этого не будет, даже если вы притащите на своих холуйских плечах все сокровища мира. Я вам говорила и передайте это своему «хозяину» — я люблю Громова, только Громова и никого кроме Громова.

— Вы любите Громова? – с неподдельным удивлением произнес Себастьян.

— А что вас так смутило?

— А то, что вы не хотите помочь любимому человеку, если вы его действительно любите, и его сыну, которого через две недели начнут резать на куски. Вас с Иринкой мы сможем защитить от любой беды, но защищать Громова от московских бандитов мы не будем. А уж заботиться о каком-то безногом сыне Громова от первого брака и его невесте, которая стала проституткой нам и вовсе ни к чему. Мы же общество спасения обездоленных, согласитесь? Поймите, Мария Святославовна, от вашего решения зависит — будут ли жить господин Громов, безногий Павлик и его невеста Алёна, которую впрочем в Москве больше знают как Мелис.

— Но откуда, откуда вы так хорошо осведомлены? Кто вам рассказал? Погодите, вы намекали мне, что мой муж не сразу поехал домой. Что вы этим хотели сказать?

— Вы поразительно догадливы, Мария Святославовна, но я вам ничего такого не говорил, вы сами сделали вывод.

— Вы хотите сказать, что Громов обратился к вам за помощью?

— Заметьте – я этого не говорил, вы сами…

— Да пошли вы к черту с вашими идиотскими намеками! Ну-ка говорите мне все как было!

— Я не уполномочен…

— И что, Громов согласился с тем что я уйду от него, если вы дадите денег на выкуп его сына? Согласился или сам предложил?

— Я не уполномочен…

— Не уполномочен? Хорошо, тогда, пожалуйста, подойдите ко мне поближе...

Себастьян с широкой улыбкой халдея с готовностью шагнул к Марии, склонив свою голову в знак почтения. Тогда она схватила в обе руки со своего рабочего стола подписку толстых глянцевых журналов за прошлый год, размахнулась и со всей силы треснула Себастьяна по башке. Тот покачнулся и стремительно рухнул на пол, нарушив грохотом своих костей прозрачную тишину библиотеки.

— Это, конечно, не собрание сочинений Ленина, но тоже неплохо весит… — сказала Мария, когда Себастьян упал, и с треском бросила журналы на стол.

Себастьян на полу не шевелился.

— Эй, — позвала Мария, — эй, вставай…

Но Себастьян не подавал признаков жизни. В дверном проеме показалось красное от возмущения лицо заведующей библиотекой. За спиной ее толпились сотрудницы читального зала и абонента, а читатели в это время старательно прятали ценные книги за пазуху.

— Что здесь происходит? – пыхтя как паровоз, с гневом вопросила заведующая.

— Я кажется человека убила, — испуганно ответила Маша.

— В библиотеке? – воздала руки к небу заведующая. – В храме культуры?

В это время Себастьян на полу шевельнулся, открыл глаза и подмигнул Маше. Потом он присел, обвел довольным взглядом присутствующих, поднялся на ноги и кончиками пальцев осторожно потрогал свою голову в месте удара.

— С вами все в порядке? – подскочила к нему испуганная заведующая. – Может быть, вам вызвать «скорую»?

— Не нужно, спасибо, — интеллигентно с улыбкой откланялся Себастьян, собираясь уйти.

— Но все-таки, возможно у вас могут быть осложнения от удара, — лепетала заведующая, удерживая его за рукав.

— Нет-нет, все в порядке, прошу вас не беспокоиться, — уверял Себастьян, пробиваясь сквозь чресла сердобольных библиотекарш к входной двери.

— Давайте я посмотрю сама на вашу рану, у нас есть в помещении аптечка, обработаем рану йодом, — никак не отставала заведующая.

— Да иди ты в сраку со своим йодом, старая грымза! – неожиданно прошипел ей прямо в лицо Себастьян. – Отстань от меня, иначе тебе самой йод через пять секунд понадобится!!!

Заведующая опешила, а Себастьян тем временем вышел на улицу, где его поджидала серебристая иномарка, в которой сидели два мордоворота, похожие на типов, чьи фотографии обычно висят на стенде «Их ищет милиция».

14. Силов

— Ну и что она тебе сказала? – спросил у Себастьяна развалившийся в огромном кожаном кресле рыхлый с редкими сальными волосами мужчина лет пятидесяти.

— Ничего конкретного, — ответил Себастьян, — двинула меня по голове пачкой журналов так, что я упал.

— Гу-гу-гу, — как старый филин загоготал Александр Трудович, — хорошо однако, что нам так удачно подвернулся этот московский гопник Червонец, когда по телефону «пробивал» у наших братков кто такой есть этот Громов.

— Хорошо, что я и Червонец сидели практически на одних нарах на Ревде, — добавил Себастьян, — иначе бы такая важная информация прошла бы просто мимо нас. Но все равно, ваш гениальный мозг, Александр Трудович, придумал такую хитроумную комбинацию…

— Ладно тебя, подхалим, — зарделся от похвалы тщеславный Силов, — скажешь тоже…

— И все-таки я не пойму, Александр Трудович, почему же вы не предложили Червонцу просто избавиться от Громова, — спросил Себастьян, — убить и закопать его где-нибудь в лесопарковой зоне? Тогда бы вам и денежек пришлось бы потратить меньше, сто пятьдесят тысяч долларов бы сэкономили. Громов бы нам не мешался, а пропал бы без вести в Москве. И Мария Святославовна осталась бы вдовой и к ней легче было бы подобраться.

— Сколько лет ты у меня служишь, а ума так и не набрался, — покачал головой Силов, — я хочу, чтобы она сама от него отказалась. Маша должна увидеть, что я ради нее готов на все, а Громов это так — пустышка. А вот если бы Громов пропал без вести, она бы стала скорбеть и ждать, ждать и скорбеть – а вдруг он еще вернется? Мне было бы к ней не подступиться…

— Но в таком случае можно было бы труп Громова подбросить, — сказал Себастьян, — она бы знала, что его больше нет в живых и не ждала бы его. Тут и вы появились бы.

— Нет, нет, нет, — помотал головой Силов, — пойми ты, дурень, мне мало того осознания, что Громов просто сдох и валяется мертвый. Этого мне мало. Я хочу его унизить, растоптать, вытереть об него ноги! Я хочу снова обладать Машей, а он, Громов этот, чтобы ходил под окнами и выл от безысходности, зная что я его женой обладаю. Чтобы он, как я мучился, так же как я мучился тогда, когда Маша к нему от меня ушла! Понял?

— Понял, Александр Трудович, — кивнул Себастьян.

— Ты намекнул ей, что Громов сегодня утром ко мне приходил за финансовой помощью? – спросил Силов.

— Так, вскользь, как вы и приказали…

— Молодец, — кивнул Александр Трудович, — на этом и стой, если будет спрашивать. Приходил, мол, он и все тут! Просил помощи у нас. Готов был жену свою продать. Вот как о нем должна думать Маша. Что она ему не дороже сына.

— А если Громов сумеет ее убедить, что он не приходил и помощи не просил?

— Пусть он хоть усрется, доказывая ей, что не приходил к нам, — шумно засопел в обе ноздри Силов, — пусть даже убедит ее, что не было такого и она ему поверит, но все равно зерно сомнения мы в ее душу посеем, а из зерна можно что хочешь взрастить. Ты банковский чек ей оставил?

— Оставил, — кивнул Себастьян.

— Чудненько, — потер потные ладошки Александр Трудович, — без моей подписи он не действителен, так что ей все равно придется придти к нам на поклон.

— А если Громов обойдется без нас? – спросил Себастьян. – Если он продаст все, что у него есть – квартиру, машину, денег займет и попытается выкупить своего сына?

— Что у него голозадого защитника родины есть? – усмехнулся Силов. – Как у латыша – хрен, да душа. Звезду героя свою на рынке продаст за сто долларов не больше. Нет, Себастьян, негде взять ему сто пятьдесят кусков, негде и выхода у него никакого нет.

— А если он не станет своего сына выручать? – почесал голову Себастьян. – Забудет и будет жить себе как раньше.

— Ты что, дуралей, говоришь? – выпучил глаза Силов. – Ты Громова не знаешь? Это же «мушкетер», «гасконец». Он в пекло полезет, лишь бы справедливость свою выдуманную отстоять. Вот ты бы сына в беде бросил? Хотя чего я спрашиваю, ты мать родную продашь. А Громов не такой – он сына не бросит. И поскольку денег у него нет, то я думаю, что он попытается решить вопрос иначе…

— Как? – с неподдельным интересом спросил Себастьян.

— Попытается силой отбить у Червонца своего сына, — ответил Силов, — Громов ведь не живет как все, а все еще в войнушку играет. Создал идиотскую какую-то организацию «Братство», собрал вокруг себя таких же голодранцев как сам, бегают, всё справедливости ищут, как дети малые, ей богу. Где оно «братство» это, а где я тебя спрашиваю, Себастьян, где братство?

— На улице Мира, в доме номер восемь по-моему…

— Дурак, я не об этом спрашиваю? – засопел еще больше Силов. – Я тебя спрашиваю – есть ли такое братство, чтобы ты за кого-то сдохнуть согласился? Ну, ты сдохнешь за кого-то?

— Если только за вас, Александр Трудович, — подмазал хитроумный Себастьян.

— Ох, ты, собака, — покачал головой Силов, — лжешь ведь, а приятно. Умеешь хозяину угодить, когда надо. А я тебе скажу, что братство это только на словах, а каждому своя жопа дороже. Нету у Громова против нас силы, нету. И пусть он попытается систему сломать, только шею себе сломает. А Маша на это посмотрит, поймет за кем сила настоящая. Поймет, что только я ей могу дать то, чего она хочет.

— А чего она хочет?

— Да хрен его знает чего она хочет, — обиженно засопел Силов, — если бы я знал, так она бы от меня к этому «Анике-воину» не ушла…

Силов загрустил и чувствительный к флюидам хозяина Себастьян решил переменить тему.

— Сегодня мои наблюдатели видели что к Громову два его дружка-ветерана заходили – Лиса и Ёж, — сообщил Себастьян, — вы же им сказали за домом Марии Святославовны следить. Они с утра видели как Громов вернулся из Москвы, как Мария Святославовна уехала на работу на маршрутке, а потом к Громову пришли эти двое – Лиса и Ёж.

— Такая женщина на маршрутке ездит, — вздохнул Силов.

— Да, — согласился подобострастный Себастьян, — не пристало ей на маршрутке… такой женщине…

— Так что там эти «животные», друзья Громова?

— Я говорю, если они начнут вместе что-то «мутить», что делать? – продолжил Себастьян. – Приказать нашим людям Лису и Ежа пристрелить, чтобы не мешались.

— Нет, — помотал головой Александр Трудович, — пристрелить, это не выход. Не надо их стрелять, их надо опорочить. Эти Лиса с Ёж, если умрут от пули, то тогда станут в глазах Громова и Маши героями. А это все как-то не вписывается в наш безукоризненный план. Нет, дуралей, нам нужно показать Громову, что на самом деле нет никакого пресловутого «братства», а люди просто цепляются друг за друга, когда им это выгодно. Это будет ему вторая оплеуха, после того как Маша от него уйдет. А может быть, лучше с этой оплеухи и начать. Кто такие эти Лиса и Ёж? Что у них в голове?

— Я пока только поверхностно об этом осведомлен, — доложил Себастьян.

— А ты не поверхностно, а глубоко узнай, понял, дуралей? Хорошо было бы чтобы они предали его в самый неподходящий момент. Денег им дай что ли или бабу подложи. Но не мне тебя учить, действуй.

— А если они денег не возьмут и на бабу не позарятся? – засомневался Себастьян.

— Тогда предложи им много денег и очень красивую бабу, — махнул рукой Силов, — нет такого человека, которого нельзя бы было купить. И кстати, о бабах. Я сегодня вечером еду в сауну с победительницей конкурса «Мисс-Воронеж». Проследи, чтобы там было все накрыто, ну, как положено. И чтобы лишних не было. Хочу сегодня расслабиться от души с молодой телкой.

— Будет сделано, Александр Трудович, — поклонился в пояс Себастьян.

— Ну, ступай, ступай, — махнул рукой Силов, — ко мне сейчас губернатор области приедет… кстати, не пригласить ли его мне в баньку попариться. У этой мисс наверняка какая-нибудь вице-мисс найдется с большими сиськами. Вот там мы с ним дела и обсудим. Иди-иди, дуралей, что уши развесил?

Себастьян, попятившись задом выскочил из кабинета.

15. Братство

Когда Громов закончил рассказ и Саня Лисицын, и Андрей Ежов не могли произнести ни слова. Громов тоже замолчал – воспоминания о том, что его сын избитый ублюдками Червонца сейчас валяется в каком-нибудь темном и сыром подвале, давило его тяжелее стотонного пресса.

— Я-то думал, что такой беспредел остался где-то в девяностых годах прошлого века, — сказал наконец Лиса.

— Как видишь – нет, — ответил Громов, — беспредел цветет и пахнет до нынешнего времени…

— Ну и что ты думаешь делать? – спросил Ежов.

— Собирать деньги и платить выкуп за сына, — ответил Громов, — а что мне еще делать? Квартиру нашу с Машей хочу продать, машину, мебель…

— Все равно, командир, ты сто пятьдесят тысяч долларов так вот по сусекам и закромам не наскребешь, — помотал головой Лиса. – Это же тебе не колобка из муки слепить как в сказке. А все продашь — сам где жить будешь?

— У нас же есть под Воронежем дача, — ответил Громов.

— Видал я эту дачу, — хмуро произнес Лиса, — три доски в два ряда…

— Как-нибудь перезимуем, а там строиться начну, — ответил Громов, — сейчас не об этом нужно думать, а о том как Павла из беды выручить...

— Знаешь, я попробую для тебя у своего работодателя занять тысяч десять, — предложил Лиса, который служил начальником охраны крупного универмага, — под свою ответственность займу. Думаю, он даст мне тысяч десять в долг где-нибудь на год без процентов. А у самого у меня, командир, извини, сейчас полностью пустые карманы. Мне же, пока ты в Москве был, удалось хорошую машину взять с рассрочкой платежа на год. Первый взнос я вчера внес и забрал свою «тачку».

— Что за машина? – спросил Громов.

— «Фольцваген», — гордо ответил Лиса, — дизель. Машине всего три года, практически новая.

— Выходит, сбылась твоя мечта ездить на иномарке?

— Сбылась, — счастливо улыбнулся Лиса, — но если надо будет, я ее обратно продавцу отдам, деньги заберу и вложу на выкуп. Хотя, честно говоря, не думаю, что мои две «штуки» долларов – первый взнос — что-то изменят. Не так тут надо действовать, не так…

— А как мне действовать?

— По мне, так я вообще бы бандитам ни копейки не платил бы!!! — вмешался в разговор Ёж.

— А что бы ты сделал на моем месте? – спросил Громов.

— Взял бы свой обрез, зарядил дробью на медведя, поехал бы в Москву, пострелял бы их всех и отбил бы Павла, — сказал Ёж.

— У меня обреза нет, — констатировал реальность Громов.

— Я тебе дам, — великодушно предложил Ёж.

— Спасибо, — горькой усмешкой усмехнулся Громов.

Ёж сначала не понял иронии Громова, а когда догадался, нахмурился и добавил:

— Ты чего? Ты не понял меня! Я бы с тобой пошел и в огонь, и в воду. Ты что, командир, думаешь я бы тебя одного отправил?

Громов не успел ничего ответить как вмешался Лиса:

— И я бы поехал в Москву нос этим свиньям утереть!!! Я вообще не понимаю почему мы три здоровых обстрелянных мужика сидим тут сопли пускаем, думаем как нам бегать по знакомым собирать деньги, чтобы заплатить выкуп каким-то недоноскам, которым вообще не место на земле! Я Ежа поддерживаю в этом вопросе! Надо ехать и уложить их всех рядком в гробики!

Громов помолчал, а потом сказал:

— Сколько я не думал когда сюда из Москвы ехал, а все равно пришел к выводу, что сто пятьдесят тысяч долларов за две недели мне не собрать. И так, и эдак крутил, а не хватает денег, даже если я все, что у меня есть продам. Даже если у всех знакомых займу. Просто нет у меня таких знакомых, у кого столько денег занять можно. Значит, для меня существует только один выход из создавшейся ситуации – война. Но это моя личная война, вами я рисковать не могу. Не имею права – здесь ведь не Афганистан и не Чечня...

— Лучше замолчи, командир, пока я не рассердился и не врезал тебе, — хмуро буркнул Лиса, — можно подумать, случись у меня что подобное ты бы не помог?

— Или у меня, — добавил Ёж.

— Не помог бы? – спросил Лиса.

Громов промолчал. Ясное дело, что он бы тоже, не задумываясь ринулся в бой, если бы это понадобилось его друзьям. Недаром же они организовали общество «Братство» — чтобы всегда друг за друга горой! Поодиночке их переломать легко, а вместе – это уже сила, преодолеть которую непросто.

— На рожон мы лезть не будем, — сказал Ёж, — время еще есть. Мы сядем, покумекаем как нам самим уцелеть, а бандосов московских утихомирить. А потом потихоньку двинем в столицу, теперь меня в Воронеже ничего не держит.

Громов вспомнил, что у Ёжа мать после тяжелейшего инсульта лежит в больнице и спросил:

— Извини, я все о своем, а тебя забыл спросить — как у Анны Петровны дела?

— Вроде сейчас пошла на поправку, — ответил Ёж. — Лечащий врач Петр Соломонович говорит, что еще две недельки он ее полечит и я смогу мать домой забрать. Так что времени нам как раз съездить в столицу, повоевать и успеть вернуться к ее выписке.

Ёж, говоря о своей матери, широко улыбнулся. Громов помнил, что перед его отъездом в Москву Ежов был в полной панике – его старенькая мать свалилась от приступа в очереди в магазине. Надежды, что ее удастся спасти не было никакой. Для Ёжа мать, которая в одиночку вырастила его, была всем – и солнцем, и луной. Потому, наверное, он в свои тридцать семь ни разу не был женат. Мысль о том как он променяет маму на какую-то постороннюю женщину была для него тягостной, но ни Громов, ни Лисицын на эту тему никогда не шутили.

— Знаете, мужики, — задумчиво произнес Лиса, — я вспоминаю рассказ Грома, сопоставляю факты и меня сильно смущает одно обстоятельство. Не капкан ли это?

— А что именно тебя смущает? – спросил Громов.

— Слишком уж как-то просто бандиты тебя отпустили на все четыре стороны, — пояснил Лиса, — давай рассуждать логически.

— Давай, — согласился Громов, присаживаясь напротив.

Ёж тоже сел рядом с ними и проникся вниманием.

— Я думаю, что Червонец, прежде чем тебе предъявлять требования по выкупу, – начал строить цепочку Лиса, — по своим бандитско-милицейским каналам сперва выяснил кто ты такой есть в Воронеже. Так?

— Не знаю, — пожал плечами Громов.

— Зато я знаю, что это именно так, — с уверенность сказал Лиса, — мне по роду службы приходилось с братвой общаться. Теперь времена такие, нужно владеть информацией, а то не ровен час нарвешься не на того и сам же схлопочешь по ушам.

— Это точно, — подтвердил Ёж.

— Так что я думаю, что Червонец наверняка знает, что наш Громов сто пятьдесят штук долларов за две недели не соберет, — продолжил Лиса, — а посему у нас в головах возникает закономерный вопрос. Зачем Червонцу было нужно отпускать Громова целым и невредимым, если он знает, что денег он не получит?

— Может быть он хочет поохотиться? – предположил Ежов. – Знаешь, как зверя затравливают, а потом отпускают и снова ловят? Развлечься хотят.

— Ты думаешь московским бандитам заняться больше нечем? – с сомнением спросил Лиса. – Хотя, фиг его знает, может быть, и нечем. И если все обстоит именно так, то я думаю, что кто-то уже сейчас и здесь в Воронеже должен «пасти» Громова, причем пристально, чтобы он за красные флажки не рванул.

— Да, Гром, слушай, и правда, какая-то ерунда получается, — сказал Ёж, — ты рассказывал, что положил нескольких людей Червонца, а он тебя отпустил целым и невредимым. Хотя по уму должен был бы тебя порвать на мелкие кусочки в гараже. Тем более ты был полностью в его руках.

— Думаешь я соврал вам, что его людей положил? – уточнил Громов.

— Я не об этом, — помотал головой Ёж, — тебе не верить у меня причины нет. Просто что-то во всей этой истории не так. Что-то не стыкуется…

— У меня нет объяснений почему они меня отпустили, я не знаю… — сказал Громов.

Все трое замолчали, стараясь понять логику бандитов и не попасться в капкан, который, возможно, для них приготовили. В это время щелкнул замок входной двери и в коридоре показалась хмурая Маша.

— Ты? – удивился Громов. – Уже с работы?

— Меня уволили из библиотеки… — сухо ответила Мария. – Я ударила одного негодяя по голове журналами.

— Ты? – в один голос удивленно воскликнули все трое. – За что?

Но Маша на вопрос не ответила, прошла и села на диван. Громов подошел к ней и сел рядом.

— Что случилось? – спросил он у жены. – Все это произошло из-за меня? Ты сорвалась?

Мария опять ничего не ответила, а повернулась к Громову, пристально посмотрела ему прямо в глаза и спросила:

— Скажи мне, когда ты приехал сегодня на воронежский вокзал, ты куда сразу же поехал?

— Домой, — ответил Громов.

— Домой? Сразу же?

— Домой! И сразу же. А что такое? Я тебя не понимаю?

— Хорошо, тогда я спрошу по-другому. Скажи, ты был сегодня у моего бывшего мужа Силова в офисе?

— Гм, Маша, зачем мне к нему ходить, тем более я даже не знаю где он обитает? У нас с ним нет общих тем для разговора. С чего тебе взбрело в голову что я…

— А он уверяет, что ты был у него сегодня утром…

— Ты что видела сегодня Силова? – громко удивился Громов. – Он что — к тебе приезжал? Это его ты ударила журналами?

— Нет, не его, — помотала головой Маша, — он ко мне не приезжал. Ко мне приезжал прислужник Силова, его человек на побегушках по имени Себастьян. Он передал мне вот что…

Мария достала из сумочки свернутый вчетверо чек и протянула Громову.

— Себастьян сказал что ты попросил у Силова денег для спасения своего сына Павла…

— Вот сволочь!!! – вырвалось у Громова.

— Взамен на меня, — закончила Маша.

— Что?!!! – глаза Громова расширились. – Как на тебя? Что значит на тебя? Ты же не вещь, чтобы я мог меняться!

— Я тоже так подумала, — ответила Мария, — я же не вещь, чтобы заключать сделки даже не спрашивая меня…

— Но я не был у Силова ни сегодня и вообще никогда! Ты-то кому веришь – мне или этому?… как его?

— Я тебе верю, — сказала Маша.

— Слава богу, — слегка успокоился Громов, — но почему именно сегодня к тебе приехал этот Себастьян. Откуда ты вообще его знаешь?

— А он и раньше ко мне приезжал и предлагал вернуться к Силову, — ответила Маша, — от его имени. Передавал мне дорогие подарки, которые я возвращала назад.

— Как? – опять вспылил, как порох, Громов. – И ты все это время молчала? Как ты могла молчать об этом? Да я бы убил его на хрен!

— Именно поэтому я и молчала, — ответила Маша, — оттого что боялась, что ты изобьешь Силова и тебя в лучшем случае посадят, а в худшем убьют. Ты просто не знаешь какая гнида этот Силов. Поверь, Громов, я сама прекрасно справлялась с его поползновениями вернуть меня, потому что знала, что назад к нему для меня дороги уже нет.

— И все-таки… — начал было Громов, но Маша его перебила:

— А сегодня Силов подослал ко мне Себастьяна, предложил выплатить выкуп за Павлика, а взамен предложил вернуться к нему…

— Да-а, история приобретает все новые краски, — почесал рассеченную пулей в Афгане бровь Ёж.

— Слушай, Маша, погоди, я ничего пока не понимаю… — растерянно произнес Громов. — Этот Себастьян, он что — итальянец?

— Да, нет, какой он итальянец – обычная русская рыжая физиономия. Скорее всего у него это кличка такая — Себастьян.

— А сам Силов к тебе не приезжал раньше? – спросил Громов.

Он ужасно ревновал. Он даже не подозревал, что это толстый хряк преследует его жену и теперь был готов разорвать его на куски!

— Пару раз заезжал в библиотеку с цветами и золотым кольцом с брюликом, но это ничего не меняет… — как можно безразличнее ответила Маша. – Я люблю только тебя Громов и любовь не купишь!

— Как не меняет?!!! – распалился Громов. – Да я его на кол одену гада!!!

Он стал метаться по квартире, как шекспировский мавр, сшибая все на своем пути.

— Да, а я, кажется, начинаю понимать, где тут собака зарыта, — не обращая внимания на гнев командира, поднялся со стула Лиса, — оказывается, все дело в Марии…

Громов остановился. Ослепленный ревностным гневом, он плохо соображал и не мог рассуждать логически. Поэтому белея, как мел, он спросил:

— Что ты сказал?

— Благодаря Маше, ты, Громов, и остался жив, — пояснил догадливый Лиса, — даже не столько благодаря самой Маше, сколько благодаря неразделенной любви Силова к твоей жене. Вот и ответ на вопрос, которые еще недавно нас так мучил – почему Червонец отпустил тебя живым и невредимым. Он просто выполнял заказ Силова. Можно чек посмотреть?

Маша протянула ему чек.

— Он не подписан, — констатировал Лис, — пока это просто бумажка. Но каким образом Червонец и Силов смогли состыковаться?

— А может такое быть, что Силов спланировал всю эту операцию еще до того как Громов поехал в Москву? – задал вопрос Ёж.

— Вряд ли это возможно, — ответил Громов, — я встретил своего сына Павла в Москве случайно и вряд ли бы его вообще увидел, если бы в тот день поехал с вокзала не на такси, а на метро.

— Да-а, расклад получается, — покачал головой Ёж, — без бутылки не разберешься…

— Я и сама бы удовольствием выпила вина «Земфира», — согласилась Маша, — на виски давит. Такого дня у меня никогда еще не было. Знаете, ребята, у меня внутри такое ощущение, что меня в стиральной машине постирали, выжали, а сушиться не повесили. Гадко и страшно на душе. Не знаю что и делать теперь… как нам быть?

Громов, Лиса и Ёж переглянулись. Посвящать Машу в свой план они не хотели.

— Ладно, пойду я за Иринкой в садик схожу, — сказала Маша, поднимаясь с дивана.

— Я с тобой пойду, — подорвался с места Громов.

— И мы! – воскликнули одновременно Лиса и Ёж.

— Нет уж, — ответила им Маша, — вы, ребята, побудьте дома пока. Мы с Громовым сходим. В холодильнике салат, консервы, накройте пока лучше на стол. И посуду помойте.

— Чур, я накрываю на стол, — сказал Лиса, — а Ёж моет посуду.

— Я не согласен! – воспротивился Ёж.

— Но я первый сказал, а командир? – обратился он к Маше.

— Лиса накрывает на стол, Ёж моет посуду, — распорядилась Мария.

— Ну вот так всегда, — с горечью вздохнул Ежов, — мой любимый передник клетчатый как всегда в кухне на крючке?

— А где же ему быть? – улыбнулась в первый раз за вечер Маша. – Висит и тебя дожидается! Ну мы пошли?

— Давайте, — в один голос ответили Ёж и Лиса.

16. Неприятности

Наутро на стоянке возле дома Лиса свою новую, только что приобретенную машину не обнаружил. Сказать, что он остолбенел было бы неправильным. Он не просто остолбенел, он едва не подавился куском утреннего бутерброда, когда выглянул из окна на улицу. Как он и был после утреннего моциона, в семейных трусах и в растянутой футболке, в тапочках на босу ногу Лиса выскочил во двор и стал озираться вокруг себя, как будто его новая машина, это не громоздкий автомобиль, а маленький мячик и могла самопроизвольно закатиться под куст.

Но ничто в этот момент не успокоило его сердце – все другие автомобили были на месте, а его «Фольцваген» бесследно исчез – машины нигде не было. Лиса сбегал за угол, посмотрел там, в надежде, что он не поставил автомобиль на ручник, кто-то решил пошутить и откатил его машину с места.

Лиса не обращал ни на кого внимания, зато все прохожие оборачивались, глядя на «сумасшедшего» в мятых трусах и недоеденным бутербродом в руке. Опомнившись, Лиса в сердцах бутерброд выбросил и побежал домой. Ему не хотелось этого признавать, но его новую машину только что угнали. А как же центральный замок и сигнализация, которую так расхваливал ему продавец? Автомобиль даже не пискнул, а спокойненько укатил с того места, где вчера припарковал его счастливый Лиса.

— Ё-моё, ну дела! — схватился за голову Лиса, присев на крыльце.

Но потом вскочил, почувствовав пронзительный холод в ягодицах и побежал в квартиру обратно, чтобы звонить в милицию о пропаже. Входная дверь была открыта нараспашку – не хватало еще, чтобы пока он бегал искал свой автомобиль кто-то обчистил в это время квартиру! Но обошлось – вещи были на месте. Лиса кинулся к телефону и стал набирать «02».

В милиции его особо не обнадежили. Записали номер, марку, цвет машины и лениво пообещали, что передадут информацию в ГАИ. Лиса особо и не надеялся, что объявят план «Перехват» и оцепят город в поисках его машины, но и такого равнодушия он тоже не ожидал.

— Что ж такое, а? – метался он по комнате, от волнения не находя свои вещи, чтобы одеться.

Лиса жил один и лишь иногда его навещали ночевкой его знакомые женщины, которых у него было несколько — из самых разнообразных социальных групп и слоев – и студентки, и врачи, и учительница музыкальной школы, а одна женщина даже директор фирмы. Некоторые из них претендовали на то, чтобы остаться в его квартире навсегда, принимались мыть посуду, наводить порядок или пытались заводить свои зубные щетки у него в ванной.

Для Лисы это было знаком, что романтическим отношениям пришел конец и он сразу разрывал с «захватчицей» его независимости все отношения, не обращая внимания на слезы и упреки. Лиса был самым молодым в компании Громова и Ежа, ему едва перевалило за тридцать пять, поэтому он мог себе позволить некоторую ветреность.

Поскольку у Лисы раньше никогда автомобилей не угоняли, то он абсолютно не знал что нужно делать в подобных случаях. И он решил, что нужно отпроситься с работы, побежать в милицию и самому контролировать ход расследования. Отзвонившись своему начальнику и отпросившись с работы, Лиса выскочил в подъезд и чуть не сбил с ног поднимающегося к нему по ступенькам подъезда Ежа.

— О! – удивился тот. – Ты уходишь. А я к тебе шел…

— По поводу? – торопливо спросил Лиса.

— Слушай, дело такое, — начал говорить Ёж, — матери утром стало хуже. Мне позвонил ее доктор Петр Соломонович и назвал лекарство, которое нужно срочно купить. Он сказал, что если я не успею, то мама может умереть. Я подумал попросить тебя поездить по аптекам поискать это лекарство на твоей машине…

— Какой машине? – всплеснул руками Лиса. – Её угнали на фиг!!!

— Как угнали? – растерялся Ёж. – Вчера ещё…

— Вот так и угнали! — рассердился на непонятливость друга Лиса. — Вчера была, а сегодня уже нет!

— Ты на меня не ори! — обиделся Ёж. – Чего ты на меня орешь? Нет, так нет, поезжу своим ходом!

— А кто на тебя орет? Никто на тебя не орет! У меня просто нервы на пределе!

— Вот и придержи их в кулаке, мой тебе совет! – сказал Ёж и развернулся, чтобы уйти.

Лиса схватил его за плечо:

— Ладно, не быкуй! Что там с Анной Петровной, ты же говорил вчера, что она на поправку пошла?

— Вчера было все нормально, а сегодня ночью новый приступ, — хмуро ответил Ёж, — врач сказал, что жить ей осталось недели две…

— Он что, господь бог этот твой Василий Абрамович? Он что, все знает?

— Его Петр Соломонович зовут, — поправил Ёж. – Он очень хороший доктор. Я к нему специально мать положил, пришлось даже взятку дать, чтобы только он ее лечил…

— Так что это лекарство такое дефицитное?

— Редкое просто, — пояснил Ёж, — можно у нас и не найти.

— Давай двинем к Громову, — предложил Лиса, — у него его «Жигуль» на ходу, пусть тебя повозит.

— Да ну, ему сейчас не до нас, у него неприятности в университете, он же семинар прогулял, могут и уволить. Да и вообще…

— Тут такое дело, что не до университета, я считаю, — настойчиво повторил Лиса, — университетов много, а мать у тебя одна. Или я не прав?

Ёж молча согласился. Громова они застали дома в удрученно-неподвижном состоянии, сидящем на диване над большим желто-коричневой кожи чемоданом, крышка которого была закрыта, но замки отстегнуты.

Но сначала Ёж и Лиса обнаружили, что входная дверь Громова тоже не заперта на замок. Поэтому, толкнув дверь, они вошли в квартиру и увидели окаменевшего Громова, который невидящими глазами смотрел перед собой.

— Гром, ты чего? – осторожно спросил Лиса.

Но Громов даже не шевельнулся, продолжая буравить стену холодным взглядом.

— Что случилось-то? – снова спросил Лиса.

Только сейчас он заметил, что Громов сжимает в руке маленький помятый листок белой бумаги.

— Гром, очнись, — позвал Ёж, присев на корточки перед ним.

Громов протянул Ежу листок и сказал еле слышно, продолжая глядеть перед собой:

— Читай…

Ёж взял листок, развернул, разгладил на ладони и прочел:

— Дорогой, милый, любимый мой… гм… а это не очень личное?

— Читай… — глухо попросил Громов.

— Прости меня, — продолжил читать Ёж, — я люблю только тебя, я не хочу что бы с тобой что-то случилось. Я понимаю, что ты не сможешь бросить своего сына и его невесту Алёну в беде. Но ведь и сто пятьдесят тысяч долларов у нас нет… Я видела вчера ваши лица… твое, Лисы, Ежа… я знаю, что они пойдут за тобой хоть в ад. Я догадалась что вы решили сделать. Вы решили поехать в Москву и отбить Павла у бандитов. Милый мой, Громов, вы не супермены, вас всех там убьют, а я не могу этого допустить. Я не смогу жить, зная что тебя больше нет на свете. В этом желтом чемодане сто пятьдесят тысяч долларов – возьми их, заплати выкуп за Павла. Прости меня, милый, любимый, единственный, я не могла поступить иначе! Не забудь забрать Ирочку из детского садика, поцелуй ее от меня, объясни ей все, придумай что-нибудь… И прошу вас всех – и тебя, Громов, и Лису, и Ежика — не нужно ввязываться в войну, я прошу вас, я хочу, чтобы вы были живы, чтобы мама Ежа выздоровела, чтобы Лиса радовался, гоняя на своей новой машине. Вы самые мои любимые люди, прощайте. Силов увезет меня за границу, он получил то, что хотел. Кем-то нужно жертвовать, чтобы спасти остальных и пусть это буду я. Простите меня за все… Я вас люблю. Ваша Маша.

— Я убью этого Силова, — процедил сквозь зубы Громов, — я его из-под земли достану!

— Как она могла так поступить? – сжал кулаки Лиса. – Она тебе что – ничего не сказала?

— Ничего, — ответил Громов, — я рано утром уехал в ректорат разбираться со своими прогулами московскими, меня пару часов не было. По дороге отвел Иришку в садик, а Маша дома оставалась. Я вернулся домой – ее нет, только этот чемодан стоит…

— Там правда сто пятьдесят тысяч баксов? – спросил Ёж.

— Я не считал сколько там, но он полный денег, — ответил Громов и в сердцах пнул чемодан ногой.

— Ну дела, — скрипнул зубами Лиса, — как из ведра сыплется всякое дерьмо на голову! У меня машину угнали, у Ежа матери опять плохо, я думал хоть с тобой мы как-то вчера вопрос порешили, а оно вон как обернулось!

— Что? – поднял глаза Громов. – У тебя твой «Фольцваген» угнали?

— Ну, — кивнул Лиса, — прямо из-под носа увели! Да фиг с ней с этой железякой, было бы о чем беспокоиться! Ежу надо срочно помочь – матери его лекарство нужно найти по аптекам поездить. А теперь я и не знаю что делать – и тебя одного не оставишь, и Ежу надо помочь. Ты, Гром, горячку не пори, погоди, мы за лекарством съездим, а потом к тебе вернемся и все попробуем обсудить, выход найти из создавшегося положения.

— Я с вами поеду, — сказал Громов, — только ты, Лиса, поведешь мой «Жигуль». Я не могу сегодня.

— Отлично, — кивнул Лиса, — по дороге подумаем что нам дальше делать. Где этот Силов живет, ты знаешь?

— Нет, — помотал головой Громов, — не было нужды узнавать…

— Мужики, — Ёж нервно взглянул на часы, — давайте в машине поговорим. Доктор сказал, что каждая минута на счету…

— Я сейчас, — сказал Громов и скрылся в туалете.

— Сдается мне мы в глубоком дерьме, — задумчиво произнес Лиса, — и как из него выбраться без потерь я пока не знаю…

— А мне кажется мне что и Павла, и Машу мы не вытащим, — шепотом добавил Ёж. — Одного кого-то из них можно постараться достать, но обоих – вряд ли…

— Да-а, это точно, — прошептал Лиса, — но как об этом Громову сказать?

— Не знаю, — пожал плечами Ёж, — пока эту тему не будем заострять. Слушай, а может быть, Маша сама захотела к этому Силову уйти, обставила все красиво, откупилась…

— Ты чего городишь-то? – прошипел Лиса. – Ты башкой думаешь?

— А чего такого? Я что не могу своих предположений высказать? От женщин всякого можно ожидать…

— Дурак ты, ни хрена не понял! Она собой пожертвовала, ради того, чтобы Громов, да и мы с тобой в пекло не полезли. Когда человек любит по настоящему, он готов умереть за любимого.

— Кто бы мне о любви говорил, сам женщин меняешь каждую неделю…

— Потому и меняю, что такая как Маша мне пока не попадалась. Все норовят только «до себе» загрести, замуж поскорее выскочить, а до меня им вообще дела нет!

— Что ж Громов там так долго? – занервничал Ёж. – Ведь не успеем же… Петр Соломонович сказал что каждая минута…

И тут Громов вышел из туалета. Лицо его было бледным, как молоко.

— Что на этот раз случилось?– спросил Лиса, уже устав, что каждая минута приносит одну неприятность за другой и оттого нервный юморок попер сам собой. — Обнаружил у себя глистов?

— Пистолета нет на месте, — ответил Громов ледяным тоном, не обратив внимания на туалетный юмор товарища.

— У тебя был пистолет? – поинтересовался Лиса. – Ты раньше об этом не говорил.

— Был у меня пистолет ТТ и обойма патронов, — кивнул Громов, — на всякий случай припрятал. Случай настал, а пистолета на месте нет.

— Я не думаю, что его взяла поиграться в садик Иришка, значит вывод один – его взяла Маша, — предположил Лиса, — она знала про пистолет и где он спрятан?

— Знала, — кивнул Громов, — я даже учил ее с ним обращаться.

— Что еще Маша забрала с собой? – спросил Лиса.

— Я не смотрел, — ответил Громов.

— А ты посмотри, — посоветовал Лиса.

— Мужики, я все понимаю, но время! — напомнил о себе Ёж. – Лекарство…

— Ладно, поехали, — махнул рукой Громов, — не хватало еще чтобы из-за меня с Анной Петровной что-то случилось!

Они в быстром темпе вышли на улицу и залезли в «Жигули» Громова.

— Я беру командование на себя, — сказал Лиса, заводя машину, — потому что ты, командир, ты извини, конечно, но сегодня ты неадекватен сам себе. У меня на данный момент самые маленькие неприятности и оттого я могу мыслить трезвее вас. Никто не против, что я сегодня покомандую?

Громов и Ёж промолчали, что Лиса воспринял как согласие.

— Короче, план такой, — продолжил он, выезжая со двора, — сейчас ездим по аптекам и параллельно думаем как нам найти Силова.

— Ну найдем — и что дальше? – спросил Ёж.

— Пока не знаю, но согласись, что лучше нам знать где эта гнида гнездиться, чем не знать, — убедительно произнес Лиса.

И Ёж согласился. Нужное лекарство они нашли в четвертой по порядку следования аптеке, и то только потому что в третьей им сказали адрес этой аптеки и то, что там это лекарство есть. Ёж уже сильно нервничал и подгонял едущего за рулем Лису, чтобы тот поспешил.

— Я итак на газ давлю до отказа, — ответил Лиса, — хочешь чтобы нас ГАИшники остановили?

И в это время его сотовый зазвонил. Лиса достал трубку их кармана, сначала посмотрел на номер звонившего, чтобы какая-нибудь из вычеркнутых из его жизни подружек не закатила в телефон истерику и, убедившись, что это не его подружка, приложил трубку к уху.

— Слышь ты, лох, слушай сюда, — произнес наглый визгливый голосок в трубке, — тачку свою хочешь вернуть?

— Кто это говорит? – нахмурил брови Лиса.

— Дед Пихто говорит, — с издевкой ответили в трубке, — не важно кто говорит.

— Что с моей машиной? – старясь быть спокойным, спросил Лиса.

— Машина твоя, лопушок, в порядке, — продолжили в трубке, — едет пока по неизвестной тебе дороге.

— Чего ты хочешь?

— Пока не знаю. Продавать ее муторно, на запчасти вроде жалко – машина не старая. Дай-ка, думаю, позвоню прежнему владельцу, могобыть захочет выкупить?

— Слышь ты, говнюк, — рассердился Лиса, — ты машину мою украл и мне же ее продать хочешь?

— Ты не особо-то возбухай, а-то трубку положу и не увидишь ты своей машины никогда больше. Я с тебя много не возьму – тыщи три «зеленых» отстегнешь и «тачка» снова твоя, понял?

— Три тысячи долларов? – переспросил Лиса.

— Ну не карбованцев же, — загоготала визгливым козлетоном трубка, — но долго ждать я не буду. Хочешь машину назад, находи деньги и жди от меня звонка. Я скажу куда подъехать. Ну что будешь выкупать или мне ее разбирать?

— Слышь, не разбирай, но мне подумать надо, — заметно занервничал Лиса.

— Короче, думай полчаса, а потом я тебе позвоню, въехал? И ты мне ответ дашь. Добазарились?

— Вроде да, — ответил Лиса, сунул трубку телефона в карман и чуть не сбил выскочившую на проезжую часть сгорбленную бабулю.

Со всей силы Лиса нажал на тормоза и бампер «Жигулей» замер в сантиметре от линялого подола бабусиной юбки.

— Да что ж такое!!! – в сердцах стукнул по рулю ладонями Лиса. – Что ж за день-то такой сегодня? Еще бабку раздавить не хватало! Как будто подстроил кто-то все специально!

Лиса высунулся в окно и закричал:

— Бабуля ты как, жива?

Та вместо того, чтобы испытать чувство вины за нарушение правил дорожного движения и чувство благодарности за молниеносную реакцию Лисы со всего маху ударила своей металлической клюкой по капоту «Жигулей» Громова. Но тот даже бровью не повел – он, казалось, был где-то очень далеко. Когда бабуля замахнулась второй раз, Лиса дожидаться удара не стал, сдал назад, объехал агрессивную старушку и помчался по проспекту по направлению к больнице, где лежала мать Ежа.

— Как ты сейчас сказал? – спросил вдруг Громов, очнувшись от своего оцепенения.

— Что я сказал? – не понял Лиса.

— Ты сказал что-то важное, но я не помню что именно…

— Я сказал, что какой-то козел мне же мою машину хочет продать, – едва сдерживая свой гнев на все на свете, ответил Лиса.

— Нет, не это, — возразил Громов.

— Ну я не знаю, — пожал плечами Лиса.

17. Силова одолевает вожделение

-Ха-ха, ха-ха, — довольно похахатывал, сидя в своем кожаном кресле Силов, — а ты однако, дуралей, Себастьян, но общение со мной научило тебя мыслить перспективно.

— Стараюсь, — как можно более преданно ответил слуга, — хочу чтобы вам было хорошо…

— Мне хорошо, Себастьян, мне очень хорошо, — почесывая свое жирное пузо сказал Александр Трудович, — я добился того, чего хотел все последние семь лет. Маша вернулась ко мне, а Громов наказан.

— Еще не совсем наказан, — сладко улыбаясь, произнес Себастьян, — но он будет наказан очень скоро и очень жестоко. Мы отомстим ему.

— Ну расскажи, расскажи мне поподробнее как ты все это проделал? – заинтересованно спросил Силов. – Я хочу знать все детали с самого начала…

— Что там говорить? – скромно потупил взор Себастьян. – Сначала, как вы приказали, я выяснил всё про друзей Громова и узнал, что Ежов очень сильно привязан к матери, а она у него лежит в больнице после удара…

— Так-так, так-так, — пукал масляным ртом Силов, — загнулась старушка безвременно?

— Не то, чтобы загнулась, — сказал Себастьян, — наоборот, к тому времени как мы появились в ее жизни пошла на поправку. Мне пришлось самому вмешаться в курс лечения.

— Хо-хо-хо, — тряс обвислыми щечками Александр Трудович, — и что ты сделал?

— Я покрутился в больнице, — ответил Себастьян, — почувствовал атмосферу, а потом подошел к лечащему врачу матери Ежа некоему Петру Соломоновичу. Разговор у меня с ним был трудным, но недолгим. Вы же знаете, что зарплата у наших врачей не ахти какая большая, поэтому мне в ходе переговоров удалось уговорить Петра Соломоновича за некоторую сумму кардинально изменить диагноз Анны Петровны, подделать анализы…

— Кто это Анна Петровна? – не понял Силов.

— Это мать Ежа так зовут, — пояснил Себастьян, — кстати, я выяснил все насчет Ежова. Заглянул в наш военкомат, посмотрел его досье. Это было нелегко – данные о таких людях закрыты. Но, как говорится, деньги решают все.

— Что это за такие люди, данные о которых закрыты? – нахмурился Силов.

— Спецназ военной разведки, — ответил Себастьян, — я так понял, что не дай бог с этим Ежом столкнуться в открытом противостоянии. Как написано в его личном деле, отлично владеет всеми видами стрелкового оружия, а в рукопашном бою ему нет равных.

— А на вид обычный шибздик, — сказал Александр Трудович, — соплей перешибешь.

— В том-то и дело, — согласился Себастьян, — военная разведка. Он не должен производить впечатления сильного человека, иначе какая это будет разведка?

— Но мы-то с ним в противостояние вступать не собираемся, — с раздражением сказал Силов, — мы его другими способами нейтрализуем. Так что там старушка?

— Ежов думает, что его мать умрет через две недели, — продолжил Себастьян, — поэтому, я думаю, он вряд ли отправится с Громовым в Москву, а останется возле своей матери, что бы побыть с ней «последние дни»...

Сказав это, Себастьян тихонько хихикнул, будучи очень довольным собственным умом и проницательностью.

— А потом? – уточнил Силов.

— А потом Анна Петровна неожиданно пойдет на поправку, — ответил Себастьян, — и выздоровеет, поднимется с постели.

— А Ежов?

— А Ежов еще врачу Петру Соломоновичу руки будет целовать, благодарить за спасение матери. Он ни о чем не догадается!

— Хитро придумано, — ухмыльнулся Силов, — моя школа!

— Без сомнения ваша, — слегка склонил голову Себастьян, — от вас ведь жизненной мудрости набрался, Александр Трудович.

— Да, — задумчиво почесал угреватый нос Силов, — я Червонцу по телефону обещал, что Громов с выкупом за своего сына в Москву один приедет. И ни Ежа, ни этого второго их друга, Лиса этого с Громовым не должно быть. Не должно. Никак.

— Так я не понял одного, Александр Трудович, — прищурил свои хитрые глазки Себастьян, — выходит, что Громов в Москве Червонцу деньги отдаст, Павла безногого своего заберет и сюда в Воронеж вместе с ним вернется?

— Никуда он не вернется, — со злобной усмешкой проговорил Силов, — Червонец возьмет деньги, а Громова и его сына-инвалида после сделки пустит в расход! Мне Громов живым уже не нужен, я считаю, что ему отомстил!

— А-а, — обрадовано протянул Себастьян, — а я уж думал, что вы его хотите простить…

— Я никого и никогда не прощаю!!! – повысил голос Силов. – Прощают только слабые, а сильные мстят! Понял?

Себастьян вместо ответа снова поклонился.

— А что там у нас со вторым Громовским дружком? С этой Лисой что у нас?

— С ним проще, — ответил Себастьян, — кстати, я его личное дело тоже смотрел в военкомате. Лисицын считался одним из лучших снайперов…

— Слушай! – прервал Себастьяна Силов. – Мне вот это все не интересно. Мне с ними стреляться не придется. Наше оружие хитрость и ум. Что ты сделал, чтобы нейтрализовать Лисицына?

— Лиса купил себе недавно автомобиль, — ответил Себастьян, — купил в кредит, внес первый взнос всего две тысячи долларов, остальное с рассрочкой на год. Я разыскал людей, занимающихся угонами, заплатил им некоторые деньги и эти люди машину у Лисицына угнали. Теперь они требуют с него выкуп с которым надо будет ехать под Питер и тогда они якобы автомобиль ему вернут.

— И что ты думаешь, что Лиса бросит Громова, чтобы спасти свой автомобиль? – засомневался Александр Трудович.

— Я думаю, что не раздумывая бросит, — уверенно сказал Себастьян, — это его собственная проблема, машина, о которой он мечтал несколько лет. Какое-то время Лисицын потратит, чтобы найти деньги, необходимые для уплаты выкупа за автомобиль, потом уедет под Питер за машиной. Ему будет не до Громова, своя рубашка ближе к телу. Тем более, что у Громова теперь деньги на выкуп сына есть – ему и делов-то – приехать на встречу с Червонцем, забрать Павла и вернуться назад. Это же не сложно сделать, мне кажется Лисицын и Ежов так считают.

— Ну, смотри мне, не опрофанься! – погрозил пальцем помощнику Александр Трудович.

— Буду делать все, что в моих силах! – пообещал Себастьян.

— Это не ответ, — сурово промолвил Силов, — делать ты можешь хоть что, хоть раком встать и орешки щелкать, но мне важно не то, что ты будешь делать, важен результат!

— Все будет так, как я вам рассказал! – поправился Себастьян. – Все будет согласно нашему плану! Правда, вот…

Тут Себастьян замялся и шмыгнул носом.

— Что еще? – недовольно спросил Силов.

— Поиздержался я, — виновато промолвил прислужник, — врачу денег дал, угонщикам заплатил, информация стоит денег тоже немалых.

— Денег не жалей! – приказал Силов.

Он взял со стола чек, который давеча предлагал Маше, размашисто подписал его и протянул Себастьяну.

— За все траты отчитаешься согласно сметы, — сказал Силов, — чтобы ни копейки налево не ушло.

— Обижаете, Александр Трудович, — с широкой улыбкой сказал Себастьян, пряча чек в карман, — когда это я вас…

— Ладно-ладно, ступай! – махнул рукой Силов. – Я на сегодня охрану твою забрал. Пусть дома Машу сторожат. А-то не ровен час Громов может ведь за ней припереться.

— Хорошо, как скажете, — согласился Себастьян и спросил, — ну как она?

— Кто? – не понял Силов.

— Мария Святославовна как себя чувствует?

— Как Людмила у Черномора в плену, — сострил Силов, — ни ест ничего, не пьет, лежит на тахте и в потолок смотрит. «Руслана» своего ждет…

— Какого еще Руслана? – не сразу понял аллегорию шефа Себастьян. – Громова Сергеем зовут…

Про Руслана он ничего не знал. Силов посмотрел на своего подчиненного долгим взглядом и понял, что он, вероятно, перегрузил его «производственными» заданиями, что тот стал туго соображать.

— Это из классики, дурень, — сказал он ему, — «Руслан и Людмила» Пушкина.

— А-а, — наконец дошло до Себастьяна, — понятно!

— Понятно-невнятно… — издевательски передразнил его Силов. – Иди работай!

— Слушаюсь, — поклонился Себастьян и попятился к двери.

Он заискивающе поглядывал из-под бровей на хозяина, улыбался, но проницательный Силов заметил какую-то недобрую искорку, промелькнувшую в его глазах.

— Стой! – приказал слуге Александр Трудович.

Себастьян замер и с преданным ожиданием посмотрел в глаза Силову. Его копчик среагировал на команду хозяина едва заметным повиливанием. Александр Трудович долго молча смотрел на него, а потом вдруг произнес:

— А ведь ты продашь меня, Себастьян…

— Я-а? – изумленно произнес слуга. – Да я за вас, Александр Трудович, хоть в огонь, хоть в воду, а вы меня так обижаете! Вы мне как отец родной, преданней чем я, у вас человека нет!

— Ладно-ладно, иди уже, ты меня задерживаешь! – зевнув, сказал Силов. – Дела у меня!

Себастьян попятился и исчез за дверью.

Александр Трудович быстро собрался, вышел из офиса и в сопровождении своей охраны отправился в загородный дом, где ждала его «любимая», которую он заточил под замок. О существовании этого дома не знало даже ближайшее окружение Силова, исключая, конечно, Себастьяна. Сгорая от страсти и нетерпения, Александр Трудович вылил на себя флакон одеколона и зашел в комнату, где была заперта под охраной Маша.

Она сидела на тахте, забравшись с ногами, прижимая к груди большого коричневого верблюда – Иришкину игрушку, которую забрала из дома и с которой не расставалась. Мария никак не среагировала на появление Силова, не повернула головы, не изменила позы, но Александра Трудовича это не смутило. «Стерпится – слюбится», — подумал он.

Силов прошелся по комнате и поставил в вазу огромный букет свежих роз. Маша все так же смотрела в сторону. Александр Трудович подошел к ней, присел на край тахты, протянул свою руку и дотронулся маленькими волосатыми пальчиками-сосисочками до ее плеча. Мария вздрогнула от омерзения и отстранилась.

— Милая, — задыхаясь от страсти, прошептал Александр Трудович, — мы снова вместе! Я так ждал этого, так мечтал об этом…

Он попытался обнять Марию, но та соскочила с тахты, отпрыгнула, забилась в угол с ненавистью глядя на него.

— Ну, что ты, киска, ведь мы были вместе, — напомнил Силов, — и тогда ты не убегала от меня! Ты была ласковой…

— Я была ласковой до той самой поры, пока не застала тебя с секретаршей прямо на полу твоего кабинета, — ответил Мария, — и потом еще много раз не заставала тебя с проститутками!

— Ну что ты, стоит ли об этом? – рассмеялся Силов. – Какие пустяки!

— Правда пустяки, — согласилась Маша, — ведь теперь мне абсолютно безразлично с кем ты и где ты. Мало того, мне ты противен и омерзителен, как жаба!

— Ну ничего, ничего, — успокаивающе произнес Силов, — привыкнешь, полюбишь опять. А не полюбишь, ничего страшного. Важно что я тебя люблю и я тебя хочу…

Силов потянул завязку галстука, освобождая вспотевшую шею. Потом он снял пиджак и бросил его на пол.

— Иди ко мне, ты моя киска, — пуская желтые слюни, прошмякал Александр Трудович, — я тебя хочу!

— Не смей ко мне приближаться!!! – поднялась на ноги Маша. – Иначе я тебе врежу!!!

— Ну так не честно, — обиделся Александр Трудович, — я заплатил за тебя деньги и, между прочим, немалые. Ты должна быть уступчивой и податливой. Я так хочу снова целовать твои груди, мять твои соски своими губами…

— Лучше заткнись, а то меня сейчас стошнит!!! – едва сдерживая рвотный рефлекс, прошептала Мария. – Ничего тебе не будет, пока я своими глазами не увижу, что Громов с Павлом вернулись в Воронеж живыми и здоровыми!

— М-м-м-м, — промычал Силов, — как ты несправедлива ко мне! Я для тебя все, я был готов даже взять твою дочку к себе в дом! Эту маленькую громовскую стервочку я готов был приютить!

— Лучше пусть она думает, что мама умерла, чем увидит как низко я упала!

— Упала?!!! – рассердился Силов. – Ты, значит, упала?!!! Жила в тесной комнатухе со своим нищим мужем, тянула от зарплаты до зарплаты и была на высоте! А теперь считаешь, что упала! Дура ты, вот ты кто!!! Я тебе все дам, все что ты захочешь!

— Всё? – усмехнулась Маша.

— Естественно, кроме твоего бывшего мужа!

— Мой бывший муж – это ты!!!

— Нет, твой бывший муж теперь Громов и хочешь ты этого или не хочешь, но тебе придется с этим смирится! В суде уже оформляю ваш развод, а потом сразу же оформят наше с тобой законное бракосочетание! Даже без нашего личного участия. А мы с тобой обвенчаемся в церкви в Греции. Всё, ты моя!

— Всё купил, да? Всё? А любовь мою не купишь! Вот! – Маша выставила под нос Александру Трудовичу оскорбительную фигу.

— Но ведь ты любила меня, милая, — плаксивым голосом напомнил Силов, глядя на сложенные в кулачок Машины пальчики, — помнишь как нам было хорошо, как мы радовались, пока ты не ушла от меня к этому солдафону!

— Тебе было хорошо, а мне хорошо не было, — напомнила Мария, — ты таскался по бабам, пил до умопомрачения, а я ждала тебя как дура!

— Это часть моей работы, пойми! Бизнес делается так…

— Мне не нужны твои оправдания – ты и твоя жизнь мне безразличны. Да, я когда-то любила тебя, но теперь люблю другого!

— Полюби меня снова! – взмолился Силов. – Я без тебя жить не могу! Полюби меня опять! Хочешь я куплю тебе норковую шубу или бриллиантовое колье? А может быть, ты хочешь автомобиль? Выбирай какой — «БМВ», «Порше» или японца? Что хочешь куплю, только будь моей!

Он снова потянул к Марии свои потные ладошки, но она с размаху треснула по ним кулаком, Силов отдернул руки и зло прищурился.

— Не смей меня трогать! – воскликнула Маша. — Я ведь сказала тебе, что пока Громов и Павел не вернутся из Москвы живыми и здоровыми, ты ко мне не прикоснешься!!!

— Хорошо, ладно, — забормотал Силов, — пусть будет так. Но пообещай мне, что когда Громов приедет вместе со своим сыном, ты больше не будешь мне отказывать в близости. И мы будем спать вместе.

— Обещаю, — выдавила из себя Маша.

Силов просиял, его даже заколотило от вожделения. Ему так хотелось накинуться на Марию и повалить ее прямо на пол, но он сдержал свой порыв – решил дождаться когда Маша ему отдастся сама и с желанием.

— Где мои вещи, мой чемодан, который я привезла из дома? – спросила она.

— Зачем тебе это старье, эти шмотки с дешевого рынка? Ты теперь будешь носить только вещи от знаменитых кутюрье! И лучшее белье, а не те китайские панталоны, которые я нашел у тебя в чемодане!

— Ты что лазил по моим вещам? – удивилась Мария.

— Я должен был все проверить, мало ли ты взяла с собой мобильный телефон или какое-нибудь оружие?

— Ах, ты мразь! – воскликнула Мария и врезала Александру Трудовичу звонкую пощечину.

— А-а-а, — застонал Силов, — бей меня, мучай меня, мне хорошо, а-а-а…

Мария оттолкнула от себя истекающего истомой Александра Трудовича, пробежала и запрыгнула на с ногами тахту.

— Пошел вон отсюда и не появляйся, пока не вернется Громов! – сказала она.

— Я буду не меньше тебя ждать этого, — ответил Силов, — ведь тогда ты станешь моей. Я буду ласкать твой пупок, спускаясь все ниже и ниже…

— Пошел отсюда!!! – прервала сексуальные фантазии Александра Трудовича разъяренная Мария. – Иначе меня сейчас стошнит от тебя!

— Как это несправедливо, — посетовал Силов и вышел из комнаты, сильно хлопнув дверью.

Мария рухнула на тахту, прижала к груди игрушечного верблюда и беззвучно зарыдала. Взбешенный Силов вышел за дверь, где сразу же вскочили со стульев и вытянулась в струнку Машины охранники.

Александр Трудович прошел в свой кабинет, плотно закрыл за собой дверь, отошел к окну, набрал на мобильнике номер и спросил у ответившего:

— Это ты, Червонец?

В трубке ответили утвердительно.

— Знаешь что, у меня тут ситуация изменилась. Надо слегка отступить от того плана, который мы с тобой вчера обсудили. Чего деньги? Деньги при тебе останутся. Послушай…

18. Разлад

Громов, Лиса и Ёж сидели в маленьком дешевом кафе – бывшей общепитовской столовой, в котором мало что изменилось с совдеповских времен и чем оно было притягательно для посетителей с низким уровнем доходов. Столики в этом «кафе» стояли так тесно, что его посетители невольно мешали друг другу, а встать из-за стола, отодвинув стул назад было невозможно, если позади кто-то уже сидел. Воняло в «кафе» протухшим маслом и разливным подкисшим пивом, а работницы этого заведения были полными, краснощекими громогласными тетками, умеющими обложить матом приставучих посетителей.

Лица друзей были невеселы, Громов черпал ложкой жидкие щи, Лиса уныло гонял по тарелке сморщенные пельмени, а Ёж уже заканчивал пить компот. Было ясно, что пришли они в забегаловку в разное время, чтобы что-то обсудить, но начать говорить первым никто не решался. Наконец, молчание нарушил Громов.

— Машина моя готова и заправлена, — сказал он вполголоса, пригнувшись через стол к друзьям, — деньги, все сто пятьдесят тысяч в рюкзаке под столом. Можно ехать хоть сейчас. Через часов восемь-десять, если все сложится нормально, будем в столице.

Ёж прокашлялся, сделал вид, что подавился изюмом из компота, поставил стакан на стол и виновато произнес:

— Гром, ты извини меня, конечно, я понимаю – у тебя проблемы, которые надо решать. Но ты пойми и меня. У меня в жизни осталось самое дорогое – это моя мама. Она сейчас лежит в больнице при смерти, ей постоянно нужна моя помощь. Даже не столько помощь, сколько мое присутствие у ее постели. Понимаешь, я себе не прощу, если она умрет, а меня не будет рядом…

— Ты не поедешь? – спросил Громов.

— Нет, — ответил Ёж, — я не могу бросить маму в такую минуту.

— Ладно, Ёж, не надо оправдываться, я тебя понимаю, — сказал Громов, — мать есть мать.

— В принципе ведь тебе теперь наша с Лисой помощь и не нужна, — продолжил Ежов, — деньги выкупить Павла у тебя теперь есть, так что…

— Все, хватит, — сердито попросил Ежа остановиться Громов, — ну, а ты, Лиса, как и что – тоже не со мной?

— Мне за машиной нужно ехать под Питер, — сказал Лисицын, отведя глаза в сторону, — я договорился с угонщиками о встрече, я уже занял у своего работодателя две тысячи долларов, заплачу бандитам и машину верну. Мне бы тоже ваша помощь в этом деле не помешала. Но я же вас не прошу, потому что понимаю, что у вас свои проблемы есть.

— Ясно, — кивнул Громов, — спасибо и на этом. Справлюсь и без вас.

— Гром, ты не прав! – жестко сказал Лиса. – Ты почему-то считаешь, что мы должны тебе помогать во всем и всегда. А у нас есть свои проблемы, которые надо решать.

— Понятно, — кивнул Громов, — своя рубашка ближе к телу.

— Да, своя ближе, — согласился Лиса, — тебе своя, а мне своя. Мне эта машина потом и кровью далась, чтобы я ее вот так кинул на произвол судьбы. Я не пойму чего теперь тебе надо? Деньги на выкуп у тебя есть. Вернешься с Павлом, мы поможем тебе освободить Машу.

— Спасибо, обойдусь без вас! – зло ответил Громов.

Он бросил ложку рядом с недоеденными щами, оставив на столе нетронутыми второе и компот, резко поднялся и невольно толкнул сидящего позади них гражданина. Тот вздрогнул, но не повернулся и не возмутился.

— Извините, — сказал ему Громов, закидывая на плечо рюкзак с долларами.

Гражданин, не поворачиваясь, кивнул в знак примирения.

— Гром, погоди, — попытался удержать друга за руку Лиса, но тот руку отдернул, развернулся и пошел к выходу.

— Да не трогай ты его, — посоветовал Ёж, — не видишь он на взводе.

— Конечно, он на взводе, — сердито произнес Лиса, — он на нас дуется! Мы должны были все бросить – ты мать, я — свою машину и поехать с ним, так?

— Он на нас рассчитывал…

— Я тоже на вас рассчитывал. Если бы вы со мной поехали, то я бы угонщикам ни копейки бы не заплатил, мы бы их втроем в кольцо взяли, передушили бы гадов. А теперь я в одиночку поеду, а вдруг меня там убьют на хрен и машины не вернут, и деньги себе заберут. А?

— Я бы с тобой поехал, но мать, — сказал Ёж, — я наверное ее последние дни вижу живой. Она меня просила, что если умирать будет, чтобы я был рядом. Я не могу ей отказать. Она меня после ранения в госпитале выходила…

— Да помню я как Анна Петровна с тобой нянчилась, — кивнул Лиса, — когда ты в утку только ходить мог она с тобой возле койки сидела. Правильно, Ёж. Я считаю, что ты правильно делаешь, что мать не бросаешь.

— Ну вот, ты понимаешь, а Громов обиделся на нас. Теперь, наверное, он нам этого никогда не простит, — сказал Ёж. — Он ведь не просто хочет Павла своего из плена выкупить, а потом еще попытаться невесту Павла освободить каким-то образом.

— Ну это вообще не наше дело, — сказал Лиса, — мы что с тобой Армия Спасения, что ли? Своих проблем мало, чтобы еще проституток из притонов вытаскивать?

— Зря ты так, — нахмурился Ёж, — все-таки ты-то мог бы с Громовым поехать. Сам ведь говорил – машина железо, плюну, мол, на нее и поеду помогу Павла выручить.

— Ага, умные какие! Я за эту машину деньги еще не отдал продавцу. А отдавать придется. Ему-то все равно, что у меня машину украли! Ему на это наплевать вообще! То есть выходит — я работай потом на пустое место, на долги. Для Громова дело сделаю, а сам буду лапу сосать. А так, я свой «Фольцваген» верну, пойду вечерами таксовать и заработаю денег.

— Знаешь, мы вот говорили братство, братство, а как коснулось, что у каждого под основанием зажгло, так и разбежались…

— Хватит тебе причитать как бабе, — махнул рукой Лиса, — ну уж так вот случилось, что теперь? У каждого своя жизнь, каждый должен выживать как может…

— А братство? – тихо спросил Ёж.

— Какое братство? – махнул рукой Лиса. – Громов что ли о братстве думает? Нет, он не о братстве думает, а о себе только! А мы должны за его проблемы под пули башку подставлять? Лично я не хочу!

Сказав это, он встал из-за стола и кивнул Ежу:

— Пошли что ли отсюда?

— Иди, мне все равно в другую сторону, — хмуро ответил Ёж, — я еще компота выпью.

— Ну как хочешь! – в сердцах бросил Лиса, поняв, что Ёж просто не хочет с ним идти.

Он с грохотом задвинул стул на место и быстро пошел к выходу. Ёж посидел еще какое-то время, компота пить не стал, потом неторопливо поднялся и тоже вышел из кафе.

Гражданин, которого толкнул Громов, поднял голов от нетронутых остывших котлет и широко улыбнулся.

— Братство-братство, — довольный собой сказал он в полголоса, — пересрались, как базарные бабы воины-разведчики…

— Че? – с вызовом спросил у гражданина его сосед по столу – красномордый широкоплечий тип, сжимающий алюминиевую ложку мощными ручищами с грязными ногтями.

— Ничего, это я не вам сказал, — ответил ему гражданин, вставая из-за стола, — приятного аппетита.

— Да пошел ты! — ответил ему пролетарий и вновь принялся за свой гороховый суп.

Гражданин вышел из кафе и сел в припаркованную недалеко шикарную иномарку за рулем которой сидел бандитского вида водитель.

— Куда рулим, Себастьян? – спросил бандитского вида водила.

— К хозяину на доклад, — довольный собой ответил тот.

Ему было что доложить Силову – все складывалось как нельзя лучше – Громов остался в одиночестве, потеряв за несколько дней свою жену и двух своих самых верных друзей. Настроение Себастьяна было настолько радужным, что он стал напевать себе под нос какую-то песню, но достигнув середины первого куплета понял, что остальных слов он не знает.

Себастьян был доволен собой – несколько дней подряд он следил за бывшими разведчиками, но они даже не заметили его. Он везде следовал за ними и ему удалось так близко незамеченным подобраться к ним, что он нагло подслушал их последний разговор, во время которого они все переругались. Себастьян вытащил из кармана смету, которую составлял для отчета Силову о потраченных деньгах и внес туда обед в столовой, завысив стоимость обеда в десять раз. Потом он подумал и приписал еще одну строчку: «Подкуп официанта» и сумму тысяча долларов.

Почесав лысую голову, Себастьян поставил запятую перед последним нулем, сообразив, что такую наглую липу даже Силов не пропустит. Ничего, Себастьян найдет откуда выдоить себе на жизнь немного денежек. Иначе для чего ему терпеть ежедневно то, что его обзывают дуралеем, холуйствовать и унижаться, если не ради хрустящих и пахнущих краской зеленых бумажек?

— Нет никакого братства, — пробормотал довольный собой Себастьян, — все только за деньги жопу рвут…

— Ага, — согласился водитель.

Себастьян ничего ему не сказал, нагнулся с ручкой в руках над сметой, думая как бы ему еще обобрать карманы Силова, да не попасться…

19. Выкуп

Громов подъехал на назначенное Червонцем место когда еще туман мягкой ватой стелился по окрестным полям. Поворачивая на проселочную дорогу, он заметил стоящую у обочины красную автомашину «Ауди» с сидящими в ней двумя людьми мужского пола. Громову пришло в голову, что в семь утра просто так люди не будут сидеть в заведенной машине – наверняка это люди Червонца, которые поставлены тут на случай непредвиденных ситуаций.

Громов въехал на полянку, окруженную полуразрушенным забором и лесом. Справа виднелся остов какого-то промышленного строения. На полянке стояла серебристая «БМВ». Громов притормозил прямо напротив, метрах в десяти и поморгал фарами. Сразу же из иномарки вывалились трое бритоголовых парней крепкого сложения, которых Громов узнал – это именно они были с Червонцем в гараже, вооруженные автоматами и с ними сам Червонец.

Громов тоже вышел из машины. Он искал глазами Павла, но не находил его. Червонец присел на капот и закурил. Его охрана демонстративно как один уперлась кулаками в бока под полами курток, чтобы обнажить торчащие из-за поясов рукоятки пистолетов.

— Где мой сын? – крикнул Громов.

— В багажнике, — со смешком ответил Червонец.

— Надеюсь, это шутка? – крикнул Громов.

— Никаких шуток, дядя, — ответил Червонец, — не в салон же его сажать вонючку. Он провел все это время в выгребной яме, так что мыть тебе его придется месяца три.

Бандиты дружно заржали. Они явно пытались вывести Громова из себя, но он старался на их подколки не реагировать – держать себя в руках.

— Деньги привез? – крикнул Червонец.

— Привез, — ответил Громов, — сначала покажи мне Павла.

Червонец кивнул одному из своих, тот отошел к багажнику, открыл его и вытащил оттуда за шиворот Павла. Громов дернулся с места, но удержал свой порыв и остался стоять. Только желваки на его скулах бешено заходили. Бандит тащил Павла по земле как какую-то скотину на забой. Его сын не сопротивлялся, руки его безжизненно волочились по земле.

— Что вы с ним сделали? – сжимая кулаки, крикнул Громов.

— Ничего особенного, просто не кормили, — смеясь, ответил Червонец, — да он еще от нашей с ним последней встречи никак не отошел. Сам понимаешь, сидел в сыром подвале, голодный, избитый, что же ему теперь гопака плясать?

— Где сидел? – не сразу понял Громов.

Червонец рукой показал на полуразрушенное строение немного в стороне, где вероятно и был заточён Павел и опять захохотал. Бандиты поддержали его.

— Давай бабки, забирай своего «обрубка», — крикнул Червонец, — но мне на глаза больше не попадайся. Резаный умер в реанимации по твоей вине. Деньги деньгами, а братва тебя порвать хочет. Сейчас мы тебя рвать не будем, но не дай бог наши пути еще раз пересекутся…

Громов вытащил из салона рюкзак с деньгами и пошел навстречу Червонцу, который потащил за шиворот навстречу ему по траве безжизненное тело Павла. Они сошлись посреди поляны.

— Ты зенками не сверкай, — усмехнулся Червонец, — а то заворот кишок будет от злости. Давай бабки быстро.

Он разжал руку и тело Павла безжизненно повалилось на траву. Громов, едва держа себя в руках, протянул бандиту рюкзак, а сам нагнулся и поднял сына на руки. Павел приоткрыл веки, безмолвно пошевелил губами и снова его глаза заволокло поволокой глубокого обморока.

Червонец тем временем торопливо развязал рюкзак, пошарил внутри, вытащил пачку долларов, поднес ее к носу и понюхал.

— А-а, краской пахнут, — сказал он с наслаждением, — новые, из банка? Или на принтере напечатал, вахлак воронежский?

Громов ничего не ответил, повернулся и понес сына в машину. Червонец размахнулся, кинул рюкзак своим. Один из бандитов поймал рюкзак, высыпал его содержимое на заднее сидение «БМВ» и достал портативный детектор проверки валюты.

— Слышь, ты, вахлак, — крикнул Червонец Громову, отступая к «БМВ», — пока не уезжай, я тебя еще не отпускал. Сначала все бабки проверим, потом можешь валить на все четыре стороны.

Громов нес Павла к «Жигулям», повернувшись спиной к Червонцу и его спину посреди лопаток щекотал неприятный холодок – бандиты могли в любое время выстрелить ему в спину. Но они не стреляли. Холодок на спине сменился мокрым пятном. Громов положил Павла, который все еще был без сознания, на заднее сидение своих «Жигулей» и повернулся. Червонец уже наблюдал как один из его братков складывает деньги обратно в рюкзак – видимо они остались довольны. Громов наблюдал за ними. Червонец крикнул ему:

— Можешь валить отсюда, придурок! Или тебе еще в табло напоследок дать?

Громов громко хлопнул дверью своих «Жигулей» и шагнул в сторону бандитов. Те насторожились, но не с опаской, а с издевкой.

— Чего тебе еще надо? – ухмыляясь крикнул ему Червонец. – В натуре, пинка для скорости захотел?

— Попрощаться хочу с тобой, — ответил Громов, — подойди.

— Больной, мля, какой-то этот Громов, — тихо сказал Червонец братве, — не было бы у меня договора с Силовым вахлака этого отсюда живым отпустить, я бы его затоптал в землю по шею. Но вы на стреме будьте, хер знает что у этого дурака на уме.

Червонец и Громов сошлись на том же месте, где состоялся обмен Павла на деньги. Громов полез во внутренний карман куртки и Червонец струхнул.

— Ты че, чувак, смерти ищешь? – спросил он и губы у него предательски задрожали.

Но Громов достал не оружие, а обычное маленькое прямоугольное зеркальце.

— Посмотрись, — предложил Громов.

— Ты че, меня за пидара держишь? – засопел в обе ноздри Червонец. – Че я буду смотреться? Ты че, в натуре, баклан?

Но Громов все равно поднес зеркало к его лицу. Червонец мельком взглянул на сове отражение и снова на Громова. Он ожидал какого-то подвоха, но в чем был его смысл – он не понял. И тогда снова он взглянул в зеркальце. Там Червонец увидел искаженное злобой лицо и красную точку лазерного прицела на своем лбу.

— Дергаться не советую, — спокойно сказал Громов, — мой друг Лиса очень хороший снайпер не промахивается никогда.

— Ка-ка-кая лиса? – стал сильно заикаться Червонец, стараясь не дергать сильно головой, чтобы не ввести снайпера в заблуждение относительно своих намерений и не получить пулю в лоб. – Мне Силов обещал, что ты будешь один вообще…

— Силов тебя обманул, — ответил Громов, — больше в зеркало не будешь смотреться?

— Издеваешься, сука? – прошипел Червонец. – На понт меня берешь?

— Хочешь проверить? – спокойно спросил Громов. – Дернись только и тогда Лиса тебе точно в лоб припечатает.

— Чего ты хочешь, в натуре? – стараясь оставаться спокойным, спросил Червонец.

Невозмутимым быть у него не получалось.

— Повернись к своим и скажи им, чтобы выбросили свое оружие назад, — приказал Громов, — но для начала ты отдай мне свой «ствол».

— Ты же сдохнешь, падла, я тебя найду, — выдохнул Червонец, но его угрозы в создавшемся положении были смешны.

— На том свете, — пообещал Громов.

Бандит вытащил из-за пояса свой пистолет и отдал его Громову. После этого повернулся к «братве». Те, видя, что происходит что-то не то оружие свое повытаскивали из-за пояса, но стрелять без команды не осмеливались. Да и в кого им было стрелять – Громов спрятался за их крупным главарем. Червонец развернулся к своим бандитам и крикнул:

— Братаны, мы реально опрофанились! Стволы выкидывайте назад, за спину!

— Какого хрена? – закричал один крепыш, тот самый с золотой челюстью, что бил прикладом Громова в гараже и прицелился в сторону Червонца и Громова. – Ты, пидар, выходи, все равно живым не уйдешь!

И в это же время пуля снайпера пробила ему кисть той руки, которая сжимала пистолет. Крепыш завопил, оружие выронил и сам стал крутиться, как волчок на месте, разбрызгивая вокруг себя кровь. Остальные решили не рисковать, покидали пистолеты назад.

Внезапно за их спинами появился Ёж, который умудрялся на лету хватать оружие, которое бросали бандиты и складывать его в сумку.

— Руки вверх! – скомандовал бандитам Громов.

Те нехотя подчинились. Ёж подбежал к бандитам и ударами сапога в спину уложил и лицом вниз на траву. Через минуту все трое были закованы в наручники. Громов тем временем подогнал к ним Червонца, тыкая ему в спину пистолетом.

— Ну, фармазоны, вы попали, — злобно покачал головой Червонец, сверкая зенками то на Ёжа, то косясь на стоящего чуть сбоку Громова, — не жить вам!

Громов размахнулся и рукоятью пистолета ударил его по затылку. Червонец без сознания свалился в траву рядом со своей безмолвствующей братвой.

— Ну и чего мы с ними делать будем? – спросил Ёж. – Перестреляем что ли всех?

— Наверное, — равнодушно бросил Громов, подмигнув напарнику, — а что мы с ними таскаться что ли по всей Москве будем? Зачем нам лишний груз?

— Э, мужики, — поднял голову один из бандитов – второй автоматчик из гаража, — в натуре, на хрена вам нас убивать? Чего мы вам сделали?

— Молчи! – приказал ему Ёж и прижал его голову армейским сапогом к земле.

— Чего сделали? – с притворным удивлением спросил Громов. – А ты забыл как меня в гараже прикладом автомата двинул и не раз?

— Мне Червонец приказал тебя ударить, а так ведь ничего личного, мужик, — выкрутился бандит, — я же на работе был! Как я мог отказаться?

— Не ту работу ты себе нашел, парень, — ответил ему Громов, — теперь придется за свои проступки отвечать.

— С кого начнем отстрел? – деловито спросил Ёж.

— У-у-у, — завыл тот бандит, что был ранен.

А третий жалобно попросил:

— Мужики, пожалуйста, не убивайте меня, лучше ментам отдайте. У меня жена Оксана и дочке пять лет позавчера исполнилось. Не убивайте меня, пожалуйста…

— А что же нам с вами делать-то? – спросил Громов.

— А вы посадите нас в ту яму, в которой ваш парень инвалид был, — предложил тот, у которого была жена Оксана, дочери пять лет, а сообразительности побольше чем у двух других, — мы будем там сидеть...

После минуты размышлений Громов произнес:

— Ладно… не хочется мне вашей кровью руки марать… здесь все-таки не война… показывайте где эта яма.

Бандиты с готовностью погрузились втроем в узкий колодец метра полтора на два, заполненный нечистотами и грязью. Громов задвинул над их головой люк, закрыл его створки на замок, который валялся здесь же рядом и ключ забросил далеко в кусты.

К этому времени очнулся от удара Червонец, приподнял голову с травы и увидел армейские ботинки Ежа. К этим ботинкам приблизились запачканные землей кроссовки «Adidas». Бандит, не рискуя встать, поднял глаза и увидел рядом с тем человеком, который выскочил из кустов за спиной его братвы, снайпера с винтовкой, чей лазерный прицел еще недавно «гулял» у него на лбу. Подошел Громов.

— Вставай, — сказал он Червонцу.

Тот медленно поднялся с земли и демонстративно, чтобы показать свое пренебрежение, сплюнул под ноги троим друзьям. Громов коротко размахнулся и ударом в челюсть отправил бандита обратно в аут. Затем он подскочил, прижал его коленом к земле, а стволом пистолета, который у него же и отобрал, прицелился Червонцу в лоб.

— Учти, у нас времени мало, — сказал Громов, — поэтому разговор с тобой будет очень быстрым и коротким. Я спрашиваю, ты отвечаешь. Понял?

— Да пошел ты в жопу, — прохрипел Червонец.

Громов размахнулся и рукой, в которой был зажат пистолет, двинул бандиту по скуле. Голова того мотнулась, глаза на мгновение остекленели, но быстро вернулись в нормальное положение. Червонец привык держать удар.

— Где мне найти невесту моего сына Алёну? – спросил Громов.

— Шлюху что ли? – ухмыльнулся разбитыми в кровь губами бандит.

Громов снова размахнулся и двинул Червонца по другой скуле, с другой стороны. На этот раз удар был сильнее и Червонец потерял сознание. Громов убрал колено с его груди, встал и отошел в сторону. Червонец быстро пришел в себя, утер кровь, помотал головой, стараясь стряхнуть с себя остатки забвения и со злобой затравленного волка посмотрел на Громова.

— Если хочешь остаться живым, будешь нам помогать, — предложил ему Громов.

— Можно подумать ты оставишь меня живым? – хмуро ухмыльнулся Червонец.

— Мне твоей смерти не нужно, — ответил Громов, — сейчас мне нужно найти Алёну и уехать из Москвы. Деньги, которые я привез как выкуп за Павла, я заберу обратно – они мне самому пригодятся. А тебе я обещаю — если ты поможешь мне найти невесту моего сына, я тебя отпущу.

— Где мои пацаны? – спросил Червонец, оглядываясь.

В то время, когда Громов упрятывал бандитов в колодец, где раньше томился Павел, Червонец был без сознания и поэтому ничего не видел.

— Твои «пацаны» пока посидят под замком, — сказал Громов, — когда мы тебя отпустим, ты приедешь сюда и освободишь их.

— Ладно, — сказал Червонец, вставая, — я приведу вас к Целкунчику, а с ним сами разбирайтесь. Где он держит свою шлю… то есть Алёну, я не знаю…

— На перекрестке в красной «Ауди» — это твои люди сидят? – спросил Громов.

— Мои, — неохотно ответил Червонец.

Он-то думал, что посадил незаметную засаду для глаза, а Громов его сразу же раскусил.

— Позвони им, скажи, чтобы уезжали, — приказал Громов, — и быстро. А мы на твоей «БМВ» поедем. Она как-то неприметнее, стекла, опять же, тонированные.

Червонец понимал, что спорить бесполезно и лучше ему подчиняться всем указаниям победителей, чтобы попытаться сохранить свою жизнь.

— Пока мы с ребятами займемся Павлом, а ты посидишь в наручниках, нас подождешь, — продолжил Громов.

Ёжов закрутил руки бандита назад и на запястьях Червонца щелкнули железные «браслеты». Его положили носом в траву на холодную землю. Червонец со злостью сорвал зубами стебель одуванчика и стал с остервенением его жевать, как будто несчастное растение было виновато, что его, грозу микрорайона вот так позорно обезоружили и уложили «отдыхать». Ёж остался сторожить Червонца, а Лиса и Громов пошли к Павлу.

Громов подошел к своим «Жигулям» и заглянул внутрь на сидение где полулежал его сын. Павел, увидев отца сквозь свои полузакрытые веки, едва заметно улыбнулся покрытыми кровавыми коростинами губами и хотел что-то сказать, но сил у него не было. Громов влез в салон, положил голову сына себе на ладонь, а Лиса тем временем принес из багажника термос с бульоном и налил в пластмассовый стаканчик теплой питательной жидкости.

— Пей, — сказал Громов, поднеся бульон к разбитым губам сына.

Тот напрягся и сделал несколько глотков. Потом закашлялся и по телу его пробежала судорога.

— Похоже, он вообще ничего не ел все это время, — предположил Лиса.

— Ел, — тихо произнес Павел, — там внизу были червяки… дождевые… однажды я поймал крысу… я ел…

Громов сквозь стекло машины с ненавистью посмотрел на лежащего на земле Червонца – ему захотелось его убить. Но бандит еще пока был им нужен, поэтому Громов сдержал свой гнев. Лиса тем временем, чтобы не мешать общению отца с сыном пошел к Ежу, который сторожил Червонца.

— Если бы я был целым, я бы умер с голода, — попытался шутить Павел, — а так я получеловек безногий, поэтому мне и еды надо полпорции…

— Тихо-тихо, Павел, — сказал Громов, — потом все расскажешь. Тебе сейчас силы беречь надо. Попей еще бульона.

Павел снова припал к чашке, выпил все до дна.

— Вот и хорошо, — радостно произнес Громов, — жить будешь, выкарабкаешься! Ничего, все будет нормально! Мы еще заживем с тобой лучше всех! Пока отдыхай, мы через полчаса поедем дальше дела делать, а ты с нами поедешь. Не бросим же мы тебя здесь нас ждать?

— Я с вами, — прохрипел Павел, — а куда вы? Разве не в Воронеж?

— Нет, Павел, — помотал головой Громов, — тебя мы выручили, а теперь за Алёной поедем! Я же тебе обещал, что мы и тебя, и ее вытащим.

— За Алёной? – не мог поверить словам отца Павлик. – Я думал… я даже не мечтал об этом…

— Ничего, сын, вместе мы сила!!! – сказал Громов. – Держись!

— А кто эти люди? – спросил Павел, глазами указав на Лису и Ежа.

— Это мои самые верные друзья, — ответил Громов, — дома поближе с ними познакомишься. А теперь отдыхай пока, а я пойду поговорю с Червонцем.

Когда Громов приблизился, Лиса и Ёж подняли бандита на ноги. Громов подошел к нему вплотную и сказал:

— Сейчас ты позвонишь Целкунчику и договоришься с ним о встрече.

— И что я ему буду говорить? – зло бросил бандит.

— Не переживай, жлоб, — ответил ему Лиса, — историю, которую ты ему расскажешь, я для тебя давно придумал. А я великий сказочник, так что слушай и запоминай.

Минут через двадцать Червонец позвонил Целкунчику, пересказал ему «сказку» сочиненную Лисой и, отключив телефон, пробурчал:

— Он будет на месте как договорились…

— Отлично, — произнес Громов.

— Вы же из меня крысу сделали, — сквозь зубы процедил Червонец, — меня теперь свои же и убьют за то, что я «братана» сдал.

— Крысу ты сам из себя сделал уже давно, — ответил Громов, — кроме того, ты сам выбрал кем быть – крысой или в живых остаться. Поехали, времени мало. Мы с Ежом на «БМВ» поедем, она Целкунчику знакома, да и стекла тонированные, а Лиса с Павлом на моих «Жигулях» за нами. Ты Червонец будешь в наручниках, уж извини, доверия к тебе у меня лично никакого. Сядешь вперед и знай, если что не так, я тебе сзади моментально башку продырявлю. Я понятно изъясняюсь?

Червонец ничего не ответил, да и что было отвечать – его ответ ничего не мог поменять. Минут через десять все заняли свои места в автомобилях. Ёж завел мотор «БМВ», нажал на газ и выехал на дорогу. Некоторое время все молчали, а тишину нарушил сам Червонец.

— Как вы все сюда приехать смогли, я не пойму? – спросил он. — Мне Силов обещал, что один из вас будет возле постели умирающей мамаши сидеть, а второй за своей машиной угнанной поедет куда-то под Питер?

В ответ и Громов, и Ёж громко расхохотались, но ничего бандиту не ответили. Но каждый вспомнил как именно это все это случилось.

20. Догадка

Со всей силы Лиса нажал на тормоза и бампер «Жигулей» замер в сантиметре от линялого подола бабусиной юбки.

— Да что ж такое!!! – в сердцах стукнул по рулю ладонями Лиса. – Что ж за день-то такой сегодня? Еще бабку раздавить не хватало! Как будто подстроил кто-то все специально!

Лиса высунулся в окно и закричал:

— Бабуля ты как, жива?

Та вместо того, чтобы испытать чувство вины за нарушение правил дорожного движения и чувство благодарности за молниеносную реакцию Лисы со всего маху ударила своей металлической клюкой по капоту «Жигулей» Громова. Но тот даже бровью не повел – он, казалось, был где-то очень далеко. Когда бабуля замахнулась второй раз, Лиса дожидаться удара не стал, сдал назад, объехал агрессивную старушку и помчался по проспекту по направлению к больнице, где лежала мать Ежа.

— Как ты сейчас сказал? – спросил вдруг Громов, очнувшись от своего оцепенения.

— Что я сказал? – не понял Лиса.

— Ты сказал что-то важное, но я не помню что именно…

— Я сказал, что какой-то козел мне же мою машину хочет продать, – едва сдерживая свой гнев на все на свете, ответил Лиса.

— Нет, не это, — возразил Громов.

— Ну я не знаю, — пожал плечами Лиса.

— Он еще говорил, что день хреновый, — напомнил Ёж.

— Да! – вспомнил Громов. – А потом сказал, как будто кто-то все это подстроил!

— Ну и что? – одновременно спросили Лиса и Ёж.

— А если и правда все эти ваши проблемы подстроены? – спросил Громов. – Чтобы вы не могли мне помочь освободить Павла, тот же Силов нагрузил вам своих проблем!!!

— Это бабулю, которую я чуть не сбил? – не понял Лиса.

— Нет, автомобиль, который у тебя утром угнали! – пояснил Громов. – Бабуля как раз случайно на дорогу выскочила!

— Машину-то можно угнать, — сказал Ёж, — денег дал кому надо, они все сделают без шума и пыли. А что с моей матерью?

— А врачу нельзя денег дать что ли? – начал вникать в суть догадки Громова Лиса. – Запросто! Дал например Силов твоему Петру Израилевичу штуку долларов, чтобы он тебя за нос поводил, подсунул тебе «левые» анализы и все. Ты в панике!

— Нет, Петр Соломонович хороший врач, — помотал головой Ёж, — хотя… хрен его знает… как его проверить?

— Есть у меня по этому поводу кое-какие мысли, — сказал Лиса, — но сначала я хочу «пощупать» морду вон тому очкастому гаду, который за нами хвостом ездит. Я думал что мне показалось, что за нами следят, но теперь-то точно знаю, что он на «хвосте» у нас сидит.

— Погоди, — удержал Громов уже пытающегося выйти из машины Лису, — сейчас наше преимущество перед ними как раз в том, чтобы они не знали, что мы догадались обо всем. Пусть они держат нас за лопухов, а мы этим воспользуемся.

Так Себастьян «засветился» в первый раз и даже не догадался об этом.

Громов и Лиса подъехали к Петру Соломоновичу в больницу вместе с Ежом. Но их к Анне Петровне не пустили. Обратно от матери озадаченный Ёж вышел уже вместе с лечащим врачом.

— Петр Соломонович, — спрашивал Ёж, — я, конечно, не врач, но мне кажется, что мама чувствует себя хорошо, ничего у нее не болит. Она сама мне об этом сказала.

— Само собой, — ответил доктор, глазки которого пугливо бегали туда-сюда, — это явление носит название по латыни… хотя латынь вам ничего не скажет. Мне не хотелось вам этого говорить, но раз уж так вышло, я вам скажу, что многие больные во время критического, предсмертного состояния чувствуют себя совершенно здоровыми. Но анализы говорят об обратном. Вы же видели анализы?

— Да, я видел, но я в них ничего не понял, я же не врач, — ответил Ёж.

— Это не имеет значения, что вы не врач, вы должны мне верить, гм-гм, — тараторил Петр Соломонович, — сделаем все возможное, гм-гм, а теперь извините, мне пора, я должен идти, у меня много больных.

— А мне-то что теперь делать?

— Вам нужно быть все время со мной на связи, стараться побольше бывать с матерью…

— Но мне нужно на некоторое время уехать по делам, — вполголоса произнес Ёж.

— Что вы! Что вы! – испугался доктор. – Ни в коем случае! Ваше присутствие придает Анне Петровне силы! Неужели ваши мифические дела дороже для вас родной матери? Кроме того, нам могут понадобиться еще лекарства! И мне не хотелось бы вас расстраивать, но летальный исход возможен в любую минуту! Вам дорога ваша мать?

— Конечно, — дрогнувшим голосом ответил Ёж.

— Тогда вы должны быть рядом с ней, — сказал доктор.

— Я буду рядом, — пообещал Ёж.

— Хорошо, — кивнул Петр Соломонович, — я пойду и жду вас завтра.

Он зашел в больничный коридор, из него в туалет, вытащил из кармана халата таблетки привезенные Ежом для матери, смыл их в унитаз, а коробочку от таблеток выбросил в урну. После этого вяло пробормотал какое-то ругательство, из которого различить можно было только: «Зачем я за это взялся… но я же не мог отказаться». Сказав это Петр Соломонович вышел из туалета и пошел по своим делам.

Громов был слегка психологом, поэтому для него не было большим трудом убедиться, что его предположение, по крайней мере, процентов на пятьдесят – правда.

Чтобы убедиться в своих догадках, друзьям пришлось встретиться со «светилом» медицины поздно вечером возле его дома.

Петра Соломоновича не пришлось даже бить. Ему достаточно было увидеть в темноте двора три темных силуэта, в одном из которых узнать Ежова, что бы сразу же во всем немедленно сознаться.

— Я не хотел, — забормотал Петр Соломонович, отступая, — меня практически заставили…

— Кто тебя заставил? – спросил Громов, надвигаясь.

— Я его не знаю, — испуганно проговорил врач, — человек такой, наголо бритый, весь из себя представительный с охраной. У него нос тонкий и очки…

Громов, Ёж и Лиса сразу же узнали в описании Петра Соломоновича того самого человека, который следил за ними сегодня с утра и только под вечер, когда они сымитировали расхождение по домам, отвязался.

— Как он представился? – спросил Громов.

— Никак, — холодея от страха, прошептал врач, — он не говорил как его зовут…

— Ты, врач чертов, — не на шутку рассердился Ёж, — ты же клятву Гиппократа давал! Я сутки не спал, не знал куда себя деть, думал, что мама умирает, да я тебя по стенке сейчас размажу!!!

— Не надо, — закрыл голову руками врач.

Громов и Лиса удержали Ежа.

— Как ты мог вообще так поступить? – спросил Ёж, успокоившись. — Ты что, гад, какими-то таблетками мою мать пичкаешь, чтобы она умерла?

— Ничего такого я не делаю, — вжался в стену эскулап, — я ничего теперь не даю ей кроме витаминов! У Анны Сергеевны теперь все в порядке, ей ничего не угрожает. Меня запугали, мне дали денег, меня заставили, я не хотел… с ней все будет хорошо, я вам клянусь.

— Точно все будет хорошо? – нахмурился Ёж.

— Я вам клянусь здоровьем своей семьи!!! – вскричал Петр Соломонович и сложил в молении о пощаде руки. – Не убивайте меня, пожалуйста, я вас очень прошу!

— Короче так, — сказал Громов, прижав доктора к стене, — о нашем разговоре никому ни слова. Продолжай все делать так как тебе сказал этот «представительный человек в очках». Но помни, если с Анной Петровной что-то случиться, я лично тобой займусь!!!

— И я, — добавил Лиса.

Ёж промолчал, но и без того было ясно, что он в стороне не останется. Петр Соломонович готов был рухнуть в обморок, но держался пока.

После встречи с доктором, Громов и его друзья в громовских «Жигулях» обсуждали что же им делать с «Фольксвагеном» Лисы, который был украден неизвестными. «Прижимать» Себастьяна, который за ними неусыпно следил, было рановато – это могло спугнуть как говорится «более крупную рыбу». Лиса практически смирился с потерей автомобиля, сидел хмурый и помалкивал. Вариантов того как им вернуть машину и одновременно помочь Громову в освобождении сына не было никаких.

Неожиданно зазвонил мобильник Лисы. Он взглянул на дисплей телефона, на котором определился номер звонившего, глаза его округлились и он протянул трубку Громову.

— Это Маша, — сказал он.

Громов непроизвольно вздрогнул, схватил трубку.

— Маша, это ты? – закричал он. – Где ты? Я звонил тебе на мобильный, когда увидел, что телефона нет дома. Но он был отключен!

— Погоди, Громов, у меня совсем нет времени, — сказала Маша, — я спрятала телефон внутри Иринкиного игрушечного верблюда.

— Ирочка его искала…

— Он у меня, не перебивай!

— А пистолет? – не удержался Громов.

— И пистолет тоже… — ответила Маша.

— Зачем ты взяла пистолет?

— На всякий случай, — сказала она, — Громов, ты за меня не беспокойся. Я поставила условие Силову, что пока ты не вернешься из Москвы вместе с Павлом, он ко мне не подступится… так что бери деньги, выкупай сына!

— А что потом? Что значит не подступиться? Да я убью его!!!

— Потом будет видно, — ответила Маша, — я люблю только тебя, Громов, и никакой больше мужчина ко мне не прикоснется…

После этих слов жены Громов понял зачем Маше нужен был его пистолет.

— Где ты? – закричал он в трубку. – Скажи где ты и я тебя вытащу!

— Я не знаю где я, — ответила Мария, — даже приблизительно не имею представления… Как там Иринка?

— Она сейчас у бабушки, — торопливо проговорил Громов, — очень скучает по тебе. Я ей сказал, что ты уехала, но скоро приедешь домой.

— Скоро… — автоматически повторила Маша. – Громов, езжай за Павлом. Какое-то время я продержусь, Силов не смеет ко мне приставать, но он сказал, что хочет увезти меня за границу. Уже оформляется наш с тобой развод в суде, а потом Силов хочет нас с ним поженить даже без нашего участия.

— Я вернусь из Москвы и вытащу тебя! – пообещал Громов.

— Хорошо, — понизив голос сказала Маша. – Все, я больше не могу говорить, за мной постоянно следят.

Громов услышал как смывается вода в унитазе и разговор прервался. Очевидно Маша разговаривала с ним, закрывшись в туалете.

— Надо нам торопиться, спешить в Москву, — сказал Лиса, — а потом вернуться и навестить Силова у него дома. Я давно мечтал узнать что кушает за обедом олигарх…

— А твой «Фольксваген» бросим на произвол судьбы? – спросил Ёж.

— Да фиг с ним с «Фольксвагеном»! – сказал Лиса. – Чтобы я из-за куска железа двух лучших друзей потерял! Тем более что я уже скоро куплю себе новый автомобиль.

— Ага, купишь, — ухмыльнулся Ежов, — на какие шиши ты его купишь?

— На те самые, что нам достались от Силова, — хитро ответил Лиса.

Громов и Ёж внимательно посмотрели на товарища. Лиса почесал свой длинный нос и изложил друзьям свой план, который они с блеском и провернули недалеко от Москвы на полянке возле полуразрушенного строения в подвале которого томился Павел.

21. Целкунчик и братва

Целкунчик с братвой обедал в некоем заведении, которое он называл кафе-бар «Ресторан» и учредителем которого состоял. Сегодня Целкунчик был явно не в духе и оттого муштровал молоденького, лет восемнадцати официанта, который стоял перед ним навытяжку с перепуганным лицом.

— Я тебя, дебила, спрашиваю, почему пережарен бифштекс? – с ужасающим для официанта спокойствием вопрошал Целкунчик.

— Это кухня… я… не при чем… — пытался оправдываться официант.

— Какая на хер кухня? – цедил сквозь зубы Целкунчик. – Ты на хера тут поставлен, придурок? Учишь вас идиотов, учишь, а вам все не в коня корм! Быстро на кухню и чтобы через минуту мне принес хорошо прожаренный бифштекс!!!

— Но так быстро на кухне не пожарят мясо, — зажмурился от страха официантик.

— Бля, ну только перечить мне и перечить!!! – взорвался Целкунчик. – Что тут за беспредел?

Услышав эти слова своего шефа, один из «братков» — человек у которого плечи сразу же переходили в уши, пнул ботинком под колено несчастному официанту, а когда тот согнулся от боли, схватил его за ухо и прижал головой к поверхности стола в том самом месте, где был разлит соус.

— Ты чего, чувырло, охренел? – спросил хриплым голосом человек без шеи. – Ты на кого батон крошишь?

— Я… я… — пытался что-то сказать официант.

Но его никто не слушал. Человек без шеи сильно толкнул его и официантик растянулся на полу.

— Бегом на кухню, — произнес второй из приспешников Целкунчика – угрюмый тип со сломанным носом, — и чтобы через минуту все было готово.

Официант торопливо поднялся и посеменил на кухню, где уже спешно жарилось три бифштекса для авторитетов, а повар дрожащими руками то и дело переворачивал их. От Целкунчика и его братков то и дело перепадало по шее всем работникам этого трактира. Некоторые привыкали к оплеухам, некоторые уходили, получив первых тумаков.

— Вот уроды, — сказал братве Целкунчик, кивнув в сторону кухни, — ни хрена толком делать не умеют, а жить хорошо хотят.

Человек без шеи и тип со сломанным носом молча с ним согласились. И в это время в куртке у Целкунчика запищал сотовый телефон. Сутенер взял трубку, предварительно перед ответом посмотрел на дисплей, где отобразился номер и пробормотал:

— Этому-то хрену чего надо?

Но в телефон он сказал другое.

— Привет конкретной братве, — произнес Целкунчик в телефон, — какие дела, Червонец, заставили тебя обо мне вспомнить?

— Дела для тебя выгодные, — ответил ему бандит.

— С каких это пор ты обо мне заботишься?

— С тех самых, когда нас с тобой случай свел, — ответил Червонец, — помнишь мои с твоими пободались на перекрестке?

— Не забыл, — хмуро ответил Целкунчик.

— Чего телка-то та твоя борзая жива? – спросил Червонец.

— Жива, а чего это ты ей интересуешься?

— Хочу ее все-таки поиметь, а то в тот раз не получилось…

— Доступ к ее телу закрыт насовсем, — ответил Целкунчик, — она у меня наказана. Ты чего, братан, только из-за этого мне позвонил?

— Нет, у меня к тебе другое дело, — сказал Червонец, — тут две «кобылы» попали под мою «прессовку» за долги. Одна из кобыл была мисс Самара была в прошлом году, а вторая фотомодель, тоже клевая, ее даже пару раз печатали в каком-то глянцевом журнале на обложке.

— Ну а мне-то что за дело? – деланно лениво спросил Целкунчик, хотя чутье всероссийского сутенера уже подсказало ему, что за этот товар нужно цепляться. – У меня этого барахла итак некуда девать…

— Ты этих телок не видел, — сказал Червонец, — на них бабла можно заработать за год немерено. Мне париться с ними некогда, у меня другой профиль.

— Отрежь им ноги и на «точку», — сострил Целкунчик, — пусть подаяния просят.

— Ну ты ляпнешь, брателла! У этих телок ноги – самое дорогое, что у них есть. И грудь у обоих пятого размера. Ну, короче, если тебе не надо…

— Ладно, погоди, чего ты за них хочешь?

— По две штуки за каждую парням, которым они должны и мне еще две как посреднику, — ответил Червонец.

— Много хочешь, — возразил Целкунчик.

— Ты товара не видел, — ответил Червонец, — я тебе говорю, бабы – первый класс, высший сорт.

— Небось сам уже попробовал? – ухмыльнулся Целкунчик.

— Не без этого, — ответил Червонец, — так чего, забились?

— Ладно, давай встретимся через два часа, — согласился сутенер, — покажешь своих коров мне, а там и решим…

— Заметано, — ответил Червонец.

И, договорившись о месте и времени встречи, бандит и сутенер разговор закончили. Отвлекшись от разговора, Целкунчик увидел, что человек без шеи таскает официанта по трактиру за ухо и приговаривает ему:

— Ты, пидар, ты куда прешь со своим бифштексом? Ты не видишь, что ли, что человек по телефону разговаривает?

— Вы же сами, — визжал от боли официант, — вы же сказали через пять минут…

Но в этот момент он получил короткий удар по почкам, а пинок ботинка отправил его в угол. Человек без шеи вернулся за стол и услышал как Целкунчик рассказывает типу со сломанным носом о своем разговоре с Червонцем.

— Это тот самый чувак, который инвалидов «пасет»? – спросил человек без шеи.

— Он самый, — ответил Целкунчик, — только не называй его «чуваком», потому что он пацан конкретный, а чувак – это кастрированный баран.

— Слышал я как этот «конкретный пацан» телку с двумя детьми заживо сжег, — сказал человек без шеи.

— А чего, в натуре, за история? – поинтересовался Сломанный нос. – Я не в курсах.

— У Червонца везде только свои попрошайки, — ответил человек без шеи, — он их на точки ставит, они ему платят. А тут какая-то баба ехала с мужем и двумя детьми из отпуска. Короче там чемодан у них что ли украли на вокзале, муж пошел искать, увидел этих чуваков, что чемодан его тащат. Он к ним ломанулся чемодан отобрать, а те его ножом в брюхо. Наглухо завалили. Короче осталась баба с двумя детьми, с мертвым мужиком и без бабок. Пошла побираться, чтобы хоть домой уехать. Червонец ее раз предупредил, чтобы свалила, второй раз, третий. А она все стоит, просит, перебивает заработок попрошайкам Червонца. И главное платить Червонцу не хочет ни копейки, чувырла. Братки Червонца ее отмудохали, выкинули раз с точки. Она опять вернулась. Он сам пришел, так она ему в харю плюнула, сказал, чтоб он сдох. Червонец вытащил ее на улицу, облил бензином и поджег.

— А детей? – спросил Целкунчик.

— Детей вроде оставил, — почесал стриженую голову, похожую на тыкву человек без шеи, — а может и не оставил, я деталей не помню. Вроде бы детей не тронул…

— А чего дети – с детьми проще, — сказал Целкунчик, — их в детдом на хрен отдадут, вырастут, не подохнут.

— Ну если сучка не поняла, что надо свалить, как иначе объяснить? – поддержал поступок Червонца Сломанный нос. – Время такое, за свои бабки надо бороться. А если каждый вот так выйдет и станет с протянутой рукой, у нас и пройти по улицам нельзя будет. Правильно Червонец сделал. Мало нам что ли приходилось всяких тварей «учить». Понаедут из Молдавии, с Украины и прочей хренотени и на панель все лезут. А нашим «козам» и работы нет. Помнишь, Целкунчик, как мы их топили на водохранилище за кольцевой?

— Да, — засмеялся Целкунчик, — как кошек. Народ окрестный из этого водохранилища воду пьет и не подозревает, что у него коктейль с трупятинкой. Сколько их там на дне этих шлюшек? Штук сто будет?

— Может и больше, мы ж не считали, — усмехнулся Сломанный нос, равнодушно жуя бифштекс.

Почему это заявление вызвало смех у всех троих.

— Ладно, пора ехать, — сказал Целкунчик, взглянув на часы и крикнул, — эй, недоразвитый, иди сюда!

Подбежал избитый официант с оттопыренным красным ухом. Глаза его тоже были красными – видимо плакал, уткнувшись в подол посудомойки, клялся, что немедленно уволится. А посудомойка ему говорила, что увольняться нельзя – недавно один официант уволился, так Целкунчик его нашел, сказал, что тот украл аппарат для варки кофеи заставил его выплачивать стоимость этого аппарата. Вон аппарат стоит, его втроем не поднять, а уволившийся парень теперь платит. И побили его еще сильно. Официант понял, что попал он крепко и поэтому снова стоял навытяжку перед хозяином.

— Мы через часа три приедем, — сказал Целкунчик, — чтобы ужин был наготове, понял, удод? Шашлык, блины с семгой, литр водки положи в морозилку, ясно?

— Да, — выдавил из себя официантик.

— И песню выучи к этому времени, — добавил Сломанный нос, — к нам приехал наш любимый наш Целкунчик дорогой. Не выучишь, будет плохо, всосал?

— Да, — подавливая наворачивающиеся слезы, произнес официант.

Целкунчик, Сломанный нос и человек без шеи вышли на улицу, сели в черный «Мерседес» и уехали.

22. В гостях у сутенера

Подъехав на определенное для встречи с Червонцем место, Целкунчик увидел его «БМВ», припаркованный на обочине. Сам бандит выходить из машины не спешил, а за тонированными стеклами не было видно сидящих в салоне. Целкунчик тоже держал паузу – чего ему прыгать как молодому, если сам Червонец ему эту стрелку забил? И тогда Червонец первым подал знак – он приоткрыл дверь, высунулся своей головой из машины и крикнул:

— Брателла, давай подходи, глянешь телок!

Целкунчик усмехнулся, приказал Сломанному носу и человеку без шеи ждать его в машине, а сам вылез наружу и вразвалочку, по-барски пошагал к «БМВ». Он подошел к задней двери, которая при его приближении щелкнула и приоткрылась, взялся за ручку, потянул ее на себя и сунул морду в салон.

На первый взгляд телки ему не понравились – больно уж какие-то мужицкие были у них лица, а на второй взгляд Целкунчик узнал Громова и понял, что попал в ловушку. Он хотел было бежать, но сильная рука схватила его за отворот кожаного пальто. Он хотел крикнуть, но в рот ему засунули дуло пистолета.

— Стой на мете и не дергайся, иначе разнесу башку вдребезги!!! – приказал Громов.

— М-гыг-м, — произнес Целкунчик, косясь на пистолет, а сказал он: «Нет проблем!».

— Медленно садись в машину, — приказал Громов, не отпуская Целкунчика из своей хватки и не убирая пистолет.

Пришлось Целкунчику подчиниться, он сел в машину рядом с Громовым, а водитель «БМВ», который сидел впереди, нагло обшманал его и вытащил из-за пояса пистолет. Только тут Целкунчик заметил, что у Червонца руки скованы наручниками под коленом. И Целкунчик понял, что бандит продал его фраерам. Целкунчик хотел возмутиться, но пистолет во рту мешал это сделать, поэтому сутенер лишь нечленораздельно что-то промычал. Громов вытащил пистолет у него изо рта и приставил к виску.

— Че такое происходит, я не пойму? – сразу же спросил Целкунчик. – Че за дела?

— Где Алёна? – спросил Громов.

— Какая на хер еще Алёна? – ошарашенный происходящим, переспросил Целкунчик.

— Которую звали Мелис, — спокойно пояснил Громов.

— Че, в натуре, из-за нее этот сыр-бор? – удивился Целкунчик.

— Из-за нее, — подтвердил Громов, — так где она?

— А тебе-то что за дело, мужик? – попытался восстановить свой помятый статус Целкунчик. – Мелис моя собственность. Она мне немерено бабок должна и еще не отдала.

— И много должна? – спросил Громов.

— Сто тысяч, — ответил Целкунчик.

— Покойнику деньги ни к чему, — резонно заметил Громов.

— Не, вы, в натуре, мне кажется не просекли на кого наехали, фраера, — взъерепенился Целкунчик, — вас же все равно порвут. Да убери ты эту «пушку» или ссышь по пацански бакланить?

Тут вдруг резко сознание Целкунчика помутилось и он рухнул в черную яму. Он даже не успел заметить как Громов треснул ему по башке своим пистолетом. Когда он очнулся, то через боль в голове осознал, что, что и его уже заковали в наручники точно таким же образом как и Червонца – руки сковали под коленом.

— По-пацански бакланить с тобой, гнида? – громко спросил у него в самое ухо Громов. – А вы со мной по-пацански «бакланили» в гараже? Или не по-пацански, я не понял?

— Ты лох, терпила сраный, — отстранясь от Громова, прошипел Целкунчик, — говно по жизни. Ты же не жилец.

И тогда Громов ударил Целкунчика несколько раз по почкам. Очень сильно. От этих ударов самообладание сутенера переломилось напополам, он стал хватать ртом воздух и едва не подавился собственной слюной.

— Добавить? – по-доброму спросил Громов. – Или начнем договариваться?

Целкунчик торопливо закивал головой. Он согласен был начать договариваться, лишь бы не повторилась та жуткая боль, которой только что «наградил» его Громов.

— Сто тысяч за Алёну я тебе, конечно, не дам, — сказал Громов, — если только сто тысяч ударов по почкам. Но думаю, при таком раскладе ты доживешь только до сотого удара, да и то вряд ли. Единственное, что я могу предложить тебе на сегодняшний день за Алёну — это оставить тебя в живых. Времени тебе подумать – одна минута. Не согласишься, пристрелю не раздумывая прямо в машине!

Убедительность, с которой Громов произнес эти слова не оставила сомнений, что он приведет приговор в исполнение немедленно. И Целкунчик подумал – да хрен с ней, с этой сучкой, пусть забирают, ведь если он останется жив, то тогда он разыщет Громова и втопчет его в землю по самую макушку.

— Минута прошла, — сказал Громов.

— Мелис у меня на даче сидит в подвале, — сказал Целкунчик.

— Дача охраняется? – спросил Громов.

— Естественно, — ответил Целкунчик, — охранник с собакой.

— Поехали на дачу, — приказал Громов.

Целкунчик усмехнулся – какие же они все-таки наивные эти лохи – сейчас за ними поедут его «братаны», сидящие в «Мерседесе» поймут, что что-то не так, «пробьют» по остальной братве, подтянут пацанов и тогда хана этому Громову!

— Эй, сутенер, а своим-то скажи, чтобы тебя тут ждали два часа, — приказал Громов, — и никуда не дергались.

Целкунчик чуть не завыл от досады – план его рухнул. Пришлось ему высунуться и крикнуть Сломанному носу:

— Давайте тут паситесь пока… пока я не подъеду… я скоро…

Дверь «БМВ» захлопнулась и она укатила. Озадаченный человек без шеи и еще больше озадаченный Сломанный нос переглянулись.

— Куда это он? – спросил человек без шеи.

— Хрен его знает, — ответил Сломанный нос.

— Что-то мне все это не нравится…

— И мне…

— Поехали за ним, — предложил человек без шеи.

— Поехали, — согласился Сломанный нос, вытащил из-за пояса пистолет и передернул затвор.

Но никуда они не поехали – оказалось, что у них пробиты оба задних колеса, поэтому проехав метра три «Мерседес» вынужден был остановиться. Бандиты не придали значения тому факту, что за ними на дороге стояли неприметные «Жигули», а зря…

Пока Громов «прессовал» Целкунчика в машине Червонца, Лиса незаметно подобрался и проколол оба колеса в бандитской иномарке, а затем так же незаметно для «братанов» вернулся назад в машину.

— Получилось? – спросил Павел.

— Как два пальца, — с улыбкой ответил Лиса.

Когда Лиса и Павел отправились вслед за «БМВ» на «Жигулях» Громова, они проезжали мимо Человека без шеи, который громко матерился и пинал колесо, а так же мимо уныло стоящего Сломанного носа, который озабоченно почесывал дулом пистолета складки на своем затылке – запаска-то всего одна, а колеса пробиты сразу оба – что делать?

Через час Громов с Целкунчиком подъехали к загородной даче последнего – трехэтажной вилле, обнесенной высоким забором. Червонца еще по дороге, несмотря на его нежелание ехать таким некомфортабельным образом, поместили в багажник его же собственной машины и закрыли там. Целкунчик, подгоняемый тыканьем пистолета в бок, подошел вместе с Громовым к воротам и нажал на кнопку вызова охраны.

— В доме не вздумай дурить, — предупредил Громов. — Учти – я не промахнусь.

— Знаю, — ответил Целкунчик.

Ёж стоял чуть сзади и сбоку, держа руку под курткой на рукоятке пистолета. Охранник – мужчина лет сорока пяти — увидел хозяина и самолично прибежал отворять двери. На поводке у него была привязана большая немецкая овчарка, похожая на волка. Целкунчик, находящийся в дурном настроении, прошел внутрь, не ответив даже на приветствие охранника, которого этот факт явно расстроил, потому что он заметно погрустнел, оставаясь на улице со своей овчаркой.

— Хорошо живешь, — сказал Громов, когда они вошли внутрь дома.

Изнутри дом выглядел еще шикарнее, чем снаружи – мраморный камин, деревянные стены и мебель, богатый интерьер. Ковер на полу с ворсом высотой в сантиметр.

— Завидно? – буркнул в ответ Целкунчик.

Громов ничего не ответил, он пришел сюда не за этим. Ёж остановился у окна из-за занавески наблюдая за охранником, который уныло прохаживался во дворе.

— Сколько, ты говоришь, людей дом охраняют? – спросил Громов.

— Один, — ответил Целкунчик.

— Точно один?

— Точно говорю…

— А ты раньше говорил, что несколько…

— Не видишь что ли – сегодня один в охране и с ним овчарка, которая пятерых охранников стоит.

— Ладно, веди меня к Алёне, — приказал Громов, подтолкнув сутенера пистолетом в бок.

23. Освобождение Алёны

Целкунчик повернулся и пошел к двери, ведущей в подвал. Они спустились по ступенькам, прошли по длинному коридору, у железной двери с «кормушкой» как в тюрьме, остановились. Целкунчик вытащил из кармана связку ключей, одним из них отворил двери и потянул ручку на себя. Тяжелая дверь заскрипела, как настраивающийся симфонический оркестр, свет из коридора упал в камеру, в которой Громов едва смог различить сжавшуюся в комок в уголке полуобнаженную девушку.

От прежней Алёны и даже от прежней «Мелис» не осталось и следа. На худом, покрытом синяками лице, застыл животный страх, грязные запутавшиеся волосы космами свисали на голые плечи. На шее у девушки был затянут широкий ошейник с цепью, прикованной к стене.

Громов на мгновение оцепенел от увиденного, но вдруг сверху рассыпанным горохом зазвучали выстрелы и сразу же Целкунчик бросился на Громова, схватил его обеими руками за запястье, пытаясь отобрать пистолет. Но Громов быстро повернулся к нему, нанес удар коленом в пах, а потом боднул головой прямо в нос.

Целкунчика отбросило к стене, Громов атаку не остановил, продолжая наносить удары, пока сутенер не повалился без чувств на пол. Потом он побежал наверх с пистолетом наготове и осторожно выглянул наружу. Около двери валялась окровавленная немецкая овчарка, которая семенила лапами, подыхая. Чуть поодаль лежал тот самый охранник, что встретил их у ворот. По положению тела и растекающейся из-под спины лужи крови Громов понял, что он мертв. Второго, неизвестно откуда появившегося охранника дома Целкунчика – седого, усатого толстяка прижал к земле Ёж и наносил ему один за другим удары в голову.

— Что случилось? – спросил Громов.

— Я сам не сразу понял, — ответил Ёж, — стоял тут, вдруг пес заскакивает и на меня. Я его пристрелил, залетел этот…

Ёж ткнул стволом пистолета в убитого охранника.

— А потом из другой двери еще один, — продолжил Ёж, — чуть было меня не прострелил. Первая пуля в сантиметре от плеча прошла. На мое счастье у него пистолет заклинило, иначе бы я сейчас уже с тобой не разговаривал.

— Выходит, соврал Целкунчик, что у него один охранник в доме, — сказал Громов.

— Выходит, соврал, — согласился Ёж, — но не это странно. Что это они решили на нас кинуться? Может быть, Целкунчик какую тревожную кнопку нажал, ты не видел?

— Вроде бы ничего не жал, — ответил Громов, — фиг его знает. Ладно, пойду я вниз.

— А я пока этого допрошу, — сказал Ёж, указав на избитого усатого толстяка, — кто им дал команду на нас напасть.

Громов опять спустился в подвал, где пришедший в себя Целкунчик уже пытался подняться на ноги. Но этого сделать ему не удалось. Проходя мимо Громов ударом локтя в челюсть вновь отправил сутенера в нокдаун. Замученная девушка в это время забилась подальше в угол и закрыла голову руками. Громов зашел к ней в камеру.

— Здравствуй, Алёна, — поздоровался Громов, — ты меня узнаешь?

— Вы отец Павла, — ответила она еле слышно.

— Да, — кивнул Громов, — я пришел освободить тебя. На этот раз ты со мной пойдешь?

— Я боюсь, — ответила Алёна, — они все равно нас найдут и убьют. Мне страшно. Вы не знаете, что это за люди. Это не люди, они хуже фашистов.

— Где ключи от ошейника?

— У него, — ответила девушка, указав худой грязной рукой на Целкунчика с кашлем плюющего кровь в коридоре.

Громов подошел к сутенеру и спросил:

— Где ключи от ошейника?

— В двери, — опасливо косясь на него, ответил Целкунчик.

Громов вытащил ключи, про себя отметив, что чуть не допустил промашку. Если бы Целкунчику удалось подняться, то он мог бы закрыть его в камере вместе с Алёной. «Ну и что дальше? – про себя усмехнулся Громов. – Наверху ведь Ёж, мимо него не пройдешь!». Получился каламбур. Громов улыбнулся. Похоже их дело было на три четверти сделано. Осталось только вернуться в Воронеж.

Громов освободил Алёну, помог ей подняться. Но девушка идти сама не могла и Громов взял ее на руки, не выпуская из ладони пистолета. Он вышел и остановился напротив Целкунчика. Тот не отрываясь глядел на дуло громовского пистолета.

— Че, убьешь меня? – испуганно спросил он. – Обещал ведь не убивать?

— Ты сам себя убил уже давно, — сказал ему Громов, — заходи на ее место.

Он кивнул в сторону камеры. Целкунчик поторопился выполнить приказ. Громов закрыл его там, повернулся и пошел к выходу.

— Нам нужно поспешить, — торопливо сказал ему Ёж, когда Громов с Алёной на руках поднялся наверх. – Оказывается те двое бандитов, которые приехали на встречу с Червонцем вместе с Целкунчиком и которых Лиса оставил колеса менять, позвонили сюда этому толстому охраннику, которого я бил и спросили — нет ли здесь хозяина? А когда узнали, что мы приехали сюда вместе с ним, то сказали, чтобы нас задержали. Вот они и попытались задержать.

Он кивнул на неподвижное тело толстяка, который валялся возле окна.

— Ты убил его что ли? – спросил Громов.

— Нет, просто ему сильно перепало, — ответил Ёж, — думаю, он не скоро оклемается. Может быть, через месяц-два. Слушай, Гром, нам нужно уезжать, потому что «братва» Целкунчика здесь будет с минуты на минуту.

— Поехали, — согласился Громов.

За воротами особняка их ждал возмущенный Лиса, подъехавший на «Жигулях».

— Чего вы меня не подождали? – кричал он. – Зашли без меня, я слышу там стреляют, блин, попытался перелезть – весь искололся колючкой.

— Да, стареешь ты брат, — посмеялся над ним Ёж, — какой-то трехметровый забор для тебя уже преграда.

— Я снайпер, а не скалолаз, — ответил Лиса и обратил внимание на Алёну, — что они с девушкой сделали, гады? Ты, Гром, кончил этого сутенера?

— Оставил в подвале, — ответил Громов, укладывая Алёну на заднее сидение «БМВ».

— Зря вы Целкунчика не убили, — еле слышно произнесла девушка, — он теперь будет вам мстить…

— Захлебнется, — ответил Громов, укрывая ее пледом.

— А где Павел? – спросила Алёна.

— Он в другой машине, — ответил Громов, — ты его скоро увидишь.

— Нет, — помотала головой Алёна, — я не хочу, чтобы он видел меня такой…

— Поехали, — поторопил Ёж.

Громов подошел к багажнику, за шиворот вытащил оттуда Червонца, кинул его на землю, а рядом с ним бросил ключи от камеры где был закрыт Целкунчик.

— Это ключи от подвала, где закрыт твой друг сутенер, — сказал Громов, — он, между прочим, на тебя очень зол. Сказал, что ты скрысился, продал его и теперь он тебя братве сдаст.

— Сука, — прошептал Червонец.

— А я тебя отпускаю, как и обещал, — продолжил Громов, — мне ты больше не нужен, скоро до тебя твои же брателлы доберутся!

Сказав это, Громов сел в автомобиль Червонца и сильно хлопнул дверью. Через несколько секунд и «БМВ», и «Жигули» скрылись из виду, а Червонец, постояв еще какое-то время побежал в дом Целкунчика. Он забежал в подвал и крикнул:

— Брателла, где ты?

Из-за железной двери раздался слабый голос Целкунчика. Червонец подбросил на ладони ключи, подошел к двери и отворил ее. Посреди камеры на корточках сидел сильно избитый сутенер.

— Что, досталось? – спросил Червонец. – Отымели нас с тобой лохи, как хотели…

— Это ты, сука, меня сдал, — сказал Целкунчик, поднимаясь, — ты меня в капкан заманил, козел, шкуру свою спасая!

— Ладно-ладно, успокойся, — миролюбиво произнес Червонец, приближаясь к нему, — надо все обсудить, подумать…

— Чего тут думать? – вскипел Целкунчик. – Ты меня сдал, гнида! Сам попался как лошок и меня сдал! Ты как пидар последний поступил!

— Ну ты со словами поосторожнее, — нахмурился Червонец, — ответишь…

— Ответишь ты! – прошипел ему прямо в лицо сутенер.

После этого он повернулся и собрался выйти из камеры, но тут в руках Червонца блеснуло лезвие длинного ножа, предусмотрительно взятого бандитом им на кухне. Червонец размахнулся и несколько раз всадил и вытащил лезвие в бок Целкунчика. После третьего удара он оставил нож в теле, отскочил от хлынувшей крови, чтобы не запачкаться, а Целкунчик повалился на бетонный пол.

— Сука, ты никому ничего уже не скажешь! – прошептал он бьющемуся в предсмертной агонии сутенеру.

Затем выбежал на улицу, но было поздно – к воротам уже подъехал «Мерседес» мертвого сутенера с его «братанами». Червонец выругался, побежал обратно, упал на пол и замер. Вскоре в дом забежали Человек без шеи и Сломанный нос с «пушками» наготове.

— Кажись, опоздали, — сказал Нос, осторожно оглядываясь.

— Да-а, — подтвердил человек без шеи.

— Брателлы, помогите, — позвал голос из подвала.

— Осторожнее, — тихо сказал Нос и сам мелкими шагами, переступая в бок заглянул, одновременно целясь, за дверь.

Там на полу лежал Червонец и стонал от «боли».

— Брателлы, помогите, у меня кажется все внутренности оторвались, — прохрипел Червонец.

— Где Целкунчик? – спросил Нос.

— В подвале, — ответил Червонец.

— Живой? – уточнил человек без шеи.

— Не знаю, — помотал головой Червонец, — я только что пришел в себя… меня самого здорово глуханули…

— Кто глуханул-то? – с раздражением спросил Нос. — Ты Целкунчику стрелку забил, ты за все в ответе. Ты кого к нему в дом притащил?

— Слушай, ты на меня не наезжай, — поднимаясь по стене ответил Червонец, — я перед братвой отвечу, а не перед «шестеркой».

Сломанный нос заскрипел зубами, но ничего не сказал – в бандитской «табели о рангах» он был не на высшей ступени и потому открывать свой рот на «бригадира» не имел права. Но человек без шеи не был настолько проницательным как его напарник – он был отморозком, поэтому ему было начхать на табель о рангах.

— Ты тут не залупайся, — сказал человек без шеи, — если с Целкунчиком что случилось, прямо тут ответишь. Он с тобой поехал.

— Слушай ты, деревянный, он со мной поехал, а наехали на него, — сказал Червонец, — или ты меня в западле хочешь уличить? Ты Червонца в западле хочешь уличить, пацан? Ты еще в подгузники срал, когда я на войне духам бошки отворачивал!

— Не ну ты не кипятись, — попытался оправдаться человек без шеи, — я разобраться хочу.

— Хочешь разобраться – иди в подвал, посмотри что с Целкунчиком, — сказал Червонец.

Человек без шеи счел разумным подчиниться и побежал в подвал. Сломанный нос хотел загладить вину за свой «несправедливый» наезд на авторитетного бандита, поэтому решил поддержать разговор:

— Так это… — начал он. – Че как вообще случилось?

— Ты про что? – спросил Червонец, присев на стул у стены.

— Ну ты позвал Целкунчика телок смотреть и что дальше?

— Заманилово это было, — ответил Червонец и стал самозабвенно врать, выгораживая свою задницу, — бабы подставные оказались. Целкунчику понравились, мы поехали дела наши перетереть с теми чуваками, которым они бабло были должны. Мы приехали на место, а там человек пятнадцать с автоматами. Короче, подставили меня.

— Что за пацаны-то?

— Не пацаны, а бакланы, — ответил Червонец, — помнишь в гараж вы приезжали с Целкунчиком, мы еще инвалида там мудохали? И там был еще мужик такой крепкий Громов?

— Ну?

— Так вот, этот Громов собрал себе армию в Воронеже и приехал сюда…

— Че откат что ли сделал, за то что его прессанули в гараже? Или че?

— Ему баба была нужна, которую Целкунчик тут в подвале держал, — пояснил Червонец.

— Мелис что ли?

— Она самая, из-за нее весь сыр бор…

В это время из подвала выбежал Сломанный нос и выпалил:

— Целкунчика подрезали наглухо ножом, я пульс проверял, он «озяб»…

— Вот суки! — картинно возмутился Червонец. — Они бы, брателлы, и меня не пожалели, тоже бы кончили, да вы их спугнули, когда приехали сюда. Ладно я повалил за своей братвой, буду собираться в Воронеж. Этого Громова там найду, всю его семью вырежу, а самого за яйца подвешу!

— Мы с тобой! – в один голос воскликнули приспешники покойного Целкунчика.

Червонец выдержал паузу как бы решая брать их с собой или нет, но потом, видимо решился и с остервенелым энтузиазмом спросил у них:

— Отомстим за братана, брателлы?! Размажем этих сук по стенам, как сопли?

— Бля буду! – одновременно поклялись Сломанный нос и человек без шеи.

Червонец нагнулся над трупом убитого охранника, разжал его пальцы, вытащил пистолет и сунул его себе за пояс.

— Мой «ствол» у Громова, — пояснил он телохранителям Целкунчика, — возьму этот пока на всякий случай. Патроны хоть есть?

Червонец со знанием дела, достал из пистолета обойму, обнаружил там три патрона, недовольно цокнул языком, вставил обойму обратно в рукоять и вдруг неожиданно для «братков» и быстро, как ковбой, взвел затвор, перехватил оружие обеими руками, первым выстрелом «положил» Сломанного носа, а вторым человека без шеи. Они даже не успели среагировать и вытащить свое оружие – только успели схватиться за рукояти, но пули Червонца были быстрее.

Сломанный нос был убит наповал, а человек без шеи сучил ногами, стараясь дотянуться до своего револьвера. Червонец подошел и ударом ноги выбил из его ослабших рук оружие.

— Ты что, беспредельщик, охренел совсем? – теряя силы, выдохнул человек без шеи.

— На хрена вы мне нужны два недоумка? – зло спросил Червонец, прицеливаясь ему в лоб. – Чтобы все дело испортили? Вам только «кобылам» хвосты крутить на Тверской, для серьезного дела вы не годитесь!

И он выстрелил. Пуля пробила лоб человеку без шеи, голова его подпрыгнула на деревянном полу и под ней растеклась лужа густой черной крови. Червонец вложил опустошенный пистолет в руку убитому охраннику, вышел из дома Целкунчика, сел в его автомобиль и уехал.

В это время в кафе-баре «Трактир на окраине» сидел на раздаче перед кухней молоденький официант с синяком под глазом, обречено смотрел на остывший шашлык и подсохшие блины с семгой, и напевал: «К нам приехал наш любимый, наш Целкунчик дорогой». В его исполнении эта песня звучала как похоронный марш. Знал бы этот официантик как недалек он был в этот миг от истины.

24. Толик Варенников и чудеса гостеприимства

Толик Варенников после работы поставил свою машину возле дома под своими окнами, чтобы завтра пораньше с утра встать и подобрать всех утренних пассажиров. Как говориться ранней пташке – первый червячок. Вот Толик и хотел собрать всех «червячков», только не ранних, а тех, что возвращались после пятничной гулянки под утро домой.

Закрыв свою такси, Толик еще раз оглядел машину со всех сторон, вздохнул оттого, что ему приходится ишачить с утра до вечера чтобы хоть как-то прокормиться, а рядом с ним ездят олигархи в дорогих иномарках, которые наворовали в свое время, а теперь поплевывают на таких вот Толиков снизу вверх как на последнее дерьмо. Сплюнув от злости на несправедливость жизни, Вареник повернулся и неожиданно наткнулся на возникшего прямо перед ним человека.

— А-а-а, — только и смог произнести Толик, узнав в этом человеке Громова.

Тот своими пальцами за небритый подбородок Вареника осторожно прикрыл ему рот и затем приложил пальцы к губам, сказав при этом:

— Тс-с!

— М-м-м, — обречено замычал Толик, который подумал что Громов пришел его убивать.

— Здравствуй, Толик, — миролюбиво произнес Громов, — как выручка сегодня?

«Зачем он интересуется выручкой? – нервозно подумал Варенников. – Он хочет меня ограбить! Отобрать мои деньги».

— Мало, — пробормотал Толик, — совсем мало сегодня…

— Жена, дети у тебя дома? – продолжил расспрос Громов и Вареник понял, что грабить его не будут, но при чем тут тогда жена и дети?

Значит, все-таки убьют, судя по тому, что за спиной Громова выросла еще одна внушительная фигура с длинным носом и рыжими волосами.

— Дети, жена, у тещи в гостях они все в гостях, — ответил он и жалобно попросил, — не убивайте меня, пожалуйста, я больше так не буду…

— Никто тебя дурака не тронет, — пообещал Громов, — нам помыться нужно и перекусить в дорогу. А кроме тебя, ни у кого из нас знакомых больше в Москве нет. Так что извини, Толян, мы к тебе в гости пойдем сейчас.

«Ни эти убьют, так Червонец голову отрежет, — обречено подумал Вареник, — вот попал так попал!». Но перечить не стал и пригласил всех в дом.

Очень испугался Вареник, когда в его квартиру вошел, пошатываясь на руках сначала знакомый ему сын Громова – Павел, избитый, худой и оборванный, а потом тот самый рыжий, что стоял вместе с Громовым возле его такси внес девушку, накрытую пледом. И Павел и девушка были грязными, худыми и замученными. Вареник понял, что Громов слово свое сдержал – приехал и освободил сына и его невесту. Но Алёна была совсем не похожа на ту красавицу с фотографии, которую показывал ему Громов. Варенику стало плохо, его затошнило.

— Не трясись, Толик, мы скоро уже уедем, — сказал Громов, заметив состояние одноклассника, — только приведем себя и ребят в порядок. Я думаю, у тебя нет желания позвонить своему другу Червонцу и рассказать что мы здесь?

— А он живой? – спросил Толик, надеясь, что Громов его все-таки убил.

— Живой твой друг, живой, — ответил Громов.

— Он мне не друг, — жалобно пропищал Вареник, — я ему неделю назад две тысячи долларов отдал, он меня еще избил…

— Ему сейчас не до тебя, — сказал Громов, — братва его в колодце заперта, машина «БМВ» полчаса назад загорелась, — Громов взглянул на часы, — наверное сгорела уже…

— Зря мы все-таки его не грохнули, — сказал Лиса, заходя на кухню, где сидели Толик и Громов, — Червонец этого дела так не оставит. Он за нами приедет в Воронеж.

— Приедет, встретим, — ответил Громов.

— Лишний геморрой, — сказал Лиса.

— Я Червонцу обещал не убивать его, если он нам поможет, — напомнил Громов, — а он нас вывел на Целкунчика.

— Твои дела, командир, я как ты прикажешь, так и буду делать, — сказал Лиса, отрезая себе колбасы, — а куда Ёж подевался?

— Он уехал ребятам Алёне и Павлу чистую одежду купить, — ответил Громов, — когда он вернется – по быстрому перекусим и сразу в путь. Где сейчас Павел и Алёна?

— Они в комнате, — ответил Лиса, — я Алёну принес, положил на диван, а Павел подошел к ней, она заплакала. Я посмотрел на них и думаю, уйду-ка я лучше пока, пусть ребята поговорят.

— Пусть… — согласился Громов.

Но на душе у него было тревожно. Злодейка судьба так сильно перековеркала, перекалечила сердца ребят, в такую дьявольскую мясорубку их запихнула – найдут ли они общие точки соприкосновения, ведь они оба теперь уже – он не тот Павел, и она уже не та Алёна, какими они были в Худжанде, когда ходили по улицам, взявшись за руки или собирали вместе абрикосы.

Павел в это время, стоя перед диваном, на котором лежала Алёна, осторожно взял ее руку и ладонью прижал к своему сердцу.

— Не нужно, Павлик, — сухими губами произнесла она, отвернувшись к стене, — я грязная...

— Я тоже грязный, — ответил Павел, не сводя глаз с любимого лица, — я в колодце сидел не знаю сколько времени, мне показалось что вечность. Грязь можно смыть.

— Эту не смыть, — ответила Алёна, — эту не смыть никогда…

Павел нахмурился – ему стало понятно о какой грязи говорит его девушка.

— Я люблю тебя, Алёна, ты слышишь это? — спросил он. — Я искал тебя, не находил и тогда думал о смерти. Потому что без тебя моя жизнь не имеет смысла. Если ты уйдешь от меня, я умру. Я люблю тебя и остальное неважно.

— Я тоже тебя люблю, Павлик, но все это напрасно… — прошептала Алёна. – Ничего у нас с тобой не выйдет…

— Нет никаких «но», больше не существует! – горячо воскликнул Павел. – Я тебя никуда не отпущу, никуда больше!

— Как мы сможем жить после всего этого? – повернула лицо к Павлу Алёна.

— Счастливо, — ответил Павел, — теперь мы будем жить тобой только счастливо и у нас все будет хорошо. Ты видишь, вот мой отец — он пришел за нами, чтобы помочь нам, рискуя своей жизнью. Ты видишь какие у него друзья? Они готовы были умереть лишь бы мы были свободны. Жена моего отца тетя Маша, она сейчас тоже в заложниках и нам еще предстоит ее вытащить.

— В заложниках? – удивилась Алёна. – И она?

— Да, — кивнул Павел, — мне об этом Лиса рассказал.

— Кто это «Лиса»? – спросила Алёна.

— Тот самый мужчина, что тебя нес сюда на руках, — ответил Павлик, — кличка у него такая, и снайперский позывной тоже был такой. Он мне много чего рассказал, пока мы сегодня ездили с ним в машине по Москве. А второго друга отца Ёж зовут. Но дело не в этом сейчас, Алёна. После всего, что мой отец и его друзья для нас с тобой сделали, мы раскисать не можем, просто не имеем права! Я люблю тебя, слышишь, Алёна, я тебя люблю!!!

Девушка вздрогнула, заплакала и уткнулась в плечо Павлу. От обоих пахло нечистотами, затхлостью и грязью, но разве это имеет значение, когда любишь, расстаешься и снова встречаешься? Когда несешь свою любовь сквозь злость, грязь и унижение. Когда сберегаешь ее, как золоченое рождественское яблоко в чистом платочке на груди?

В дверь осторожно постучали и голос Громова поторопил ребят:

— Алёна, Павлик, давайте уже идите в ванную, а то мы тут с вами можем дождаться незваных «гостей». Новая одежда вам уже прибыла. Не ахти какая модная, но главное, что чистая.

— Хорошо, мы сейчас идем! – ответил Павел.

Громов повернулся возле двери и снова пошел на кухню к друзьям.

— Выйдешь за меня замуж? – спросил Павел у своей возлюбленной.

— Ты меня замуж зовешь, а я ведь проституткой была, — сказала она, — ты сейчас этого не замечаешь, а потом припомнишь мне…

Павел нахмурился.

— Наверное, я просто не нужен тебе безногий, — с грустью произнес он, — вот ты и ищешь себе оправданий, чтобы уйти, не быть со мной. А ты для меня единственная на всем свете. Моя половинка. Мне без тебя жизни не будет. Лучше уж сейчас вниз головой с балкона. Да просто перед отцом стыдно. Я люблю тебя, Алёна, и жить без тебя не смогу…

Павел отвернулся, но Алёна схватила его за шею, прижалась к нему и прошептала:

— Как же долго я тебя ждала… как долго я тебя искала…

Павел повернулся и тоже сжал в объятьях свою любимую.

— Ребята, — напомнил о себе Громов из-за двери, — у вас вся жизнь впереди. Еще наобнимаетесь. Нам нужно уезжать.

— Я помою тебя, — предложил Павел.

— А я тебя, — улыбнулась Алёна.

— А ты не испугаешься моих культей? – спросил Павел. – Не разлюбишь меня?

— Сам не испугайся моей худобы и синяков, — попыталась улыбнуться Алёна, поднимаясь с дивана.

Она встала, протянула руку Павлику. Тот улыбнулся и сказал:

— У меня руки – это ноги, я на руках пойду, ты иди впереди.

— Ну вот, все вроде бы нормально складывается, — вполголоса сказал Громов, когда ребята вместе пошли в ванную.

— Не сглазь, — посоветовал ему Лиса, поглядывающий на всякий случай в окно.

— Через полчаса надо бы выехать, — сказал Ёж.

— Выедем, — пообещал Громов.

Через полчаса и правда все были готовы отправляться в путь. Павел в новом, чистом спортивном костюме преобразился, но Алёна преобразилась вдвойне и Громов увидел какая все-таки у его сына красивая невеста. А то, что было, то быльем поросло! Лиса закинул в рот последний кусок колбасы, Ёж уже в это время возился внизу с машиной.

Провожая их, Толик Варенников трусливо трясся всем своим сальным телом, семеня по подъезду за Громовым.

— Они придут, они спросят, я же ведь не смогу смолчать, — лепетал он, — они же будут меня бить.

— А ты не молчи, кричи во все горло, так оно, говорят, легче переносится, — посоветовал ему Лиса, который помогал Алёне спускаться, ведя ее под руку.

— Что? – не сразу понял злую шутку Толик.

А когда до него дошел смысл сказанного Лисой, Вареник застонал, поняв, что его точно будут бить и возможно даже убьют в результате. Входная дверь в подъезд захлопнулась за Громовым, Вареник рухнул на ступеньку подъезда и громко заплакал, проклиная тот самый день, ту самую минуту и ту самую секунду, когда он в первый раз увидел Громова на Павелецкой площади в Москве. Он рыдал и постанывал, но никому не было до него никакого дела.

25. Вожделение ударило Силову в голову

— Пупсик, мой! Киска, я хочу тебя! – на коленях ползя за отступающей Машей, причитал Силов. – Отдайся мне, я больше не могу терпеть!

На ходу он скидывал пиджак и развязывал галстук.

— Пошел вон! – кликнула на него Мария, отбиваясь от его липких рук хватающих ее за ноги.

— Любимая, будь моей, — ослепленный собственным вожделением, продолжал надвигаться Силов, — что хочешь тебе дам, что хочешь куплю, только прошу тебя, дай мне тебя раздеть!

Он протянул свои волосатые ручонки с короткими пальчиками к блузке Марии, крепко уцепился за тонкую белую ткань и потянул на себя так, что ткань затрещала. Маша с размаху носком ноги пнула Силова в обвисший живот и стала лупить по рукам.

— Бей меня, кусай меня! – обрадовано хрюкнул Александр Трудович, с хрустом поднялся на ноги, обхватил талию Маши и слюнявым ртом полез к ней с поцелуями.

Маша на этот раз послушалась Силова, резко схватила зубами его за мохнатое ухо и крепко-крепко сжала так, что у самой челюсти свело.

— А-а-а, — заорал Александр Трудович, — больно, сука! Отпусти!

Маша отцепилась от уха сластолюбца, оттолкнула его от себя, отбежала, схватила на руки своего верблюжонка – дочкину игрушку и прижала ее к своей груди.

— Вот так ты, значит, — злобно дыша, произнес Александр Трудович, потирая синеющее ухо, — не хочешь по-хорошему быть со мной – будешь по-плохому! Я тебя предупреждаю, Мария, за дверью ждут моих указаний Себастьян и охранники. И если ты сама не захочешь сделать этого со мной, то я позову их и они тебя привяжут к кровати! Ты находишься в моем доме, не забывай, что я тебя купил! Так что подчиняйся мне!

— Я тебе сказала, что пока я не увижу в Воронеже своего Громова с Павлом…

— Не забывайся, здесь я ставлю условия!!! – заорал Александр Трудович, снова надвигаясь. – Хватит, мне надоели твои капризы! Ты не увидишь ни Громова, ни Павла! Раздевайся и ложись в постель, быстро! Я не привык к тому, что-то, чего я хочу мне отказывает!

— Придется привыкать! – грубо ответила Маша и прижалась к стене.

Но Силов продолжал надвигаться, расставив руки в стороны и тяжело сопя.

— Уйди или тебе будет плохо! – сказала Мария.

— Хы-хы, хы-хы, — проквакал Силов.

Он не боялся и продолжал надвигаться на Машу как айсберг на «Титаник». Тогда Маша быстро выдернула руку из-под плюшевой игрушки, которую прижимала к груди и в руках у нее оказался боевой пистолет. Она отбросила в сторону медведя левой рукой и в левой руке у нее остался сотовый телефон. Верблюжонок Иринки упал на пол. Выпотрошенный, она стал худой и мятый, абсолютно безгорбый. Силов остановился с удивлением.

— У тебя есть телефон? – ошарашено произнес он. – Откуда?

— От верблюда! – ответила Мария, деловито вешая свой телефон на пояс юбки.

Силов ошеломленно покосился на лежащую на полу игрушку. Какой промах! Он самолично перетряс все вещи Маши, что были в чемодане, даже вскрыл обивку, а она нагло упрятала телефон в мерзкую игрушку, в этого противного верблюда, которых Силов терпеть не мог еще с Египта, когда один из них в него плюнул!

Правда пистолету Александр Трудович не придал значения. Он подумал, что наверное, это не боевое оружие, а обыкновенный пугач! Даже может быть китайская пластмассовая игрушка. Откуда Маша могла взять настоящий пистолет?

— Так-так, — высокомерно произнес Силов, остановившись на миг, — стрелять в меня собралась?

И он резко шагнул к Маше, типа, ну, стреляй – чего же ты? И тогда она испугалась и резво взвела затвор. Пистолет щелкнул характерным щелчком и даже Силов, человек весьма далекий от огнестрельного оружия понял, что пистолет настоящий. Его храбрость и самоуверенность как рукой сняло, он отступил.

— Стой на месте, иначе убью!!! – приказала Маша, целясь Силову в лоб. – Мне теперь уже терять нечего!!!

— Я стою-стою, — пролепетал он, — ты только спокойно, Мария, я ведь пошутить с тобой хотел, ха-ха… шутка…

— А я с тобой не шучу, мерзкая жаба, — ответила Маша, крепко сжимая рукоятку пистолета двумя руками, — учти меня сам Громов учил стрелять, так что по твоей жирной заднице я не промахнусь.

— Громов-Громов! – с досадой произнес Александр Трудович. – Я только и слышу, что Громов-Громов!!! Кто такой этот Громов? Почему Громов, а не я, но почему, Маша? Я ведь тебя люблю…

— Если бы ты меня любил, ты бы меня не мучил!

— Я не буду, не буду!!! – с готовностью согласился Силов. – Не буду тебя мучить! Ты только опусти пистолет, Маша, неужели ты и правда по мне выстрелишь?

— Без колебаний, — ответила она.

— Но что мы так и будем стоять?

— Почему же стоять? Мы сейчас пойдем!

— Куда? – вскинул густые брови Александр Трудович.

— Ни куда, а откуда, — ответила Мария, — мы пойдем «отсюда».

— Но, Мария, за дверью Себастьян, охрана, — развел руками Силов, — как ты думаешь выйти?

— Как? – усмехнулась Маша. – А вот так. Сейчас ты оденешь свой пиджачок, снова повяжешь галстук, я возьму тебя под руку, а пистолетом ткну тебя в бок, чтобы ты ни на секунду не забывал о нем. И мы спокойно выйдем как бы прокатиться на автомобиле по магазинам. А если ты хотя бы что-то тявкнешь или подмигнешь охране, я тебя убью, ясно?

— Угу, — как филин гукнул Александр Трудович.

Силов облачился в свой трехтысячедолларовый пиджак и тысячедолларовый галстук, хмуро косясь на нацеленное в него дуло пистолета. Маша сняла с пояса телефон, включила его, набрала номер и поднесла аппарат к уху.

— Лиса? – спросила она. – А Громов с тобой? Живой? Ну и слава богу!

Силов заскрипел зубами, Маша погрозила ему пистолетом. Видимо в этот момент трубку взял сам Громов, потому что лицо Марии засветилось неподдельным счастьем. Александр Трудович сто раз за две секунды успел пожалеть, что попросил Червонца отпустить Громова живым и невредимым. Но откуда же он мог знать, что вот так все повернется!!! Но он еще не знал того, что на самом деле произошло в Москве и что Громов захватил деньги и освободил не только Павла, но и Алёну.

— Павел сейчас с тобой? – спросила Мария. – И Алёна? И она с вами? Молодцы! А Ёж? Живой? Ну вы даете, ребята! Вы уже дома? Тогда ждите меня! Нет, встречать меня не нужно, Александр Трудович меня привезет сам!

И тут до Силова дошло! Какой Лиса? Почему Лиса? И Ёж с ними тоже? Или его дурят? Но как такое могло произойти, ведь Себастьян ему давеча клялся, что Лиса поедет за своим автомобилем под Питер, а Ёж будет безвылазно находится возле умирающей матери. Почему же они рядом с Громовым в машине едут из Москвы? Его провели? Неужели Себастьян его предал?

— Я в порядке, — сказала Маша мужу, — ни о чем не беспокойся. Я скоро буду.

— Ты… ты… ты тварь… — дрожащими от возмущения губами произнес Силов.

Маша ничего не ответила, стремительно подошла к нему, подхватила за локоть и крепко прижалась, заодно ткнув хорошенько пистолетом толстяка в бок.

— Пошли, — сказала она.

Силов засопел – он рассердился, ему казалось – он столько сделал для этой женщины, что она должна была рассыпаться перед ним с объяснениями в любви и быть благодарной ему всю жизнь, а вот оно как случилось – она угрожает ему оружием.

Силов и Маша вышли в коридор, где сразу же вытянулись в струнку безмолвные охранники, а Себастьян, который курил в фойе, попивая кофе, угодливо подскочил и стал раскланиваться, видя, что Маша с Силовым наконец-то «подружились».

Но что-то едва заметное насторожило его в лице Силова – оно не выглядело праздничным от обладания возлюбленной, покрылось похожей на росу испариной, а глаза метнули такие испепеляющие молнии в верного слугу, что он готов был провалиться сквозь землю. Себастьян сразу почуял, что шеф за что-то на него очень сердит, но сейчас было не лучшее время для расспросов.

— Решили прогуляться? – угодливо спросил Себастьян у «сладкой» парочки.

Силов ответил невнятных хмыканьем при котором вращал глазами как будто ему прищемили дверью мизинец на ноге. За Александра Трудовича ответила Маша.

— Да, Себастьян, — сказала она, — хотим прокатиться, если ты не против…

— Ну, что вы как я могу? – склонился Себастьян в почтительном поклоне, пропуская в дверь хозяина и «госпожу».

Он цепкими своими глазами «срисовал» рукоятку пистолета, который сжимала Маша и которая торчала из-под локтя у Силова. Себастьян ухмыльнулся, но виду, что он все понял даже не подал, а только забежал вперед, широко распахнул перед ними дверь, пропустил их на крыльцо и крикнул:

— Водитель, машину подавай!!!

Блестящий тяжелый джип мягко отъехал с места стоянки, подкатил к крыльцу, затормозил. Водитель выскочил со своего места, торопливо оббежал вокруг и распахнул переднюю дверцу перед Александром Трудовичем.

— Мы сядем позади, — с улыбкой сказала водителю Мария.

Шофер поспешил открыть задние двери и вытянулся рядом.

— Идите на свое место, — приказала ему Маша, — за руль...

— Но я обязан… — хотел было продекламировать заученные правила поведения при начальнике горилла, но Маша перебила его:

— Я сказала – идите на свое место!

Водитель подчинился, покосившись на хозяина, который ничего ему не сказал по этому поводу. Грузное желеподобное тело Силова загрузилось в джип, подталкиваемое в обширные ягодицы Машиными тычками. И снова Себастьян заметил у нее в руках пистолет. Никто, кроме него, оружия в руках женщины не увидал – охранники стояли далеко на крыльце, водитель джипа уже сидел за рулем.

Себастьян ничего не предпринимал – он помнил как Маша стукнула его кипой журналов по голове в библиотеке и поэтому был уверен в том, что эта женщина ни на секунду не задумается перед тем как нажать на курок. Он был неплохой психолог и видел, что Мария никогда на самом деле не будет принадлежать Силову – скорее она умрет, чем еще раз останется с ним. Поэтому Себастьян решил не вмешиваться, дать джипу выехать, а потом потихоньку сесть с охраной к нему на хвост и посмотреть что же будет дальше.

Только он собрался это сделать как зазвонил его сотовый.

В это время Себастьян уже бежал к своему автомобилю, махая рукой охране, чтобы следовали за ним. Звонили те самые люди, которые угнали автомобиль у Лисы и часа три назад должны были уже совершить сделку по передаче автомобиля за выкуп законному владельцу. Себастьян ответил.

— Слышь, братуха, — сказал в трубке главный угонщик, — стоим тут уже три часа, а твой «терпила» так и не появился. Что за дела-то? Ты ж обещал, что он подъедет в срок?

— Как не подъехал? – удивился Себастьян и застыл на месте, как вкопанный. – А где же он?

— Слышь, ты меня об этом спрашиваешь, где он? – разозлился угонщик. – Это не мое дело – где он, а твое! Не хватало мне тут еще ментов дождаться, чтобы мне ласты закрутили!

— Ну подождите его еще часок, — засуетился Себастьян, чувствуя, что что-то тут не так.

— Да пошел ты! – взорвался в трубке угонщик. – Мы итак рисковали своими задницами и теперь еще ждать будем? Кого? Ментов?

— Ты не ори на меня, не ори, — нервно ответил Себастьян. – Я сам могу орать!

— На глистов своих в туалете ори, — посоветовал угонщик, — Я думал ты деловой пацан, а ты баклан последний! Все мы уезжаем!

— Погодите, подождите его, он должен приехать! — попытался остановить угонщиков Себастьян, но те уже бросили трубку.

— Ёклмн, — выругался Себастьян, — что ж такое делается-то?

Себастьян, который собирался преследовать джип Силова, моментально забыл о своем намерении, ведь под его задницей стало понемногу тлеть. А своя задница была дороже для Себастьяна, чем все остальные задницы мира.

Недобрая догадка пронзила вдруг его натруженный логическими упражнениями мозг, он быстро нашел способ проверить эту догадку, набрал на своем мобильном номер больницы и попросил у дежурной позвать к телефону Петра Соломоновича. То, что он услышал в ответ пронзило его, как гарпун безжалостного китобоя несчастную касатку.

— А вы знаете, а Петр Соломонович нас неожиданно покинул, — доброжелательно сообщила ему вежливая медсестра.

— Как покинул? – не понял Себастьян. – Помер что ли?

— Боже вас упаси, — испугалась дежурная, — почему помер? Просто уволился и уехал.

— Куда? – обречено спросил Себастьян.

— Откуда я знаю, — ответила она, — он мне этого не сказал.

— А как там больная Ежова?

— Анна Петровна-то? Хорошо, завтра на выписку.

— А сын ее, он сейчас с ней? – спросил Себастьян. – Он должен быть в больнице…

— Его здесь нет, — начала раздражаться дежурная, — а вы кто?

— Я близкий родственник Ежовых из Барнаула только что приехал в Воронеж, — соврал Себастьян, — где же может быть сын Анны Петровны? Он вчера у нее был?

— Не было его, — ответила дежурная, — он вчера с друзьями на машине заезжал, они по-моему куда-то все вместе собирались…

— А-а-а, — только и мог простонать Себастьян.

Как он не додумался позвонить в больницу вчера? Болтушка-медсестра точно бы рассказала ему все, что он только что так поздно услышал, еще вчера. Но он-то еще вчера стопроцентно был уверен, что дело на мази – все движется так, как он задумал!!! А теперь понял, что Громов, Лиса и Ёж все вместе побывали в Москве и теперь Червонец, если он, конечно, остался в живых будет искать его, чтобы переломать ему его тонкие интеллигентские кости.

А Силов? Скорее всего он каким-то образом уже в курсе всего произошедшего! Но откуда он мог все узнать? Черт его знает, но главное сейчас, в данный момент было не это. Главное, что их вместе с Силовым обвели вокруг пальца и теперь за жизнь Себастьяна никто не даст даже монгольского тугрика!

Опешившие охранники ждали Себастьяна в машине, чтобы кинуться в погоню, а джип с Силовым уже скрылся где-то далеко за горизонтом, но нервно метающийся по дворику виллы Себастьян не спешил сесть в свой автомобиль. Он в этот момент молился, чтобы Червонец оказался мертвым, чтобы Громов в Москве его убил. Но бог наверное не услышал его молитвы, сотовый снова зазвонил и на дисплее высветилось одно слово, увидев которое Себастьян похолодел. Ему звонил сам Червонец.

26. Маша возвращается домой

Маша приказала водителю остановиться на мосту, выйти и медленно идти вперед. Тот оглянулся на потеющего Силова и Александр Трудович едва заметно кивнул. Когда «горилла» вышел и закурил у перил моста, Силов спросил:

— Что ты задумала?

— Сейчас ты сядешь за руль и отвезешь меня домой, — пояснила Маша.

— Громов, я так понял, уже вернулся? – спросил Силов.

— Да, он вернулся, — не без гордости за мужа ответила Мария.

— И привез с собой, я слышал, своего сына и его невесту, — продолжил расспрос Силов.

— Привез, — кивнула Маша.

— А ведь это я помог твоему мужу выкупить Павла из плена и его невесту из борделя, — напомнил Силов, — я дал эти деньги.

— Обошлись бы без тебя, — ответила Маша, — и без твоих денег! Слава богу, у Громова есть хорошие друзья!

— Тогда верните мне мои деньги, — сказал Александр Трудович, — я заплатил их за тебя, а ты сбежала от меня и даже не разу не доверилась мне!

— Деньги? – с издевкой переспросила Маша. – Вы, кажется, сказали что-то о деньгах?

— Да, мои деньги, — трясясь от негодования, ответил Силов.

Ему хотелось броситься на Марию и задушить ее. Останавливало этот порыв только дуло пистолета, которое упиралось в бок.

— Помилуйте, какие деньги? – передразнила его Мария. – Кто их видел?

— Это грабеж!!! – возмутился Силов. – Я этого так не оставлю!!!

— Лезь вперед, — приказала Маша, — за руль.

— Я не пролезу тут, — попытался спорить Силов, но Маша довольно чувствительно ткнула его стволом под затянутые салом ребра и Александр Трудович нехотя подчинился.

Переползание по салону джипа далось ему с трудом. Очутившись за рулем, он сопел, пыхтел и обливался потом как будто его окатили водой из ведра. Мария сзади опять приставила пистолет к его боку.

— Может быть, ты прекратишь уже тыкать в меня этой штукой? – раздраженно спросил Силов.

— Не прекращу, — ответила Мария, — от тебя поганца можно всего ожидать! Езжай вперед!

— Куда?

— Вези меня домой, — ответила Маша, — как забирал, так и вези!

— Я не поеду туда, там Громов со своими головорезами, — трусливо замотал своей головой Александр Трудович так, что капли пота с его жидких волос полетели в разные стороны, — я не поеду!

— Боишься? – спросила Маша. – За свои проступки надо отвечать, Силов, ты это знаешь?

— Единственный мой проступок это моя неугасимая любовь к тебе!

— Как ты заговорил, — усмехнулась Маша, — прочитал где или сам выдумал?

— Смейся-смейся, — зло прищурив глаза, ответил Александр Трудович, — посмотрим…

— Ладно, не поведу я тебя к Громову на расправу, хватит с тебя и этого! Высадишь меня в квартале от дома и езжай на все четыре стороны! – смилостивилась Маша.

Ей не хотелось никому мстить, даже Силову. Ей в этот миг хотелось поскорее увидеть Громова живым и невредимым, увидеть его друзей, старшего сына своего мужа и его невесту, которые прошли сквозь такие испытания и не растеряли своей любви. У нее было так хорошо на душе, что хотелось прощать людям их гадкие поступки. И она простила Силова – у своего дома выскочила из джипа и даже не взглянув в последний раз на своего мучителя, побежала к подъезду.

Взбежав по лестнице, Мария толкнула дверь, прямо в коридоре увидела Громова и бросилась к нему на шею. Муж обнял ее крепко-крепко, склонился к ушку и прошептал:

— Он ничего с тобой не сделал этот толстый хряк?

— Дурак! – возмутилась Маша, стукнула мужа кулачком по плечу, — даже не думай об этом! — и спросила. – А где Павлик и Алёна?

— Спят в спальне, — ответил Громов, — умаялись в дороге, уснули. Они оба очень слабые пока.

— Подлечим, — улыбнулась Маша, — здоровее еще нас будут.

— А Иришка?

— Тоже спит с ребятами, — ответил Громов, — я ее по дороге сюда от твоей мамы забрал.

— Хорошо, — со счастливым лицом прошептала Маша, — я так по ней соскучилась…

Но тут взгляд ее застыл, просто окаменел, а улыбка сменилась гримасой недоумения. Прямо за спиной у Громова в большой комнате она увидела приветливо улыбающегося, малость потрепанного… Себастьяна.

— А-а, — только и смогла произнести Мария, — это что еще такое?

— Где? – оглянулся Громов.

— Это явление в нашей квартире? Или мне чудится?

— Нет, Мария Святославовна, это я сам собственной персоной, — привычно склонил голову Себастьян, — у вас в квартире...

Выглянули из-за двери Лиса и Ёж.

— Я ничего не понимаю, — развела руками Маша, — вы что не понимаете – Себастьян до самых печенок человек Силова. Как вы его сюда пустили?

— Я сам пришел, — ответил Себастьян, — чтобы предупредить вас об опасности!

— Как? – удивилась Маша. – ТЫ пришел НАС предупредить об опасности? А от кого она исходит, не от тебя ли самого? Ты главная опасность!

— Заблуждаетесь, Мария Святославовна, — смиренно произнес Себастьян, — я сейчас сам не в меньшей опасности, чем вы. И я пришел не только чтобы предупредить вас о грозящей вам беде, но и самому просить вас о помощи!

— Как это мило! – опять всплеснула руками Маша. – А от кого мы должны тебя защищать? От Силова? Твоего друга, хозяина и босса?

Громов, Лиса и Ёж молча следили за перепалкой.

— Вы не понимаете, Мария Святославовна, — помотал головой Себастьян, — а я ведь всегда был на вашей стороне. Да, мне приходилось выполнять поручения моего подлого босса, мне надо как-то жить. Но ведь я еще вчера уже знал, что ваш муж и его друзья поехали все вместе в Москву. Я знал, что Лисицын махнул рукой на свою новую машину, а Ежов узнал от врача, что его мама не больна. Все это я знал и мог предупредить Червонца и Силова о том, что вы едете втроем, но не сделал этого.

— Почему же ты этого не сделал? – спросил Громов.

— Сам не знаю, — пожал плечами Себастьян, — мне всегда была симпатична Мария Святославовна. В хорошем смысле. Мне было неприятно видеть какими методами добивается ее расположения мой, как вы говорите, хозяин.

— Что-то я тебе не слишком верю, олигарховский шпик, — сказал Лиса.

— Господин Лисицын, неужели вы думаете я не раскусил вас еще в кафе, когда вы все так неумело изображали ссору и разлад, — покачал головой Себастьян, — я знаю, что вы отличные солдаты, герои, но, извините, актеры из вас вышли некудышние. Я вашему спектаклю не поверил. Честно говоря, я надеялся, что вы убьете Червонца и на этом дело закончится. Но он остался жив и едет сюда, в Воронеж с целой сворой вооруженных головорезов. Сначала он наведается к Силову, а потом заявится к вам. Времени у вас все меньше и меньше, а вы и не думаете шевелиться.

— А не в ловушку ли ты нас заманиваешь? – спросил Ёж, сильно сжав руку Себастьяна возле локтя.

Тот сморщился от боли и сказал:

— Как я могу заманить вас в ловушку? Мне лично все равно куда вы уйдете, лишь бы вы не оставались тут на квартире. А я сам предпочту, если мне разрешат, оставаться рядом с Громовым. Рядом с ним самое безопасное место. Червонец желает моей смерти не меньше чем вашей, ведь он пребывает в полной уверенности, что я его продал вам. А я умирать не хочу. Я еще не был женат, у меня нет детей и поэтому некому будет плакать и кричать на моей могилке: «Папа, встань!». Я спокойно спать не смогу, пока его мертвым не увижу. Я с вами, можно?

— Сколько человек у Червонца? – спросил Громов.

— Две машины, в обоих по пять человек – вот и считай – десять вооруженных бандитов, — ответил Себастьян.

— Многовато… — покачал головой Ёж.

— Ничего, сладим, — приободрил народ Лиса.

— Мы-то сладим, — ответил Ёж, — а вот Павел, Алёна, Мария с Иришкой с нами бегать по городу от бандитов не будут. Просто не смогут. Может быть, обратимся в милицию?

— Я уже видал раз в Москве как парни Червонца с милицией умеют договариваться, — сказал Громов, — а что мы в милиции скажем – что нас всех бандиты из столицы приехали убивать? Можно подумать что наша Воронежская милиция к нам взвод спецназа приставит нас охранять? Самих же еще и посадят за то, что мы в Москве натворили. Нет, мужики, нам самим нужно эту проблему решать. Здесь наша земля, а дома и стены помогают. Мы с вами войну в городе устраивать не будем, вынудим людей Червонца на какой-то незаконный шаг, а уж потом их пусть наша воронежская милиция крутит.

— Но Червонец должен умереть! – взмолился Себастьян. – Вы его не знаете, это не человек, это зверь, инквизитор!!! Его в живых оставлять нельзя!

— Посмотрим, — хмуро бросил Громов, — меня больше волнует безопасность наших женщин и детей.

— Я могу отвезти Иришку и Павла с Машей пока к нам на дачу, — предложила Мария, — пусть там отсидятся, там безопасно, да и бандиты нас не найдут.

— Нет, Червонец может легко вычислить вашу дачу, — помотал головой Ёж, — отвезем их лучше в мой дом на хуторе. Там мои тетя с дядей жили, мамы моей сестра. Умерли все давно. Об этом доме вообще мало кто знает и Червонцу в жизни туда не добраться.

— А где этот хутор находится? – спросил Громов.

— Полтора часа езды от Воронежа на машине по Ростовскому шоссе, — ответил Ёж, — не доезжая чуток до Павловска. Глухой хутор Чугуновка – три старухи, один дед, которому сто лет, без проводника этот хутор ни в жизнь не найдешь.

— Нам бы самим дорогу туда найти, — сказала Маша.

— Я вам карту нарисую, — пообещал Ёж, — а Павлу дам обрез своей двустволки на всякий случай. Места там глухие – мало ли придется медведей отпугнуть.

Все засмеялись.

— Когда будете в безопасности, — продолжил Громов, — ты, Маша, позвони Лисе на мобильный и мы уж тут Червонца встретим.

— Хорошо, — кивнула Мария.

Громов подошел к ней и крепко-крепко обнял жену. Им не хотелось расставаться больше ни на секунду, но сделать это было нужно. Иначе – беда.

27. Силову очень-очень плохо

Вернувшись домой, Силов обнаружил непривычно странную пустоту на своей шикарной вилле. Но сначала он, сильно разозленный на все на свете, не стал подбирать на мосту своего водителя-гориллу, который, увидев джип замахал руками, а Силов проехал мимо.

Александр Трудович был раздосадован и зол. Так мерзко над ним уже давно никто не глумился, не «опускал» на деньги, не обводил вокруг пальца. Он намеревался вернуться домой и разорвать бестолочь Себастьяна на куски, раздавить, как паровоз пиявку, вытереть об него ноги, как о половую тряпку. Это же надо такому случиться, даже в голове не укладывается – какой-то солдафон Громов провел его, Силова, мастера политических интриг, закулисных номенклатурных игр, прирожденного гения стратегии.

И все эта тварь — Маша! За прошедший час вся любовь к этой женщине сгинула, сгнила на корню и завяла, как морковка. Осталась в сердце отвергнутого Силова только жгучая ненависть и непреодолимое желание мстить, мстить и мстить.

— Ничего, — утешал себя Силов, — подниму своих людей, я этого Громова затопчу. А ее, гадину, я силой возьму, силой! Буду насиловать, как последнюю подстилку, как тварь подзаборную! А потом отдам охране…

Приятные мысли Александра Трудовича внезапно нарушила открывшаяся пустота и распахнутые настежь ворота его тайного загородного дома. Хозяина никто не встречал, не кланялся ему. Силов загнал джип во двор и огляделся. Если бы он внимательно огляделся, то непременно заметил бы торчащие из открытых ворот гаража неестественно повернутые ступни двух охранников, повара и домохозяйки. Но Александр Трудович на свою беду не обратил на это внимания.

«По-видимому, Себастьян сбежал, — подумал он, паркуясь под окнами дома, — подлый предатель, иуда!».

Недаром же недавно намекнул ему Александр Трудович, что он его продаст – ведь продал! Надо было раньше Силову душить эту змеюку, которую он у себя на груди пригрел!

Силов вылез из джипа, поднялся по ступенькам на крыльцо, заглянул в дверь и услышал в холле на втором этаже негромкие голоса и стук бильярдных шаров. Видимо, охрана, ожидая его позволила себе поиграть, развеяться.

— Распустились, холопы, — сердито пробормотал Силов и стал подниматься наверх, — ничего, я вас сейчас приструню…

Увидев игроков, Александр Трудович растерялся – на его английском бильярде его любимым кием, подаренным ему лично влиятельным в прошлом предпринимателем Буразовским, играл неизвестный Силову мужчина уголовно-бандитской наружности в армейском бронежилете, а вокруг на его дорогих диванах расселись вооруженные автоматами люди, внешность которых тоже не вызвала у Александра Трудовича умиления.

— Что это такое? – громко хрюкнул Силов, застыв на пороге собственного холла.

Играющий дорогим кием бандит, услышав это невнятное хрюканье, повернулся к Александру Трудовичу лицом, ничего не ответил, присел на бильярдный стол своим плотным задом и стал с любопытством рассматривать помятую за сегодняшний день внешность господина Силова.

— Что это вы на меня уставились? – возмутился Александр Трудович, взвизгнув, как поросенок.

От этого безмолвия незнакомых вооруженных людей, ему стало не по себе.

— Ну, здравствуй, Сашок, — сказал тот, что сидел на бильярде и протянул ему руку.

«Сашком» Александра Трудовича никто не называл уже лет сорок, от такого хамски фамильярного обращения он отвык и никому не позволял таким образом с собой разговаривать. Но здесь был не тот случай и не тот расклад сил, чтобы Силову права качать.

— Кто вы такой? – старался соблюдать дистанцию Силов, на всякий случая отступив назад от нежданного бандитского рукопожатия.

— Я думал ты догадаешься кто я… — раздосадовано произнес человек, поигрывающий его кием.

— Чер… чер… Червонец? — наконец выдавил из себя Силов.

Ведь Александр Трудович самолично никогда не видел этого человека, только говорил с ним по телефону. Это проштрафившийся Себастьян сидел с ним в одной зоне, а Александр Трудович бывал в зоне только один раз, когда призывал зеков голосовать за себя на выборах. Толстая ряха Силова заключенным не понравилась и выборы он проиграл.

— Точно, угадал, красавец, это я собственной персоной, — рассмеялся Червонец, — ну, что ж ты там стал, проходи, давай что ли в бильярд сыграем?

Увидев, что бандит не проявляет агрессии, Силов вновь приобрел самообладание, твердость и горделивую осанку.

— Вообще-то я не разрешаю никому брать этот дорогой для меня кий, — произнес с достоинством Александр Трудович, — и тем более не разрешаю никому сидеть на бильярде.

— Ой, извини, брателла, я не знал, — сказал Червонец и соскочил со стола.

— И никакой я тебе не «брателла», — еще более сурово произнес Силов.

Червонец опустил глаза на пол, постоял так около минуты, потом поднял лицо на Силова и тот испугался его зверского, сверлящего, словно бур, взгляда.

— Ах, ты рожа свиная, — нараспев произнес Червонец, надвигаясь, — что же ты тут расхрюкался, а, сала кусок?

— Я не позволяю говорить со мной в таком тоне! – визгливо крикнул Силов. – Ты меня плохо знаешь! Я только подниму трубку…

— Ты очень, очень скоро писю свою обеими руками поднять не сможешь, — пообещал ему Червонец, — это я тебе обещаю. Ты ж меня подставил, жаба. «Бабок» я не получил, лохи на меня наехали, перед братвой я опрофанился, чуть сам не подох и все из-за тебя!

— Я тут не при чем! – закричал Силов. – Это все Себастьян!!!

Он попытался отступить, убежать, но неожиданно получив сзади удар по почкам, обмяк, а двое крепких мужиков, подхватив его под локти, потащили прямо к Червонцу.

— На стол его, — приказал главарь.

Бандиты уложили Силова вдоль стола животом на сукно так, что ноги его остались свисать, а руки растянули в разные стороны. Голову местечкового олигарха широкая ладонь прижала к столу так, что ему невозможно было открыть челюсть.

— Что такое? Что вы собираетесь делать? – вопил Силов сквозь зубы и царапая о сукно подбородок, но никто его не слушал.

Он подумал, что его будут насиловать, но этого не произошло. Червонец медленно зашел со стороны раскрасневшегося лица Александра Трудовича и со стуком положил тяжелый шар на зеленое итальянское сукно.

— Где Себастьян? – спросил Червонец.

— Я не знаю, — дрожа от страха, выпалили Силов, — я уехал, он оставался тут!

— Я звонил ему час назад, — спокойно продолжил Червонец, — он сказал мне этот адрес, обещал, что будет меня ждать, но его здесь нет. А он мне нужен.

— Откуда я знаю где он? – пуская слюни и сопли на дорогое сукно бильярдного стола возопил Силов. – Он сбежал, я сам его ищу, он меня предал!

— Как интересно, — глумился над беззащитным богатеем бандит, — и тебя он, оказывается, тоже предал. Но меня это не касается. Но ладно, оставим пока Себастьяна в покое. От тебя, Сашок, мне нужны деньги, которых я не получил, хотя и следовал твоим указаниям. Ставки выросли, с тебя пол-лимона баксов. Пятьсот тысяч долларов ты мне должен, тюфяк!

— Какие баксы? – заерзал на столе Силов. – Вам все должен был отдать Громов. Я не виноват, что вы не смогли справиться с каким-то солдафоном…

Силов даже не успел договорить, но видимо его последние слова сильно задели Червонца. Бандит стремительно нагнулся над бильярдным столом и профессиональным ударом дорогого кия направил костяной шар прямо в новые фарфоровые зубы Александра Трудовича.

Зубы оказались не такими крепкими как обещал стоматолог, они с хрустом сломались. Изо рта Силова прямо на дорогое сукно водопадом хлынула темно красная кровь, смешанная со слюной и слезами.

— У-у-у, — трубно завыл Силов.

— Где деньги лежат? – спросил Червонец, выставляя окровавленный шар на позицию.

— У меня нет столько наличных, — выплевывая осколки зубов прошепелявил Силов.

И тогда Червонец ударил еще раз. В этот раз шарик попал Силову прямо в правый глаз, ударился о стол и отлетел за бортик. Червонец не остановился, достал из лузы еще один шар и снова ударил кием. Попал прямо по лбу бедного окровавленного сластолюбца. Александру Трудовичу показалось что его голова лопнула по всем швам его черепа.

— А-а, — завопил он, — остановите это! Я подпишу чек!

— Какой чек? – рассердился Червонец. – Ты чего нас за идиотов держишь?

— У меня свой банк, — заплакал от боли и унижения Силов, — там вам без проблем обналичат подписанный мной чек. Я позвоню директору банка и прикажу ему выдать всю сумму. Но я боюсь, что и в банке нет столько наличных.

— Ты боишься? – рассвирепел Червонец, размахнулся и толстой частью кия со всей силы ударил Силова между лопаток и по шее.

— У-у-у, — завыл Александр Трудович, словно заводской гудок.

— Ты у меня всю оставшуюся жизнь будешь бояться! – пригрозил Червонец.

Последние слова бандита придали Силову оптимизма – он так понял, что убивать его, по крайней мере, не собирались.

— Я все сделаю! – из последних сил поклялся он. – Только больше не надо бить…

Александру Трудовичу некуда было деваться. Он позвонил директору собственного банка и приказал выдать предъявителю чека всю сумму наличными. За деньгами Червонец ездил самолично, оставив сторожить истерзанного Силова своим головорезам.

Вернулся Червонец через час очень довольный собой и с большим мешком денег в руках.

— Сматываться надо, братва, отсюда, — сказал он, — чувствую я сейчас они прочухают, что произошло и начнут шухериться. Итак мы с этими «бабками» едва успели «соскочить» из банка. За нами хвост ментовский прицепился, пришлось покромсать из автоматов.

— А Громов с его чуваками? – спросил бандит с золотой челюстью во рту. – Мы же его еще не нашли и не уделали. Оставим его жить?

— Не очкуй, насчет Громова мне должны с минуты на минуту позвонить, — с усмешкой ответил Червонец.

— А с этим что делать? – спросил тот же бандит, несильно пнув лежащего на полу Силова ногой под зад.

— А-а, выкиньте его в окно, — равнодушно махнул рукой Червонец.

Избитый Силов слабо пытался протестовать, но четыре дюжих «молодца» подняли его на руки и с размаху бросили в раскрытое окно. Тяжеловесный Александр Трудович моментально рухнул вниз прямо на свой любимый газончик в китайском стиле – с торчащими кирпичиками, золотыми дракончиками и маленькими фонтанчиками. Своей спиной он примял и дракончиков, и фонтанчики, и кирпичики, но и его кости тоже с хрустом поломались. Бандиты уже усаживались в свои спрятанные за забором автомобили, когда зазвенел сотовый Червонца.

Тот, выезжая из ворот виллы Силова, ответил, выслушал что ему сказали и переспросил:

— Как, ты сказал, называется этот хутор? Чугуновка? Не ссы, я найду…

И положив телефон в карман, задумчиво произнес:

— Придется вам, брателлы, какое-то время побыть без меня. Вы затихаритесь где-нибудь в окрестностях этой Чугуновки, переждете пока. А-то мы все вместе на двух машинах, как караван в пустыне – слишком заметны. Можем спугнуть женщин и детей. А когда я все сделаю и вам надо будет подъехать, я вам позвоню. И потом мы на этого «живца» — его жену, дочку, сына и невестку Громова с его бойцами легко вытащим.

— Один справишься? – спросил бандит с золотой челюстью, который сидел за рулем.

— С двумя бабами, инвалидом и ребенком? – усмехнулся Червонец. – Легко!

— Легко? – усмехнулся золотозубый. – А чего ж тогда бронежилет не снимаешь?

— Береженого бог бережет, — ответил Червонец, хитро прищурившись, — бабки сторожите без меня, — кивнул он на плотно завязанный мешок, который стоял у него в ногах. – Тут все-таки пятьсот тысяч «зеленых», а не мусор.

— Посторожим, — пообещал бандит с золотой челюстью.

— Тогда жми на газ, возьмем их тепленькими, — приказал Червонец.

28. Вечер на хуторе близ Воронежа

Маша, Ирочка, Павел и Алёна добрались до дома покойных дяди и тети Ежа на хутор Чугуновка, когда уже почти стемнело. В соседних домах свет не горел, поэтому различить что за строения их окружают было невозможно. Мария сразу же набрала номер телефона Лисы и сообщила, что они приехали на место.

— Отлично, — ответил ей Громов, который поднимал трубку, — вы никуда не высовывайтесь, а уж мы их тут встретим.

— Будь осторожен, — попросила Громова Маша.

— Хорошо, — ответил он ей.

Ржавый замок заклинило, ключ его не открывал – хорошо, что он держался на честном слове. Отвалился от одного удара, который нанес снизу Павел прикладом своего обреза. Зашли в дом, включили свет, Ирочка сразу же чихнула от взлетевшей в воздух пыли.

— Мама, тут давно никто не делал уборку! – сказала девочка.

— Мы сюда ненадолго, — ответила Маша.

— Но все равно, не будем же мы жить в такой грязи! – сказала Иришка, схватила из угла старый веник и попыталась мести.

Веник рассыпался у нее в руках, а пыли стало еще больше. Теперь уж зачихали все.

— Ирочка, лучше мы помоем полы, — предложила Алёна, поставив пакеты с едой на лавку, — знать бы где здесь вода…

— Река недалеко в саду протекает, — сказал Павел, взглянув в карту.

Ему приходилось пока еще ходить на руках – инвалидной коляски как-то еще приобрести не успели. Павел скинул с плеча обрез двустволки, который выдал ему «пугать медведей» Ёж и вскочил на табуретку, которая стояла около стола. Табуретка захрустела и сложилась на куски, Павел полетел на пол. Все замерли, не зная плакать или смеяться. Алёна бросилась к нему, чтобы помочь встать. Первым засмеялся сам Паша.

— Как бы дом не сложился вот так же, — смеясь сказал он, — нам надо быть осторожней. Даже дышать осторожнее. Здесь все такое непрочное.

Все опять рассмеялись. Смертельная опасность, угрожавшая в недавнем прошлом всем троим взрослым и преодоленная наконец, сделала всех обитателей домика на хуторе счастливыми и веселыми. Иришка тоже заразилась всеобщим весельем, она воспринимала эту внезапную поездку как каникулы, стала приплясывать и напевать.

Не прошло и трех часов как в неухоженном домике воцарился уют, кипел на чистом столе «самовар» — трехлитровая банка, с засунутым в нее кипятильником, Алёна нарезала колбасу, ветчину, сыр, помидоры и прочую снедь, которой плотно закупились по дороге сюда, зная что в округе на пять километров ни одного магазина. Да и «светиться» в этом районе им запретил Громов – они прибыли сюда инкогнито и никто не должен был знать о том, где они находятся.

Павел вскочил на починенную им табуретку и попрыгал на ней. На плече его задергался обрез.

— Ничего, вроде держится пока, — сказал он, — хотя ржавыми гвоздями чинил – других в доме нет.

Маша, которая закончила мыть полы в домике и уже выносила воду, чтобы вылить, сказала:

— А река тут, ребята, какая, вы бы видели! Вот бы искупаться!

— Холодно сейчас, — ответила Алёна.

— А мы приедем сюда когда будет тепло, — сказала Иринка, которая сидела на продавленном диване и заплетала кукле, прихваченной из дома волосы в косички. – Мы ведь приедем, мама?

— Конечно, — кивнула Маша и вышла во двор.

— Я маму, конечно, не ругаю и не упрекаю, — с задумчивым видом произнесла девочка, — но все-таки очень плохо, что он потеряла мою любимую игрушку, моего верблюжонка. Зачем она его брала с собой?

Алёна и Павел переглянулись.

— Мы тебе нового верблюжонка купим, — пообещала Алёна.

— Такого уже не купишь, — вздохнула девочка, — он у меня считать умел и писать.

— Да, сложно такого будет найти, — согласился Павел.

Иринка долгим взглядом посмотрела на него и спросила:

— А вот вы мне, дядя Павел, родственник?

— Ну… да… — смутился он, растерянно взглянув на Алёну.

— Дядя Павел твой брат, — пояснила Мария, входя с домик с пустым ведром.

— Брат? – удивилась девочка. – А почему же тогда у меня есть ножки, а у него ножек нет, раз он мой брат?

— М-м, — растерянно произнесла Мария, взглянув на Павла, — это долгая история.

— Мне поезд ножки отрезал, — пояснил Павел.

— Я больше не люблю поезд, — сердито сказала девочка, — у меня дома есть игрушечный поезд, я приеду домой и его выброшу его в мусор.

— Твой игрушечный поезд тут не при чем, — вздохнул Павел, — и не поезд виноват, а…

Он не стал продолжать.

— Снял бы ты с плеча свой обрез, — предложила Алёна, — а то сидишь, как белорусский партизан в землянке. Так и будешь с ружьем ужинать? Сними, тихо тут, ничего не случится.

— Ладно, — согласился Павел, снял оружие с плеча, нагнулся с табурета и положил его под лавку.

— И мой пистолет положи куда-нибудь недалеко, — попросила Маша, — жмет на поясе.

Павел взял оружие и тоже положил его позади себя только на лавку сверху.

— Ну, что, будем кушать? – весело произнесла Мария. – Приятного всем аппетита!

Маша, Ирина и Алена быстро расселись за стол, схватились за бутерброды, изголодавшись в дороге, да и потом, когда приводили дом в порядок – тоже поесть толком было некогда.

Только-только Маша успела налить всем присутствующим в домике в походные кружки чаю, как вдруг входная дверь скрипнула и на пороге появился Червонец собственной персоной.

На нем под курткой был одет бронежилет, а в руках он сжимал модернизированный десантный автомат Калашникова.

— Тук-тук, — издевательски произнес он обводя стволом автомата окаменевшие лица обитателей домка, — а на меня чаю не заварили? Пустите гостя?

Никто не ответил ему, только Ирочка тихонько:

— Заходи дядя, только ты нас напугал…

— Не бойся, девочка, дядя Червонец не страшный, — произнес масляным голосом бандит, — если все будут тихо сидеть, дядя не будет стрелять. Ручки все положили дружно на стол ладошками вверх. Быстро, я сказал!

Павел подчинился, за ним Алёна, а затем и Маша. Ирина с удовольствием положила ручки на стол ладошками вверх и спросила:

— А зачем нам класть ручки на стол ладошками вверх?

— Я посмотрю, девочка, все ли помыли ручки перед едой.

— Я мыла, — ответила Ирочка и покрутила маленькими ручками.

Похоже, Червонца ребенок быстро стал раздражать.

— Заткни малявку, — резким тоном приказал он Маше, — надоела она мне.

Мария схватила девочку, посадила ее к себе на колени и закрыв ей ладошкой рот, прошептала:

— Помолчи, девочка моя, этот дядя злой, не говори с ним.

Ирочка всхлипнула и заплакала. Червонца это обстоятельство отчего-то рассмешило. Он передразнил Иришку и она зарыдала еще громче. Довольный собой Червонец осмотрел сидящих с понурым видом пленников и понял, что для того, чтобы заманить сюда Громова всех присутствующих оставлять в живых ему совершенно не нужно. Достаточно будет оставить только двоих.

А Громова потеря даже двух близких людей сильно разозлит – он начнет пороть горячку, делать глупости и сам попадет под пулю. Кого убить, а кого оставить как «живца» Червонец пока не решил – стоял, раздумывал, поигрывая автоматом.

— Как вы смогли узнать где мы находимся? – спросила Маша.

— У меня нюх на такие дела, — со зверской гримасой ответил Червонец.

— А у нас тоже есть пистолет! – воскликнула вдруг Иринка из-под маминой ладони. – Мы сами вас застрелим!

— Вот как… — удивился Червонец.

И в этот момент Павел понял, что если сейчас он не уложит Червонца, то их всех непременно убьют. Тогда он развернулся на табуретке, схватил с лавки пистолет, взвел его и выстрелил Червонцу в голову. Стрелять ниже головы было бесполезно – на бандите был одет бронежилет. Но Червонец успел присесть, пуля просвистела над его головой и он моментально ответил одиночным выстрелом в Павла из своего автомата. Сын Громова взмахнул руками и упал, женщины завизжали от ужаса.

— Пистолет мне, быстро, шлюха!!! – приказал Червонец Алёне.

Девушка схватила с пола выпавший у Павла пистолет и протянул его бандиту.

— На пол, мордами вниз!!! – заорал Червонец, сунув ТТ за пояс.

Маша упала, прикрыв собой плачущую Иринку, Алёна рухнула рядом с ней.

— Вот так, суки, и лижите смирно, — сказал Червонец, поставив ногу на голову Марии.

Потом он достал из кармана сотовый телефон, набрал большим пальцем номер, дождался ответа и сказал в трубку:

— Брателла, подъезжай, червячки уже на крючке.

Сказав это, он внезапно расхохотался и добавил уже своим пленникам:

— Сейчас братва подъедет, ох, я с вами повеселюсь, твари!!!

И он снова захохотал. Вопрос — кого убить первым — отпал у него сам собой – Павел уже валялся окровавленным где-то за столом, накрытым длиной клеенкой. Но бандиту нужно было обязательно проверить — подох ли «обрубок» и добить его в том случае, если он был еще жив.

Червонец уже ничего и никого не боялся, поэтому он опустил автомат дулом вниз, небрежно держа его за скобу курка одним указательным пальцем, шагнул за стол и понял, что допустил ошибку, наверное самую большую и самую последнюю в своей жизни. Павел был жив и окровавленными руками сжимал обрез двустволки.

— Ну б… — только и успел вымолвить Червонец, а остальные его слова потонули в грохоте двух выстрелов, сделанных дуплетом.

Бандита с разорванным в клочья животом отбросило назад, автомат с грохотом упал на пол и вдруг вместе с кровью и ошметками одежды из живота Червонца полетели стодолларовые купюры.

— Ты меня… все-таки грохнул… обрубок, — прохрипел бандит, сползая по окровавленной стене и открытые глаза его моментально покрылись стеклянной поволокой.

— Паша!!! – закричала Алёна, бросаясь к любимому.

— Я ничего, — попытался улыбнуться Павел, поднимаясь на локоть, — я только ранен… в плечо… ерунда… заживет.

— Надо перевязать, — сказала Алёна, сдернула с себя свитер, футболку, быстро разорвала ее на длинные полоски.

— Бинт есть в машине, — произнесла Маша, поднимая голову, — аптечка в бардачке.

Алёна вскочила и как была в одном лифчике выскочила на улицу.

— Надо бежать отсюда, — сказала Мария, поднимая на руки испуганную Иришку и старясь не смотреть на мертвого Червонца, — сейчас сюда приедут бандиты.

С улицы вернулась Алёна с аптечкой, стала перевязывать Павла.

— Ничего страшного на первый взгляд, — сказала она, закончив, — пуля прошла навылет…

— Откуда деньги? – спросил Павел, взглянув на оклеенного мозаикой из крови и стодолларовых купюр бандита. – Похоже у него вместо бронежилета деньгохранилище, иначе бы я его «броник» не пробил из обреза.

— Не до денег сейчас, ребята, — поторопила Маша, — надо бежать! Я пойду заведу машину, вы садитесь в нее. Павел сам ведь не дойдешь, давай я помогу?

— Ничего справлюсь, — ответил Павел, — Алёна поможет.

Погрузились они быстро, выехали на дорогу и Мария сказала:

— Поедем им навстречу. Уже темно, а бандиты не ждут, что мы сможем сбежать и еще нагло ехать им навстречу по дороге. А пока они доберутся до домика, пока увидят, что нас нет, мы уже будем далеко. Все согласны?

— Да, — кивнули Алёна и Павел.

— Тогда поехали поскорее, а я сейчас Громову позвоню, расскажу, что не в том месте он Червонца ждал… — сказал Маша, снимая с пояса телефон. – И договорюсь где нам с ним встретиться.

Она стала набирать номер, но вдруг остановилась и негромко произнесла:

— А ты молодец, Павел, всех нас спас. Отец будет тобой гордиться.

— Мне бы еще ноги мои на место пришить, — вздохнул польщенный похвалой Павел, — я бы и сейчас от бандитов не удирал…

Через час, миновав трудную разбитую, тракторами дорогу и никого не встретив на своем пути, кроме одинокого мотоциклиста, Мария выехала на Ростовскую трассу и остановила свои «Жигули» возле поста ГАИ. Еще через час туда же, заранее договорившись с Марией по телефону, подкатили и Громов с Лисой и Ежом на синем стареньком «Москвиче», который взяли у товарища напрокат на эти дни.

Лиса и Ёж осмотрели рану Павла и заново перевязали ее.

— Повезло парню, — сказал Лиса, — так раз в сто лет везет.

— Пора уже начаться везению, — отозвался Ёж, — хватит уже быть невезучим, теперь кончилась, наверное, черная полоса в его жизни.

Громов тем временем увидел автобус, битком набитый бойцами спецназа и еще несколько милицейских машин, которые на минутку остановился возле поста и проследовал туда, откуда только что приехали Мария, Павел, Алёна и Иришка.

— Что случилось-то? – поинтересовался Громов у постового ГАИшника, который лениво курил возле своей будки.

— Какие-то московские бандиты друг друга перестреляли подчистую, — ответил постовой, — два джипа полные трупов.

— А что это они стрелять друг в друга начали? – спросил Громов. – Ворон ворону глаз не выклюет…

— Да фиг их знает, — махнул жезлом постовой, — по мне они пусть все друг друга поубивают, меньше дерьма на поверхности останется…

— Это точно, — согласился Громов и пошел к своим.

29. Финал

Из здания Московского аэропорта Шереметьево-2 Павел вышел на собственных ногах, опираясь на легкую тросточку. Шагнув на тротуар, пошатнулся и Алёна, которая шла чуть позади, поддержала его под локоть.

— Не нужно, — нарочито сердито произнес Павел, — я сам пойду!

Алёна ничего не сказала, только улыбнулась и отпустила руку. Выскочив из толпы, к ним подскочил невысокий толстенький мужичонка в надвинутой на глаза кепке, доверительно наклонил голову к Павлу и защебетал, как жаворонок:

— Такси, такси недорого, довезу до города за полцены…

— Не нужно, нас встречают, — ответил Павел, даже не взглянув на незадачливого таксиста и не узнав его.

Зато Толик Вареников сразу узнал Павла и растерялся. Когда он взглянул на его спутницу, то едва признал в загорелой красавице измученную девушку, которую приносил в его дом отлежаться и помыться на руках почти полгода назад друг Громова по кличке Лиса. К счастью для Толика и Алёна его не узнала, а сам Вареник поспешил отбежать подальше от громовского семейства, которое, как он считал, приносило ему одно горе.

— Такси, такси за сто баксов, — побежал он мимо прибывших из Нью-Йорка пассажиров, пугливо оглядываясь на стоящего на своих двоих Павла.

Вареник не мог объяснить каким образом у Павла снова появились ноги и это его пугало. В это время к Павлу и Алене незаметно со спины подкрались Лиса и Ёж.

— Такси, такси за сто баксов, — передразнил Вареника дурным голосом Лиса прямо на ухо Павлу.

Тот обернулся нахмурив брови, чтобы сказать навязчивым таксистам чтобы отстали, но увидев друзей отца, обрадовался.

— Ну ты вообще, — покачал головой Ёж, рассматривая новые ноги Павла, — теперь тебе только стометровку бегать.

— Ага, в футбол играть еще скажите, — произнесла Алёна, поочередно обнимая старых друзей, — это же все-таки протезы…

— Очень хорошие протезы, — поправил Павел, — в шортах можно ходить – никто не заметит, что это не настоящие ноги. И удобно.

Павел прошелся туда-сюда по тротуару.

— Класс!!! – восхищенно одобрили «обновку» Павла Ёж и Лиса.

— А в багаже у нас еще и инвалидная коляска, — похвасталась Алёна, — механическая, скоростная, удобная очень.

— Так ты теперь еще и на импортных «колесах»? – выразил восхищение Ёж. – Совсем как Лиса!

— Ну что вы, нет, у меня же не такая крутая «тачка», как у Павла, — скромно потупив взор, ответил Лиса, — всего лишь какой-то жалкий «Фольксваген» последней модели с кондиционером, CD-плеером, бортовым компьютером и прочими наворотами.

— А почему ты «БМВ» не купил? – поинтересовался Павел. – «БМВ» круче.

— У «БМВ» в нашей стране имидж бандитской машины, — пояснил Лиса, — знаешь как аббревиатура «БМВ» расшифровывается.

— ???

— Боевая Машина Вымогателей, — ответил Лиса.

— Ладно, пойдемте багаж получим, — предложила Алёна.

И они двинулись в сторону выдачи багажа.

— Как там отец? – спросил Павел.

— Нормально, — ответил Лиса, — как раз заканчивает ремонт в вашей с Алёной квартире. Зал, спальню, кухню и ванную уже сделал, осталась только детская комната.

— Детская комната? – вскинула брови Алёна. – А откуда вы могли узнать, что нам скоро понадобиться детская комната? Мы и сами с Павлом только недавно об этом узнали…

Лиса и Ёж одновременно засмеялись.

— Вы молодые, любите друг друга, — загибая пальцы на руке, пояснил Лиса, — у вас в жизни все хорошо. Так почему бы вам ни завести детей – подумал папаша Громов и стал отделывать комнату для своего внука.

— А может быть, будет внучка? – спросила Алёна.

— Дедушка Громов будет рад и внучке, — ответил Ёж, — а уж как Иришка обрадуется, если у нее племянник или племянница объявятся! Да и Маша будет тоже рада.

— Как Мария поживает? – спросила Алёна. – Я по ней соскучилась…

— Нормально поживает, — ответил Лиса, — работает у себя в библиотеке на старом месте в зале по искусству. Зайдешь, посмотришь на нее и не скажешь в жизни, что эта скромная женщина на такие героические поступки способна.

— Муж да жена одна сатана, — сказал Ёж.

— Сатана тут как-то не к месту, а по сути ты прав, — сказал Лиса.

— Как Анна Петровна себя чувствует? – спросил Павел у Ежа.

— Нормально, — ответил Ёж, — недавно проходила обследование, сказали все анализы хорошие. Кстати, видал я раз в больнице Александра Трудовича Силова. Его на каталке провозили мимо – взгляд бессмысленный, бормочет что-то себе под нос. Говорят, он стал растением – ничего не помнит, никого не узнает.

— Да, ужасно с ним Червонец поступил, — покачала головой Алёна, — сказать бы «поделом» Силову за его поступки такое наказание, да язык не поворачивается. Лучше бы уж Червонец его убил, чем вот так жить оставил.

— А вы того таксиста, что к вам подходил, не узнали что ли? – спросил Ёж.

— Нет, — ответили в один голос Павел и Алёна.

— Это ж тот самый Толик, к которому мы заезжали в Москве, неужели не помните?

— Да не до него нам тогда было, — сказала Алёна, — я помню, что там был какой-то хозяин квартиры, но ни в лицо, ни даже визуально я его не помню.

— А я помню его, просто не узнал сейчас, — сказал Павел, — он продал нас с отцом Червонцу тогда в своем гараже.

— Мы уезжали, а он все боялся, что его теперь из-за нас убьют, — сказал Ёж, — а ничего – бегает, такси за сто баксов предлагает.

— Может быть, и убили бы этого Толика уже бандиты, если бы Павел самого Червонца на тот свет в Чугуновке не отправил, — сказал Лиса, — жадность Червонца сгубила — вместо металлических пластин наложил себе в бронежилет пачки с долларами. Не доверял он своим «брателлам», вот теперь лежит себе где-то на дне реки, обглоданный рыбами.

— Ой, не надо, — махнула на Лису рукой Алёна, — я как вспомню как вы его к реке мертвого тащили, чтобы утопить, а у него кишки по дороге вываливались, меня аж мутить начинает.

— Что делать, это война, — сказал Ёж, — а я до сих пор не пойму, чего тогда все бандиты Червонца друг друга перестреляли?

— Наверное из-за тех самых денег, которые нам Червонец невольно «презентовал», — усмехнулся Лиса, — и на которые мы новый офис «Братству» сделали и многим ветеранам помогли.

— А кое-кто себе машину купил, — намекнул Ёж

— Не без этого, — покачал головой Лиса, — я же не говорю, что кое-кто с мамой в Египет и Тайвань ездил.

— А кое-кто новые протезы сделал и квартиру купил, — рассмеялась Алёна, — нам положено было получить эту компенсацию от Червонца и от Силова за наши страдания.

— Я согласен, — сказал Павел, — а из-за чего тогда бандиты Червонца друг друга перестреляли, мы с вами теперь никогда уже не узнаем.

— Да и ладно, — махнул рукой Лиса.

— Пойду я посмотрю где наш багаж, — сказала Алёна, — а-то мы тут разговариваем, а багаж уже наверное доставили. Вы тут постойте пока с Павлом.

Девушка удалилась, а Павел повернулся к друзьям отца и сказал полушепотом:

— Вот теперь я на ногах, а у меня еще один «долг» неоплаченным остался в Худжанде. Один я не справлюсь, поможете?

— Какие вопросы? – заговорщицки усмехнулся Лиса. – Моя винтовка хоть и зачехлена снова, но расчехлить ее – дело недолгое.

— Я тоже не откажусь размять старые кости, — кивнул Ёж, — Таджикистан я люблю.

— Что это вы замышляете? – спросила Алёна, подходя.

Она сразу увидела, что три мужчины о чем-то шепчутся.

— Мы думаем что взять в дорогу – пива или же водки? — ответил Лиса. — С одной стороны пиво полегче и способствует приятному разговору, а с другой, придется часто останавливаться по дороге…

— Ладно мне врать! – сказала Алёна. – Опять что-то замышляете! Пойдемте, а-то там наш багаж уже крутится.

Она повернулась и пошла в зал выдачи багажа, а мужчины поспешили за ней.

28. «Братва»

Бандит с золотыми зубами вытащил из кармана запищавшую «мобилу» и приложил ее к уху. Голос Червонца в трубке довольно произнес:

— Брателла, подъезжай, червячки уже на крючке.

— О-кей, мы уже в пути, — ответил золотозубый и повернул голову, чтобы рассказать о звонке Червонца трем «братанам», которые сидели с ним в джипе.

Но случилось неожиданное. Из стоящего позади еще одного джипа выскочили остальные бандюки во главе с тем самым находчивым бандитом, что предложил Громову вместе расстрела заточить их в подвале, где до них сидел Павел, тот самый у которого были жена Оксана и дочке пять лет исполнилось недавно. Они быстро окружили машину золотозубого, открыли двери джипа и приставили стволы автоматов к головам сидящих внутри бандитов. Те не успели даже схватиться за свое оружие.

— Вы че бакланы, че творите-то? – с досадой произнес золотозубый. – Крыша съехала, а, Малюта?

Малютой он назвал как раз того мужика, у которого жена Оксана.

— Оружие быстро отдали нам, — приказал Малюта.

— Ты че творишь, ты че, баклан? – никак не мог придти в себя золотозубый. – Ты че ментам продался, в натуре?

Малюта, видимо, сильно нервничал, потому рассуждать и уговаривать не стал, выстрелил из пистолета и прострелил золотозубому ляжку.

— А-а, — закричал бандит схватившись за моментально окрасившуюся красным ногу.

Тем временем Малюта схватил его за шиворот, вытащил из машины и бросил на землю лицом вниз.

— Оружие, — заорал он, — быстро давай оружие.

Но разозленный золотозубый, быстро перевернулся на спину и выхватил из-за пояса пистолет. Но не так быстро как было нужно, чтобы остаться в живых. Малюта тремя выстрелами прикончил золотозубого прямо в упор, в сердцах пнул ногой его труп, подошел к джипу, в котором сидели обескураженные и обезоруженные напарники золотозубого.

— Деньги давай, — приказал Малюта младшему брату золотозубого бандиту по кличке Конус.

Мешок с деньгами, что оставил им сторожить Червонец, стоял как раз между ботинок у Конуса и тот крепко сжимал его.

— Какие деньги? – спросил тот.

— Вот те самые, что ты держишь между ног, — терпеливо ответил Малюта, — мы с пацанами посидели в машине и подумали, что нам на пятерых как раз пятьсот штук хватит – по сотне на брата.

— Это общаковские деньги, — хмуро ответил Конус.

— Так не отдашь? – спросил Малюта.

— Нет, — помотал головой Конус.

Малюта вскинул руку с пистолетом и выстрелом продырявил Конусу лоб. Тот завалился на переднем сидении на руль, съехал по нему и упал головой вниз прямо на педали. Малюта выдернул мешок с деньгами из машины и сказал оставшимся в джипе двоим бандитам:

— Ничего личного, братва. Мне все это дерьмо надоело, я жить хочу. Из-за Червонца я чуть не подох и сидел в дерьме в колодце, как чмо.

— А чего нас-то в расчет не взяли? – спросил один из оставшихся в джипе. – Между собой поделили и все?

— На много кусков делить придется, Моня, — ответил Малюта.

— А ты вообще всех перестреляй, гнида, и тогда тебе весь мешок одному достанется, — посоветовал бандит, которого Малюта назвал Моней, глядя на него из-под бровей с волчьей ненавистью.

Малюта ничего не ответил, он уже получил что хотел. Только усмехнулся, развернулся и медленно пошел к своей машине. Четверо его подельников, предавшие дело Червонца за звон монет, пошли за ним, как за пастырем.

По дороге Малюта развязал мешок, сунул туда руку и обнаружил твердые металлические пластины, завернутые в какие-то тряпки и бумагу. Он остановился как вкопанный, растянул горловину мешка, заглянул туда и в сердцах бросил его на землю.

— Суки! – выругался он. – Напарили меня! Бабок-то тут нет!

Только он обернулся, как вдруг очередь из автомата прошила его насквозь. Моня поливал из «Калаша», который был припрятан у него под сиденьем, не жалея патронов. Малюту и троих его «братанов», которые сгрудились в кучу, когда он развязывал мешок, Моня положил сразу, но четвертый – самый молодой, сам дал очередь по Моне, выпустив в него весь рожок. Моня упал, а продырявленный джип взорвался и загорелся, похоронив в себе еще одного бандита, который в нем оставался и был ранен шальной пулей.

Оставшийся в живых бандит, которого звали вполне мирно – Леша, впал в трясучку. Он не понял и не услышал еще что было в мешке с деньгами, потому что стоял чуть поодаль от Малюты. В бригаде Червонца он был недавно.

И только тут ему в голову пришла мысль, что вот он счастливый случай в его жизни – он может взять мешок с деньгами и стать богатым. Ему не нужно будет больше бегать по мелким поручениям и стоять, склонив голову, когда Червонец будет на него орать и бить по щекам.

Леша пробрался по горе трупов к мешку, схватил его окровавленной чужой кровью рукой и потянул на себя. И тут Малюта приоткрыл глаза и попросил немеющими губами:

— Леха, помоги, отвези в больницу, я помираю…

— Да пошел ты! – ответил ему Леха, трудом выдернул мешок и упал с ним на траву.

— Сука, я ж тебя пристрелю, — разозлился Малюта, поднял пистолет, но Леша уже вскинул свой автомат.

Он нажал на курок, но вместо выстрела раздался только жалкий щелчок – все патроны он потратил на Моню, магазин был пуст. Зато у Малюту патроны были. Он выстрелил слабеющей рукой и попал таки в Леху, но не убил его, а только ранил в руку.

Леха бросил свой ненужный больше автомат и побежал вниз от дороги сквозь кусты, волоча за собой вожделенный мешок. Он бежал и ему казалось, что за ним гонятся и вот-вот настигнут.

Поэтому, оказавшись на берегу реки Леша не раздумывая прыгнул в воду и поплыл, спасая свое сокровище. Но сезон был некупальный, «сокровище» пропиталось водой, намокло и тянуло вниз в черную глубину. Леха, как мог, боролся с течением, стал все глубже и продолжительнее заныривать, «сокровище» тянуло его на дно, но отпустить лямку мешка было выше его сил. И вот не доплыв до нужного берега метра три Леша пошел на дно вместе с мешком и утонул.

Малюта тем временем кое-как выбрался из-под горы трупов. На удивление ему досталось от Мониных пуль меньше всех остальных – все остальные были убиты наповал и в спину. Малюта просто раньше обернулся и увидел Моню с автоматом, поэтому чуть раньше и успел упасть. Оттого и выжил.

Он, прикрывая рукой простреленный живот, побрел по дороге сам не зная куда. А когда увидел в темноте ночи впереди милицейские мигалки, то ни о чем не задумываясь поднял руку с пистолетом и стал стрелять по машине. Очереди из десятка милицейских автоматов через несколько секунд разорвали его тело буквально в клочья.

29. Себастьян

Громов сидел в засаде на чердаке своего дома, напротив на чердаке засели Лиса со своей любимой СВД и Ёж, как прикрытие. Они ждали бандитов Червонца и план у них был таков – когда бандиты появятся, себя не обнаруживая, завалить Червонца, вынудить остальных открыть огонь и самим уйти. Пусть потом бандитов по Воронежу уже милиция гоняет. Так что у Лисы было конкретное задание – он должен был первым выстрелом убить Червонца и уже намозолил глаз об оптический прицел.

Время шло, вечерело, а бандитов все не было видно. Громов начал нервничать и поглядывать на сидящего с ним на чердаке Себастьяна, которого на всякий случай Громов привязал веревкой к чердачной свае. Но Себастьян невозмутимо читал какую-то книгу, подставляя страницы под лучик бьющего из окошка света. Уже стемнело, а Червонец так и не появился.

«Придется тут ночевать, — подумал Громов, — домой идти нельзя, видимо, Червонец решил заявиться за нами ночью».

Но тут у Громова на поясе зазвонил мобильный телефон Лисы – звонила Мария. Громов не обрадовался звонку. Они с Машей договорились созвониться разу после того как они доберутся в Чугуновку, этот звонок уже был, и больше не звонить. Только в крайнем случае, если что-то случится. Оттого Громов и встревожился. Он приложил аппарат к уху.

— Что? – переспросил он у Маши и брови его нахмурились. – Червонец был в Чугуновке?

Лицо Себастьяна вытянулось. Громов продолжал слушать жену и брови его с каждым словом все больше и больше сходились к переносице.

— Мы сейчас, мы выезжаем, — крикнул он Маше, обернулся и увидел…

… что Себастьян сбежал, перерезав чем-то веревку, которой был привязан. Убежал, бросив даже свою книжку, которую читал и свой мобильный телефон. Громов схватился за рацию:

— Лиса, Лиса, слышишь меня?

— Отлично слышу, — раздалось сквозь хрип динамика.

— Себастьян убежал, я бегу за ним, — прокричал Громов и сорвался с места, — Маша звонила, Червонец, оказывается, был в Чугуновке. И Павел его застрелил из обреза. Мне кажется, что это Себастьян ему передал местонахождение наших.

— Я сейчас вижу Себастьяна в оптику, — холодно ответил Лиса, — он убегает по направлению к проспекту. Если он там сядет в тачку, то мы его больше никогда не увидим.

— Стреляй, — хмуро приказал Громов, остановившись на лестнице.

В рации раздался сухой щелчок и Лиса доложил:

— Готов Себастьян, прямо в затылок ему попал. Одной «умной» головой меньше.

Громов присел на загаженную голубиным пометом доску, взял в руку мобильный телефон Себастьяна, пролистал сделанные им за последнее время звонки и утвердительно покачал головой – он не ошибся – последним, кому звонил с этого телефона Себастьян – был Червонец.

Конец.

14:22
87
RSS
Нет комментариев. Ваш будет первым!