Нож вместо микрофона

Псевдоним:
Год написания:

Пролог

В сибирском городе Вольфрамске очередной юбилей градообразующего предприятия ОАО «Сибцветмет» отмечали с грандиозным размахом. Чтобы не опозориться перед заезжими столичными гостями, да первыми лицами из соседних округов, пригласили на праздник московских знаменитостей – певицу Татьяну и певца Алмаза, которые выступали в местном Дворце Культуры. Генеральный директор и держатель контрольного пакета акций предприятия «Сибцветмет» Федор Аркадьевич Сергеев – крупный мужчина, похожий на Илью Муромца, самолично курировал за кулисами течение праздника, а в паузах между выступлениями артистов выходил на сцену, кратко говорил речь, а потом вручал присутствующим в зале ветеранам и передовикам производства медали и ценные подарки.

Татьяна уже заканчивала своё выступление, когда за кулисами появился Алмаз как обычно с напомаженными волосами и чуток подкрашенными глазами – он должен был выступать сразу после неё. Федор Аркадьевич Сергеев давал какие-то наставления артисту перед выходом на сцену, а Алмаз в такт его взмахам рук кивал, выражая своё согласие с режиссерскими находками генерального директора. За такие деньги, которые им заплатили, можно было дать Сергееву почувствовать себя великим режиссёром и наставником московских «звёзд». Да и хозяйственник по слухам Федор Аркадьевич был неплохой, это видно было даже по состоянию Дворца Культуры. Обычно в таком сибирском захолустье не площадки для выступления, а полуразваленные сараи, а тут – настоящий Дворец, отделанный мрамором, аппаратура вся фирменная, современная и даже сценический свет не хуже, чем на лучших московских сценах.

Да, деньги им с Алмазом за это выступление заплатили немалые – такие только в новогоднюю ночь можно заработать, а не в феврале, когда в Москве с концертами вообще застой. Вот что значит хороший продюсер, который в последнее время занялся Татьяной и Алмазом — Зиновий Самуилович Офиногенов. Не какой-то новоиспеченный молодой продюсеришка с карманами набитыми деньгами и с головой пустой, как барабан, а опытный мэтр по организации концертов, «динозавр» шоу-бизнеса, который еще в советское время организовывал выступления Лещенко и Винокуру, у которого в каждом городишке России, даже самом затрапезном, хоть один знакомый у него всегда да найдется, который, увидев Зиновия Самуиловича, закричит во всё горло:

— Зяма, сколько лет, сколько зим! А ты всё такой же, не меняешься!

Продюсер на сцене не присутствовал, потому что только что Федор Аркадьевич Сергеев должен был с ним расплатиться наличными – сто тысяч долларов за сегодняшнее выступление перед начальством и за послезавтрашнее перед народом на стадионе. Татьяна не предполагала как она будет петь послезавтра целых полтора часа на двадцатиградусном морозе и самое главное, как зрители её будут слушать, но грело её только одно – им хорошо заплатят. И ничего, что Зиновий Самуилович берет себе почти половину заработанного, если бы не он, так и не было бы этого выступления вообще, пригнали бы на юбилей в Вольфрамск каких-нибудь других московских знаменитостей, всё равно многие сидят зимой без работы.

За кулисами кроме генерального директора «Сибцветмета» Федора Аркадьевича Сергеева и Алмаза находились еще заведующий здешней постановочной частью – импозантный и обходительный мужчина лет сорока пяти и нетрезвый монтировщик сцены неопределённого возраста в рокерском прикиде с длинными сальными волосами. Они помогали Сергееву разобраться с подарками, которые стояли за кулисами – кружки, чайники, телефоны и даже два самовара. Генеральный директор перед выступлением Татьяны поругал монтировщика за то, что тот нетрезв и монтировщик раскаялся, сказал, что больше не будет, что принял пятьдесят грамм в честь юбилея любимого предприятия, а больше ни-ни. Кроме присутствующих на сцену по приказу Сергеева больше никого не пускали, у дверей стоял суровый охранник, похожий на каменную статую, который подчинялся только лично генеральному директору Сергееву.

Татьяна допела свою последнюю песню в этом концерте и стала прощаться с теплым залом, подогретым фуршетом, который был накрыт перед концертом в фойе. Её никак не отпускали – аплодисменты не смолкали, потоком несли цветы. Партер, в котором сидели официальные лица, конечно, не хлопал, но галёрка бесилась, требовала на бис. Татьяна не могла отказать, махнула звукооператору и запела снова. Федор Аркадьевич, который уже вышел на сцену, чтобы вручать очередные подарки, вынужден был ретироваться. Татьяна пела и думала о том, как в её жизни всё складывается последнее время ладно, да складно, даже страшно, что всё может в одночасье рухнуть. И продюсер у неё теперь отличный, который знает толк в своём деле и партнёр Алмаз прекрасный друг. И с отцом, которого все знакомые зовут Крабом отношения нормальные, обещал когда Татьяна приедет с гастролей, вырваться со своего Кольского полуострова, где он служит в бригаде морской пехоты «Спутник», к ней на недельку погостить.

Поддатый монтировщик сцены стал пританцовывать под бодрый ритм песни Татьяны, но Сергеев глянул на него строго из-под бровей и тот вытянулся как по стойке смирно. Заведующий постановочной частью отправил его куда-то с глаз подальше, а потом и сам ушел за ним от греха подальше проконтролировать, чтобы тот случайно не свалился в оркестровую яму или не выполз из-за кулис. Татьяна закончила петь, выскочила за кулисы, Алмаз поймал её за рукав, чмокнул в щечку и сказал:

— Отлично отработала, молодец! Зайди прямо сейчас к Зяме, он тебя хотел видеть…

Между собой за глаза они так и звали продюсера – Зяма, а в лицо, естественно, обращались уважительно – Зиновий Самуилович. Татьяна кивнула и прямиком пошла в гримёрку, которая была предоставлена продюсеру. Постучалась, никто не ответил, тогда она толкнула дверь и в лицо ей ударил ледяной уличный ветер – створка окна в гримёрке была открыта настежь, а свет погашен. За окном бушевала метель и снежинки пролетали хвостатыми метеоритами в свете уличных фонарей.

— Зиновий Самуилович, где вы? – спросила Татьяна, переступая порог.

Она была в блестящей жилетке-безрукавке и в облегающих тоненьких брючках, поэтому едва не превратилась от дующего из окна ветра в ледяной столб. Первым делом она бросилась к окну и стала его закрывать. Ветер не давал ей этого сделать, да и снег, который залетел уже внутрь и образовал лёд мешал это сделать. Татьяна налегла всем телом, тыкая руками чтобы сил непослушную раму и всё-таки победила её – закрыла окно. А потом повернулась и вскрикнула. Зиновий Самуилович, освещенный настольной лампой, лежал на полу с торчащим в спине по самую рукоять ножом.

Глава 1.

Начальник отдела по расследованию убийств города Вольфрамска капитан Кожедуб был астрономом, но только наоборот. Правильнее было бы назвать его антиастрономом. Если, например, его сосед по лестничной клетке, которого Кожедуб считал хилым ботаником и заучкой, мечтал открыть свою звезду и оттого ночью торчал на балконе с телескопом, то Кожедуб мечтал зарыть «звезду», то есть посадить на нары какую-нибудь московскую знаменитость из тех, что голосили по радио или по телевидению. Ему казалось, что жизнь их легка и беззаботна, а он должен гнить на холодном севере и выслуживаться, чтобы получить очередную звёздочку на погоны и жалкую прибавку к окладу.

Но мечте этой капитана Кожедуба никак не суждено было сбыться, потому что жил Кожедуб в Вольфрамске, куда столичные «звезды» заезжали не часто, а заезжая, противоправных действий не совершали. Но видимо очень уж сильно Кожедуб хотел закрыть звезду, так сильно, что его на Небесах услышали и такой шанс предоставили. Поэтому когда ему позвонили постовые милиционеры из Дворца Культуры ОАО «Сибцветмет» и сказали, что в гримёрке во время празднования юбилея совершено убийство, Кожедуб, не дожидаясь служебной машины, натянул штаны и бросился во Дворец Культуры через пургу бегом. Даже футбол не досмотрел по каналу Евроспорт – до того ли было, когда такое событие в родном городишке случилось.

— Ну что? – деловито спросил он, заходя в гримёрку, где уже расположились его коллеги в ожидании местного Пинкертона.

Кожедуб был маленького роста, тщедушный и неказистый, но драчливый и завистливый. Мало того, что ножки у него были короткими, но и брючки, которые он носил ему тоже были коротки. Певицу Татьяну, которая сидела в уголке на табуретке Кожедуб узнал сразу – его жена обожала эту певицу, просила даже его достать билет во Дворец Культуры на концерт, ведь на общем концерте на стадионе её особо не видно будет, да и автограф будет не взять. Но Кожедуба эта певица, впрочем как и большинство остальных, раздражала, поэтому он сказал жене сурово, что ничего, мол, обойдешься, посмотришь и на стадионе на свою Татьяну, а автограф и вовсе брать незачем – не фиг и личность – певичка какая-то безголосая. Это Кожедуб так считал. Вот если б у Бекхэма взять автограф или у Тайсона, то это другое дело, а тут какая-то пигалица заезжая. Жена на него за это обиделась и с Кожедубом перестала общаться. Даже ужин ему не разогрела, оттого Кожедуб сегодня был голодный и злой.

В гримёрке кроме Татьяны и двух коллег Кожедуба, приставленных следить за порядком во время концерта во Дворце Культуры, находился певец Алмаз, которого Кожедуб тоже недолюбливал за излишнее пристрастие к бантикам на голове и пестреньким одеждам. Еще в гримёрке присутствовал собственно труп продюсера в луже крови и понурый генеральный директор Фёдор Аркадьевич Сергеев, сидящий на стуле в уголке. Понурость его была объяснима – праздник для него был безнадёжно испорчен.

Первым делом Кожедуб подошел к Сергееву и поздоровался с ним. Всё-таки хозяин города, нужно было выслуживаться, показать служебное рвение. Затем опер плотно прикрыл дверь и попросил начать говорить того, кто первым обнаружил труп.

— Я закончила своё выступление, — начала рассказывать Татьяна, — Алмаз мне сказал, что меня Зиновий Самуилович хочет видеть. Я пошла в гримерку, зашла внутрь, а тут створка окна была открыта и свет выключен, только настольная лампа горела. Я побежала окно закрывать, долго с ним возилась, никак мне было его не закрыть, а когда закрыла, обернулась и увидела, что у нашего продюсера нож в спине торчит, а он мёртвый лежит. Я стала кричать, звать на помощь и тогда прибежали ваш зав постановочной частью и с ним еще монтировщик. А потом появился и Федор Аркадьевич. Он позвал милицию.

— В спине нож торчал, говоришь? – переспросил Кожедуб, глянув на труп, на спине которого между лопаток зияла окровавленная дыра, но ножа не торчало. – А почему сейчас не торчит?

— Я его выдернула, — ответила Татьяна, — и бросила на стол.

— Зачем?

— Не знаю, помочь ему хотела, — ответила Татьяна, — я же растерялась, когда труп увидела, это понятно. Мне показалось, что я еще могу его спасти, если выдерну нож. Но потом я уже увидела, что он мертвый и стала звать на помощь.

— Деньги из гримёрки пропали, которые я заплатил артистам за концерт, — вставил своё слово генеральный директор Сергеев, — сто тысяч долларов наличными. Я заходил к Офиногенову буквально за пятнадцать минут до того как зашла Татьяна, Офиногенов был еще жив-здоров, мы с ним рассчитались, он стал пересчитывать купюры, а я пошёл за кулисы продолжать вручение подарков.

— Сто тысяч долларов – большая сумма, — заметил Кожедуб, — у нас в городе могут и за сто рублей убить. А тут сто тысяч долларов, однако! Так вы утверждаете, Татьяна, что окно было открыто, а нож торчал в спине у убитого?

— Я не утверждаю, а именно так и было, — ответила Татьяна.

— А чей это нож? – спросил Кожедуб, подойдя к гримёрочному столику на котором лежал окровавленный охотничий нож с длинным лезвием и нагнулся над ним.

— Это Зиновия Самуиловича нож, — ответил Алмаз, — я подарил ему его. Он любил ножи, у него дома их целая коллекция. У нас в Москве такие ножи только по специальному разрешению можно купить, а тут свободно в вашем аэропорту продают. Я увидел и купил.

Генеральный директор «Сибцветмета» кашлянул и все обратили на него внимание.

— Я когда Зиновию Самуиловичу гонорар за выступление отдал, — сказал Сергеев, — деньги были в полиэтиленовых пачках запечатанные, он этот нож достал и стал пачки вскрывать, чтобы пересчитать деньги. Вон все десять из десяти упаковок от пачек валяются на полу, то есть после моего ухода продюсер успел вскрыть и пересчитать все деньги. Так что Алмаз не врёт, нож был у Офиногенова свой.

— Так-так, — деловито произнёс Кожедуб, — нож никто больше не трогал?

— Нет, — ответили все хором.

— Ситуация нехорошая, — сказал Кожедуб, — я бы сказал офсайд. На ноже, которым убили продюсера Офиногенова Зиновия Самуиловича, я так понимаю, отпечатки пальцев Татьяны, на раме окна тоже отпечатки пальцев Татьяны, деньги пропали и какой из этого следует вывод?

— Уж не хотите ли вы сказать, что это я убила Зиновия Самуиловича и украла деньги? – удивленно спросила Татьяна.

Кожедуб, молча покачал головой, но неопределённо – то ли утвердительно, то ли отрицательно, а потом пренебрежительно усмехнулся и ответил:

— Это не я, капитан Кожедуб, предполагаю, детка, а факты и только факты говорят за меня. Факты, упрямая вещь, детка. И что у нас получается из сочетания этих фактов. Ты, детка, вошла к продюсеру, воткнула ему в спину нож, собрала гонорар, открыла раму и передала на улицу деньги своему сообщнику. А потом стала вопить – помогите, мол, обнаружила труп! Так было, детка?

— Прекратите называть меня деткой и мне тыкать! – возмутилась Татьяна. — Мы с вами на брудершафт не пили!!!

— И вряд ли выпьем, — довольный собой произнёс Кожедуб, — в СИЗО спиртные напитки не предлагают.

— Ну это какой-то бред! – вступился за Татьяну Алмаз. – Зачем ей убивать продюсера за какие-то сто тысяч, если мы с ним только начали работать и очень успешно…

Кожедуб скривился в гримасе еще большего пренебрежения и злобы, скосил глаза на Алмаза так, что тот моментально замолчал и отшатнулся назад.

— Какие-то сто тысяч? – переспросил он. – Зажрался, московский упырь, для тебя сто тысяч баксов не деньги? А ты знаешь, что у нас тут люди за двести баксов на комбинате гниют…

— Эй-эй, — прервал следователя Сергеев, — ты говори, да не заговаривайся, а то что-то ты сильно раздухарился. Твое дело убийство расследовать, а не в комбинатовские дела нос совать!

Кожедуб испуганно вздрогнул, что сболтнул лишнего в присутствии самого генерального и лицо его стало плебейски преданным. И правда что-то его понесло не в ту сторону. Но ведь мечта его почти осуществилась – он уже на полпути к тому, чтобы закрыть «звезду», осталось только хорошенько поднажать. Он повернулся к Сергееву, вытянулся в струнку и спросил заискивающе:

— Разрешите взять подозреваемую под стражу для дальнейшего расследования обстоятельств дела?

— Да погоди ты пороть горячку, разобраться еще надо, — сердито отмахнулся от него генеральный, — тебе бы лишь бы кого посадить, садовник хренов. Это ж тебе не бомжовка с вокзала, это певица Татьяна, её вся страна знает!

— А у нас перед законом все равны, — пропел приторным тенорком, словно дьякон с клироса сельской часовни, следователь Кожедуб, — разве не так?

Два милиционера тем временем по приказу Кожедуба сбегали под окно чтобы посмотреть не лежать ли там в снегу деньги, предположительно выкинутые убийцей из окна. Милиционеры словно два мини-трактора перекопали весь снег, но ничего не нашли, кроме кучи пустых водочных и винных бутылок, которые вышвыривали в окно работники Дворца Культуры, чтобы не засорять мусорные корзины прямыми уликами в употреблении алкоголя на рабочем месте. Перед тем как начать раскопки милиционеры попытались найти следы сообщника убийцы, но это было бесполезно – метель сразу же заносила любой отпечаток ботинка на снегу. Скорее всего убийца Офиногенова передал деньги сообщнику из рук в руки – это было первое, что пришло в голову Кожедубу. Следователь продолжал ходить из угла гримёрки в угол, поглядывая на Татьяну, которая от напряжения кусала губы.

Генеральный директор из гримерки вышел, чтобы проводить своих гостей в банкетный зал. Концерт не сорвался – Алмаз своё отделение допел, а потом на сцену вышел бледный Сергеев и пригласил гостей города в банкетный зал, а остальных поблагодарил за то что пришли на концерт и намекнул, что пора всем отправляться по домам. Многие приготовленные на сцене подарки остались не розданными, но возмущаться никто не стал – авторитет Фёдора Аркадьевича на комбинате был непререкаемым.

— Какой у меня может быть сообщник, если я в этом городе никого не знаю? – задала резонный вопрос Кожедубу Татьяна.

— А вот это мы проверим, — пообещал следователь, — может быть, ваш сообщник прилетел с вами вместе в самолёте тайным образом.

— Бред какой-то, — опять включился в разговор Алмаз, — мы чтобы к вам в Вольфрамск попасть документы оформляли целый месяц, хуже чем за границу. У вас же закрытый город, режимный объект. Никого просто так без проверки в самолёт не посадят.

— А ты, господин в кружевах, о свой заднице тоже бы подумал, — посоветовал Алмазу Кожедуб, — между прочим, ты тоже мог засадить продюсеру нож в спину, пока Татьяна на сцене пела.

— Я-а-а? – выпучил глаза Алмаз. – Да я в жизни мухи не обидел!!!

— Мухи не обидел, а человека взял и убил, — весело констатировал свои домыслы Кожедуб, — за деньги из жадности. У нас в городе тут тоже один такой был зоофил. Птичек разводил, рыбок, кошек и хомячков, а девочку пяти лет изнасиловал и задушил, сука. Я, когда его поймал прошлым летом, ему в следственном изоляторе зажал в тиски это дело и ручку закрутил до упора!!!

— Слушайте, прекратите ваши садистские фантазии нам пересказывать! – прервала его Татьяна. – Кроме нас с Алмазом на сцене был еще ваш заведующий постановочной частью и пьяный монтировщик с сальными волосами! Вы их лучше бы проверили, а не нас тут мучили уже битый час!!!

— Проверим-проверим, — пообещал Кожедуб, — об этом не беспокойтесь! Они оба уже задержаны, сидят в своей каморке и ждут беседы со мной. Только они, в отличие от вас, не знали когда и сколько денег наш генеральный директор передаст вашему продюсеру. А вы знали. И потом нужно еще выяснить не было ли у вас накануне ссор с вашим продюсером из-за денег. Сколько процентов вашего гонорара он себе забирал?

— А это уж не ваше дело!!! – ответила Татьяна. — Это тайна контракта!

— Ошибаетесь, это моё дело, теперь моё, — радостно сообщил Кожедуб, нагнувшись к ней и дыша несвежим дыханием ей прямо в лицо, — и судьба ваша в моих руках. Поэтому тайну контракта вам придётся мне открыть. Вы думали вы «звезды», до вас не достать, а вот какой-то провинциальный следователь, ничтожество, по вашему мнению, теперь легко может вашу судьбу в корне изменить и с вершины прямо в дерьмо сбросить, чтобы поняли что такое настоящее российское говно, а то привыкли омаров жрать с лобстерами и «Шато-Марго» в парижских ресторанах запивать!!!

— Мне кажется у вас большие проблемы в личной жизни, — сказала Татьяна, отворачиваясь от неприятного запаха, исходящего от следователя, — вам к психологу нужно на приём. И к стоматологу еще…

— Нет, деточка, проблемы – это у вас! – торжествующе сообщил Кожедуб, разгибаясь во весь свой полутораметровый рост. – И я обещаю, что так легко вы не отделаетесь. Здесь вам не Москва, где всё продаётся, всё покупается. Привыкли, что вы неприкасаемые, что вы выше других, да здесь у нас этот номер не пройдёт!!! Лучше, детка, тебе сразу же сознаться в убийстве и рассказать где твоего сообщника искать, чтобы не делать нам лишнюю работу.

— Да пошёл ты! — рассердилась Татьяна. – Ни в чём я сознаваться не буду, я его не убивала, я рассказала как всё на самом деле было! Я пришла, а Зяма был уже мёртвый. И вообще без адвоката я больше ни слова не скажу!

— Ха-ха-ха, — загоготал Кожедуб, — вы еще суд присяжных потребуйте, ха-ха! Вы в провинции, артисты столичные, а здесь у нас всё как при старом режиме! У нас тут вам не разгул демократии, а порядок и законность! Никаких вам адвокатов и судов присяжных, а как папа скажет, так и будет! Скажет папа – всем сидеть, будете сидеть, как миленькие!

— Чей папа? – полюбопытствовал Алмаз. – Ваш папа?

— «Папа», придурки, это генеральный директор нашего предприятия «Сибцветмет» Фёдор Аркадьевич Сергеев, — пояснил Кожедуб, — он здесь и царь, и бог. И Москва ему не указ – он сам тут себе король.

— Кстати, ваш «царь и бог» Сергеев тоже на сцене был во время того как Зиновия Самуиловича убили… — вякнул Алмаз.

Но тут же умолк, потому что не только Кожедуб, но и два постовых милиционера метнули испепеляющие гневом молнии в его сторону с такой злобой, что Алмаз даже закашлялся.

Впечатление было такое, что Алмаз в присутствии кардинально настроенной демонстрации ортодоксальных коммунистов смачно плюнул в сторону Мавзолея Ленина. Кожедуб и два его коллеги, присутствующие в гримерке готовы были разорвать его на части.

— Да ты что городишь, пугало ты огородное, педик крашеный!!! – задыхаясь от негодования закричал Кожедуб. — Фёдор Аркадьевич хозяин этого города и всего предприятия! Он город наш поднял из пепла практически, он понастроил домов отдыха для наших работников в Сочи, он здесь стадион построил и крытый каток! Ты что хочешь сказать, что Фёдор Аркадьевич?… Да я тебе за такие слова сейчас рожу расквашу!!!

— Нет, я только предположил, — испуганно стал оправдываться Алмаз, прячась за Татьяну, — я тоже констатировал факты, как и вы недавно, но я уже беру свои слова обратно. Ваш город, практически, птица Феникс, восставшая из пепла благодаря Сергееву. Конечно, я сморозил чушь — глупо предположить, что человек, который присвоил себе комбинат по переработке цветного металла будет кого-то убивать за какие-то жалкие сто тысяч…

Алмаз хотел как лучше, но ляпнул как всегда – открыто обвинил Сергеева в том, что он присвоил себе комбинат «Сибцветмет», о чём даже шёпотом в Вольфрамске говорить было запрещено. Считалось, что комбинат принадлежит Сергееву по праву. Кожедуб, услышав про присвоение комбината и про непонятный ему какой-то «Феникс», практически взорвался злобой и стал угрожающе надвигаться на Татьяну и Алмаза. Татьяна чуток расставила ноги на ширину плеч, согнула их в коленях и подняла кулачки к корпусу. Кожедуба, который был даже ниже её ростом она не боялась.

— Предупреждаю, у меня отец инструктор рукопашного боя, — сказала она, — морской пехотинец и лучшим своим приёмам он меня научил.

— Да, это правда, — крикнул из-за Татьяны Алмаз, который сам всяческих потасовок старался избегать, — лучше с ней не связывайтесь!!!

Милиционеры скривились в усмешке. Они подрабатывали охранниками на местных дискотеках и дубасили молодёжь дубинами по делу и без дела каждые выходные. Татьяна в своей боевой стойке напоминала им тщедушного цыплёнка, который осмелился пыжиться и надуваться перед матёрым бродячим котищей, способным убить курёнка одной лапой. Кожедуб тоже занимался в зале боксом и мог таких Татьян, даже обученных каратэ и дзюдо с десяток уложить в нокаут.

— Это что это у нас тут аттракцион невиданной смелости? – сострил Кожедуб. – Детка, я же тебя расплющу одним ударом, если надо будет и если еще хоть одно дурное слово про Сергеева услышу! И потому советую вам прикрыть свои поганые рты относительно Фёдора Аркадьевича!!! Вам, клоунам раскрашенным, даже в сторону его надо смотреть с почитанием. А приемчики тебе, детка, твои пригодятся, когда я тебя в камеру к нашим местным уголовницам посажу. Посмотрим как ты с ними справишься.

Он развернулся, показывая, что в потасовке участвовать не будет, прошёлся по гримёрке и сел на диван за журнальный столик с видом хозяина положения. Милиционеры тоже отступили, но не как побежденные, а как милосердные победители. Алмаз облегчённо вздохнул. Татьяна расслабилась – драки не состоится. Она всё-таки лукавила. Приёмы приёмами, но справится с тремя мужиками в одиночку она бы всё-таки не смогла бы. Вот если бы отец был здесь, он бы задал этим надменным самоуверенным провинциальным типам!!!

— Слушайте, вы, Шерлок Холмс, — сказала она. — Можно вас поспросить без вот этих ваших оскорбительных эпитетов с нами общаться? Я же на вас не обзываюсь тупицей, хотя полное впечатление подобного рода типажа вы на меня производите! И если уж вы тут кричали, что все равны перед законом, то давайте и расследовать дело безо всяких исключений из правил!

— Не тебе, детка, меня учить как дела делать, — раздраженно ответил Кожедуб, — вести следствие, это не жопой крутить на сцене, тут думать надо.

— А-а, я поняла, — сказала Татьяна, — вы считаете, что мы свои деньги не отрабатываем, что нам наши гонорары за просто так платят.

— По мне так я бы вам и рубля гнутого не дал, — зло усмехнулся Кожедуб, — мне за сто штук баксов надо всю жизнь пахать и не жрать ничего, а вы эти деньги за два дня срубаете. Объясните мне, какого хрена вам столько денег платят? Любой дурак так как вы кривляться и голосить может, у нас вон полный Дворец самодеятельности, поют за бесплатно, лишь бы дали попеть им на сцене. И при этом еще работают на производстве, а не как вы в джакузи валяются.

— Да ты нам просто завидуешь!!! – выкрикнул Алмаз. – Ты неудачник!!!

Кожедуб встал из-за стола, приосанился, прошёлся по гримерке туда сюда и заговорил проникновенно и тихо:

— Я когда маленький был, то тоже мечтал научиться на гитаре играть. Хотел петь и в вокально-инструментальном ансамбле играть на электрической соло-гитаре. Мать мне деньги дала, я купил обыкновенную акустическую гитару для начала, чтобы по самоучителю учиться. Я гитару домой принёс, начал в ванной бренчать и тогда мой отец, кадровый офицер, взял эту гитару и — по башке мне ей, по башке, пока она вся на щепки не разлетелась. И сказал – не для мужика это занятие тренькать на гитарке, ты бы еще скрипку, говорит, домой принёс. Вон, говорит, турник, вот гиря, вот это для мужика занятие, а музыка – это для хиляков и слюнтяев, которые за себя постоять не могут. Так вот он у меня из головы этой гитарой всю эту музыкальную дурь и выбил. А гитару сломал и выбросил, потому что он был кадровый офицер.

Кожедуб лукавил – отец его кадровым офицером никогда не был, а служил обычным прапорщиком при стройбатовской хозчасти. Воровал портянки, пил, жалуясь на то, что живет не так, как мечтал в юности и злобу свою на неудавшуюся жизнь вымещал на сыне.

— По моему ваш папа – кадровый офицер вам вместе с «музыкальной дурью» выбил из головы и зачатки мозгов, — сказала Татьяна, чем повергла Кожедуба в бешенство.

Глава 2.

Капитан третьего ранга отдельной бригады морской пехоты «Спутник», расположенной под Североморском Алексей Никитович Крабецкий, которого в основном друзья и сослуживцы звали Крабом, вышел из вагона пассажирского поезда «Мурманск-Москва» на перрон Ленинградского вокзала. Приехал в столицу он в непритязательном плацкартном вагоне вместе с «челноками», которые в столицу прибыли за товаром для Мурманских рынков, да и в жизни своей был к удобствам неприхотливым – как-никак боец российской армии и присягу когда-то давно давал стойко переносить все тяготы и лишения военной службы. Вещей с собой у него почти не было, поэтому навязчивые таксисты не бросались к нему, предлагая довести куда надо, предпочитая пассажиров с большими баулами и массивными чемоданами.

— Мне как к метро пройти, уважаемый? – обратился к одному из предлагающих недорогой проезд извозчиков Краб.

— Я тебе не справочное бюро, — не взглянув в его сторону ответил таксист и бросился к немолодой, прилично одетой паре с двумя чемоданами, — куда ехать? Недорого…

Краб решил больше ничего ни у кого не спрашивать, а следовать интуиции. Поэтому выйдя с платформы, влился в плотный поток пассажиров, которые потащили его по подземному переходу вниз.

«Уж они-то знают куда идти, — решил Краб, — выведут к метро, а там видно будет».

В принципе он в Москве появился не первый раз в своей жизни, но обычно когда он приезжал, почти всегда его встречала на своей машине дочь Татьяна, поэтому мотаться по метро у Краба необходимости не было. Но сейчас Татьяна попала в беду, узнав о которой он сразу же попросил у командира бригады отпуск за свой счёт, поехал на вокзал в Мурманск, взял билеты и сел в поезд. Хорошо что еще зима была, не сезон отпусков, хотя бы с билетами обошлось без проблем. Поток пассажиров вынес его к станции метро «Комсомольская» на площади Трех Вокзалов. Краба толпа втиснула в двери и выплюнула к кассам, где змеёй вилось несколько длинных очередей из желающих взять билеты на проезд. Краб снял свою теплую меховую кроличью шапку и огляделся.

— Билетики-билетики на две поездки, — вполголоса проговорил молодой человек, толкаясь между стоящими в очереди.

— Билетики у тебя по спекулятивной цене? – поинтересовался Краб.

Молодой человек с подозрением глянул на Краба и от греха подальше укрылся в толпе народа. А зря, Краб уже хотел купить билетики даже по завышенной цене, лишь бы не стоять в очереди. И он предположил отчего его так испугался молодой человек. У него была короткая военная стрижка. Спекулянт, наверное, подумал, что он из милиции. А поскольку Крабу теперь как-то нужно было добраться до аэропорта, а на какую станцию ехать он не знал, то решил зайти в пост милиции в метро, который находился сразу же слева от входа. Авось за своего примут. В маленькой комнатке сидели два милиционера, один из которых говорил по стационарному телефону, а другой что-то писал сидя за столом. Подойдя ближе, Краб увидел, что он разгадывает сканворды.

— Не подскажете мне до аэропорта как доехать? – спросил у него Краб.

— До какого? – не поднимая головы от журнала, спросил милиционер.

— А их что – несколько? – невпопад ляпнул Краб.

И правда он забыл, что он в Москве теперь, а не у себя на Севере на Кольском полуострове, где один аэропорт в Мурмашах на всю округу. Оба милиционера повернули головы и посмотрели на него как на чумного.

— Ты что из лесу что ли вышел? – усмехнулся тот, что заполнял сканворды, разглядывая Краба. – Тебе куда лететь надо?

Краб естественно был не в военной форме, а в гражданке – классические джинсы, куртка Аляска. Но вот ботинки у него были армейские, да и из-под расстёгнутой рубашки виднелась морпеховская тельняшка. Милиционер наметанным глазом это заметил, поэтому и проявил к нему лояльность и соучастие как к почти коллеге.

— В Вольфрамск мне лететь, — ответил Краб.

Любитель сканвордов пожал плечами – он даже города такого не знал и глянул на своего сослуживца, молча спросив – может ты знаешь?

— Это тебе в Шереметьево нужно ехать, — пояснил второй милиционер, положив трубку телефона на рычаги, — я знаю это точно, у меня в Вольфрамске двоюродный брат живёт, он оттуда в Шереметьево всегда прилетает. Оттуда поезда не ходят – путей нет, только самолёт курсирует два раза в сутки. Так что ты сейчас езжай до станции «Речной вокзал», а там выйдешь наверх и спросишь автобус на аэропорт. Или на маршрутке доедешь до Шереметьево. Только запомни – Шереметьево один, а не два. Не перепутай.

Краб поблагодарил милиционеров, которые дали ему полный и исчерпывающий ответ – повезло, что у одного из них в Вольфрамске брат живет, а то так бы и мотался от аэропорта к аэропорту. Он вышел из милицейского поста и пристроился в конец очереди, чтобы купить билет на поездку в метро. Но поглядывая по сторонам, заметил, что самые хитрые пассажиры, наверное, местные, в очереди не стоят, а проходят мимо контролера – женщины в тёмно синей форме и суют ей в руки десятирублёвые купюры. А она их пропускает. Краб учился жизненным премудростям быстро, поэтому тоже так поступил. Покинул конец очереди, достал из кармана десятку и сунул в руки контролёру. Она взамен как бы не заметила, что он прошёл.

Через час он доехал до «Речного вокзала», а еще через час был уже в аэропорту и стоял уже в другой кассе в очереди за билетами на самолёт. Очередь была небольшой, в принципе, её практически не было, только одна дамочка средних лет покупала билет до Санкт-Петербурга, за которой Краб и пристроился. Он взглянул на свои наручные часы «Командирские» – подарок от командования части на его день рождения с именной гравировкой «Капитану третьего ранга Крабецкому А. Н. за отличную подготовку молодых бойцов». Этими часами Краб гордился – водонепроницаемые, массивные с компасом. Посмотрел на время – как раз успевает на ближайший рейс и сегодня уже будет в Вольфрамске. Подойдя к окошечку он протянул паспорт, улыбнулся женщине, которая продавал билеты и сказал:

— Мне один билет до Вольфрамска на сегодня.

Женщина, у которой на правой груди на синем жилете висел бейджик с фото и большими буквами написанным именем Софья, взяла паспорт, открыла его, просмотрела все страницы, потом недобро глянула на Краба и, ни слова не сказав, выбросила его обратно из окошка, словно рекламную листовку.

Краб растерянно на лету поймал свой паспорт и сунул его обратно в окошко. Он не понял, что случилось, подумал, возможно женщина просто случайно выпустила его паспорт из рук и он выскочил в окно. Хотя Краб не замечал раньше, чтобы его паспорт когда-нибудь прыгал вот так, как кузнечик.

— Что вы мне его опять суёте? – нахмурилась женщина-кассир с редким именем Софья. – Как дети малые, ей богу! Как будто правил не знаете. У вас же допуска нет для того чтобы лететь в эту зону!

— Какого еще допуска? – растерялся Краб. – Мне дочь, когда звонила не сказала ни о каком допуске. Понимаете, у меня дочь там попала в большие неприятности, мне нужно срочно лететь в Вольфрамск. Вы знаете кто моя дочь? Моя дочь известная певица Татьяна!

— Ага, а мой папа – Дед Мороз, — глумливо с издёвкой ответила она, взглянув на явно провинциальное лицо Краба, — следующий, пожалуйста.

Мужчина лет пятидесяти, с брюшком, прилично одетый и источающий запах дорогого одеколона, попытался оттолкнуть Краба от кассы своим мамоном и стал совать три паспорта в окошко.

— Мне три билета до Парижа на ближайший рейс и поскорее пожалуйста!

— Да погодите вы, святой отец, — снова занял свой плацдарм у кассы Краб, оттолкнув пузатого дядьку, — а скажите мне, Софья Дедморозовна, где мне взять этот самый допуск?

— Где хотите, там и берите, — нелюбезно ответила мадам за стеклом, — моё какое дело. Не мешайте мне работать! Следующий, пожалуйста!

Дядька стал активно и даже нагло толкать Краба своим животом, недовольно сопя и тыча свои паспорта в окошко. Краб решил отступить, поняв, что ему тут ничего объяснять не будут, к тому же кто-то крепко взял его за локоток. Он обернулся и увидел двух молодцев в черных кожаных куртках, коротко стриженных с лицами суровыми, как у атлантов, которые держат небо на каменных руках. Они оба были почти на голову выше Краба.

— Мужик, тебя же попросили отойти, ты что не понимаешь что ли? – спросил один из них. – Толкаешься, как хам трамвайный.

— А вы еще кто такие? – не понял Краб, освобождая из захвата свой локоть. – Полиция нравов что ли?

— Мы охранники Петра Петровича, — ответил молодец, кивнув на толстопуза, который недовольно продолжал сопеть возле окошка кассы.

— А, ясно, — понятливо кивнул Краб, — двое из ларца, одинаковых с лица. Ну, передавайте привет, Парижу!

Он повернулся на каблуках армейских ботинок и пошагал прочь из аэропорта. Ему нужно было отдышаться на улице, чтобы собраться с мыслями. Что теперь делать? Татьяна звонила, просила приехать помочь ей разобраться в ситуации. Её обвиняют в убийстве продюсера, но в том, что его дочь невиновна, Краб был уверен на сто процентов. Что ж она не сказала ему, что нужен какой-то допуск для того, чтобы лететь в Вольфрамск? Да и до того ли ей было, если она, когда звонила прямо сразу же после беседы с каким-то местным сыщиком капитаном Кожедубом, плакала навзрыд. С другой стороны, если бы она и сказала ему о допуске, то что бы изменилось – где бы он взял этот самый чёртов допуск?

В Париж легче улететь – никаких допусков не требуют. Еще и с деньгами у Краба был сильный напряг – едва хватало на билеты до Вольфрамска и обратно, да там пожить несколько дней. А ведь наверняка – дал бы взятку кассирше, как в метро только что дал десятку стражу на турникетах, так точно бы и допуска никакого бы не понадобилось. Но тут бы десяткой не обошлось – баксов сто или двести пришлось бы выложить, а у него только тютелька в тютельку, да и то насобирал в долг у сослуживцев – откуда наскрести на взятку? Это ж не как раньше в Советское время – на самолете летали из Мурманска в Питер пивка попить, теперь самолёт это уже роскошь, а не средство передвижения.

Звонить Татьяне, признаваться в том, что он не может никак улететь в Вольфрамск тоже не выход из положения. Девчонка и так на нервах и еще он будет ей на мозги капать своими проблемами. Нет решение проблемы должно быть, нужно только напрячь мозги. Краб прохаживался туда сюда обратно вдоль здания аэровокзала, мимо подъезжающих и отъезжающих машин, пока ему дорогу не преградили те самые двое из ларца одинаковых с лица — охранники Петра Петровича. Краб в задумчивости наткнулся на них, прямо носом в кожаную чёрную куртку, отступил и поинтересовался:

— А вас Петр Петрович что — с собой в Париж не взял?

Охранники Петра Петровича переглянулись, потом повернули свои головы на мощных шеях и снова посмотрели на Краба сверху вниз.

— Петр Петрович с семьёй в Париж полетел на День Святого Валентина, — пояснил один из охранников, — а нам поручил тебя, лох деревенский, поучить уму разуму. Зайдем за угол?

— Нет настроения, — миролюбиво ответил Краб, — я пожалуй, лучше пойду…

Он попытался обойти их и двинуться выходу на аэровокзал, но один из молодцев схватил его за рукав и коротко ударил кулаком поддых. Краб согнулся и припал ему на руку, причитая о том, что у него больной желудок и просил его больше в живот не бить, что вызвало смех у громил. Второй охранник тем временем пояснил, что если Краб хочет уйти отсюда с зубами и не с отбитыми почками, то должен откупиться от них «баблом». Тогда они его пощадят и отпустят на все четыре стороны. Народ вокруг никак не реагировал на происходящее – все были заняты своими делами, проходили мимо.

— Я дам вам сколько надо, — пояснил Краб, — только больше не бейте меня, пожалуйста. Но у меня деньги в трусах зашиты, нужно достать как-то. На улице холодно, может быть, в туалете?

— Пошли, — согласились довольные громилы.

Они все втроём отправились в общественный туалет аэропорта «Шереметьево».

Но через пятнадцать минут из общественного туалета сначала спокойно вышел Краб, поблагодарил продавца билетов в туалет за отличный сервис, потом прошёл на остановку и сел в автобус, который шёл в сторону города. После того как Краб сел в автобус, дверцы закрылись и транспорт двинулся. А еще через пять минут с окровавленными мордами и в порванных кожаных куртках из дверей сортира в помещение, где обычно моют руки выползли друг за другом на четвереньках два охранника Петра Петровича. Первый выплюнул изо рта на кафель два выбитых зуба, повернулся ко второму, который сзади пытался подняться на ноги по косяку двери и сказал ему обиженно:

— Я же тебе говорил, дураку, что он морпех, у него тельник и ботинки армейские, а ты мне — лох деревенский, бабла снимем с лошка. Сняли? Сам ты лох деревенский. Из-за тебя мне теперь передние зубы нужно снова вставлять.

Сказав это, он изловчился и лягнул своего товарища ногой прямо в разбитую морду. Тот не удержался от удара на туалетном кафеле, свалился и покатился обратно к писсуарам.

Краб тем временем купил билет у кондуктора в автобусе, а бумажник с деньгами и паспортом сунул в правый карман своей куртки «Аляски». По дороге, которая вела мимо больших павильонов и бесконечных рекламных щитов, он стал размышлять о том что же ему теперь делать – как попасть в Вольфрамск? Поезда туда не ходят, это ему еще и Татьяна сказала при телефонном разговоре, добавила, что в период навигации можно доплыть на барже по реке, но до ледохода еще три месяца почти. Был вариант добраться до ближайшего к Вольфрамску города Северного на самолёте, а там на попутках. Но можно ли будет добраться на попутках в закрытый Вольфрамск и есть ли там вообще дорога – этого Краб не знал. А наобум действовать он не мог – в создавшемся положении важна была каждая минута. В Москве из друзей у Краба был только один человек, остальные все знакомые дочери и вряд ли они смогли бы ему чем-то помочь.

Старый друг лучше новых двух, тем паче, если период дружбы пришёлся на нелёгкую совместную отсидку в местах не столь отдаленных, где Краб отбывал срок за то, что сломал челюсть сухопутному полковнику, когда проходил службу вместе со своей бригадой в качестве командира роты в первую кампанию Чечне. Тот сухопутный полковник отправил роту морских пехотинцев, которой командовал Краб, на верную смерть в ловушку к чеченцам из которой немногие выбрались. Что это было – глупость полковника или банальное предательство за пару тысяч долларов Краб не узнал, он в этом бою потерял больше половины своей роты, морпехов, которых боевики боялись, хуже смерти, полковник отправил их на верную смерть, Краб сам едва чудом уцелел. Поэтому он не сдержался, надавал тому полковнику по морде, отправил его в реанимацию и за это, само собой, был посажен за решетку.

Там и познакомился с уголовным авторитетом по кличке Сквозняк, который был в воровской «пристяжи» у авторитетного вора в законе по кличке Шерстяной. На зоне в то время было много спортсменов-отморозков, натуральных беспредельщиков, которые боролись за власть с блатными, которые старались держать в колонии порядок. Краб ни к какой касте не примыкал, был обыкновенным «мужиком» — работал на промзоне, ждал освобождения. Но благоволил к блатным – у тех хоть мозги в голове были в отличие от омороженных рэкетиров, да и какой никакой порядок и закон старались они поддерживать. Если кого приговаривали, то за дело, а новые рвущиеся к власти в зоне рэкетиры шли напролом, как танки, занимаясь полным беспределом.

И вот в одной из потасовок спас Краб Сквозняка от неминуемой смерти. Напали на него четверо спортсменов-быков за баней, хотели прирезать, а Краб как раз подвязался истопником поработать, увидел это дело и вмешался, спас Сквозняка от пики в спину, переломал кости отморозкам. После этого он так и остался «мужиком», хотя Шерстяной его в свои ряды звал. Но ни к чему была бывшему морпеху блатная романтика. А вот со Сквозняком подружились.

Сквозняк после первого освобождения не изменился, продолжал заниматься криминалом, снова сел на нары, но быстро, не отсидев и части срока по амнистии вышел на свободу (здесь необходима сноска внизу страницы — Читайте книгу изд-ва «Эксмо» «Кровавая ротация»). Пару раз Сквозняк звонил Крабу в воинскую часть, приглашал к себе в гости в Москву, где он занялся бизнесом, уверял, что завязал с криминалом, предлагал работать на себя, а не служить неблагодарной Родине, но Краб на его заманчивые посулы не повёлся и остался учить молодых морпехов рукопашному бою у себя в посёлке Спутник. Податься теперь при сложившихся обстоятельствах Крабу было некуда, кроме Сквозняка ему и обратиться было не к кому. Тот вроде как крутится в Москве, знает кому и сколько денег дать, авось поможет товарищу по отсидке проникнуть в Вольфрамск.

В раздумьях Краб доехал до конечной остановки метро «Речной вокзал» и стал выходить. Он держался правой рукой за поручень и не сразу заметил руку, которая осторожно нырнула в его карман и выхватила оттуда бумажник. Краб не заметил бы этого, если бы бумажник был пустой и легкий, но в нём была куча занятых у товарищей денег, поэтому карман сразу же очень сильно полегчал и Краб почувствовал это. Он обернулся и увидел черные глаза представителя южной республики – явно гостя столицы, который всю дорогу вместе со своим усатым и носатым товарищем стояли возле него и что-то тихо обсуждали на своём наречии. Теперь понятно было что они обсуждали. Южанин, увидев, что его приметили, сразу же испуганно отшатнулся в сторону и резко вытолкнул наружу женщину, которая слетела с верхней ступеньки автобуса. Она, шлепнувшись, растянулась на дороге, уронив сумочку и пакеты. Южанин и его подельник выпрыгнули из автобуса и бросились бежать. Краб вылетел вслед за ним, но проскочить мимо упавшей женщины не мог, помог ей подняться с грязной дороги. Она вскочила на ноги, обернулась с искореженным от злости лицом и хлестанула Краба по щеке, заорав на него:

— Ты что толкаешься сволочь, мразь!!!

Краб, который получил по лицу незаслуженно, пробормотал: «Спасибо!» и бросился в погоню за вором, который вытащил у него из кармана бумажник. В бумажнике были не только деньги, но и паспорт, его нужно было во что б это ни стало вернуть, иначе ему и вовсе никак будет не улететь в Вольфрамск. Догнать южанина для тренированного Краба не составило труда. Он настиг его и подсечкой сбил с ног. Южанин полетел на землю, кувыркаясь и вопя. Краб подскочил к нему, рывком поднял с земли и несколько раз ударил всем телом о тыловую сторону металлического киоска, который загудел обшивкой, словно церковный колокол.

— Где мой бумажник? – спросил Краб.

— Какой бумажник, да? – завизжал южанин. – Я по-русски не понимай! Я не брал бумажник! А-а, спасите, скинхеды бьют!

Краб коротко ударил гостя столицы по ребрам, а потом слева по морде так что того «повело» и глаза стали закатываться. Но Краб упасть ему не дал, прижал к стенке киоска и стал обшаривать его карманы. Но украденного бумажника нигде не было. Южанин, пока Краб искал свою пропажу, отдышался и стал снова вопить на всю Москву:

— Грабят, помогите!

И тут Краб почувствовал, что его сзади больно ударили по плечу дубинкой. Он обернулся и увидел двух милиционеров, которые стояли в боевых стойках, готовые применить свои дубины – размять их на его голове. А за спиной у них в толпе собравшегося народа Краб увидел того самого носатого и усатого товарища того южанина, который вытащил у него кошелёк. Явно карманник, которого поймал Краб, вытащил его бумажник и быстро передал своему подельнику, а сам остался без улик. Краб рванулся было за усатым, который, увидев, что жертва кражи его заметила, быстро развернулся, намереваясь исчезнуть в толпе, но милиционеры преградили Крабу дорогу и оттолкнули обратно к киоску, возле которого скулил вор-карманник.

— Он бумажник мой украл! – попытался пояснить ситуацию Краб, пытаясь не упустить глазами усатого. – Вон этот вытащил и тому отдал!

Но милиционеры были непреклонны, один из них расстегнул кобуру и вытащил пистолет. Тем временем карманник, оставшийся без охраны рванул в сторону и задал стрекача. Краб хотел погнаться за ним, но получил такой сильный удар по горбу дубиной, что свалился в мусорную кучу, сваленных за киоском отходов торговли. Второй милиционер направил дуло пистолета на упавшего Краба и скомандовал:

— Встать и руки за голову!

Краб был законопослушным гражданином, к тому же шутить с вооруженными ментами, которые находились при исполнении ему не хотелось, поэтому он подчинился, встал на ноги и огляделся. Ни первого карманника, ни второго его подельника, укравших его бумажник, уже не было в зоне видимости. Милиционеры грубо развернули его лицом к киоску, ноги ударами раздвинули шире плеч и обыскали. Ничего не нашли.

— Документы быстро! – сердито приказал Крабу вооруженный пистолетом мент, тыкая оружием ему в живот. – Где они у тебя, в носках что ли?

— Я же сказал у меня документы вот тот южанин вытащил, которого я поймал, — пояснил Краб, — вместе с бумажником и деньгами…

— Документов нет, — понял милиционер и стал нехорошо улыбаться, — а рожа твоя мне напоминает одного рецидивиста, который в розыске находится за тройное убийство. Да ты еще к тому же и скинхед бритоголовый, напал на представителя южной республики. А у нас приказ по Москве от мэра таких как ты душить беспощадно. Что, фашистская рожа, азербайджанцы тебе не нравятся?

— Они деньги у меня вытащили, — повторил Краб, — в автобусе…

Но его как будто не слышали вовсе. Тот, что был с пистолетом сказал второму, чтобы он вызывал по рации машину и сообщил, что задержан опасный преступник, с рожей похожей на одну из ориентировок. Краб понимал, что если он сейчас без паспорта попадёт в милицию, то засядет там минимум на трое суток до выяснения личности, а при умелом подходе эти служаки могут дело состряпать об очередном налёте распоясавшихся скинхедов на мирно пасущихся на рынке азербайджанцев. Попал Краб из огня, да в полымя.

Приехал дочь спасать от тюрьмы и сам за решётку угодил!

Глава 3.

Следователь Кожедуб очень хотел на время расследования обстоятельств дела упечь Татьяну за решётку в следственный изолятор, но генеральный директор комбината «Сибцветмет» Фёдор Аркадьевич Сергеев не дал ему этого сделать, приказал ограничиться подпиской о невыезде. Он сказал, что из города никому всё равно никуда не деться, точно, как с подводной лодки, а на самолёт билетов ни Алмазу, ни Татьяне не продадут. А еще двоих подозреваемых в убийстве Зиновия Самуиловича – заведующего постановочной частью местного Дворца Культуры и монтировщика тоже сажать под стражу ни к чему, никуда они не денутся.

Из Дворца Культуры Татьяну и Алмаза привезли в гостиницу и приставили к их номерам постового милиционера. Алмаз хотел поговорить с Татьяной, стал набиваться в гости, но ей больше всего на свете в этот момент хотелось побыть одной, поэтому она захлопнула дверь своего номера перед носом Алмаза. Татьяна заперлась в номере и стала звонить в Североморск отцу. Мысли её путались, дозвониться было невозможно – то срывалось, то шли короткие гудки, отчего Татьяну охватывало отчаяние и когда ей всё-таки удалось пробиться в Мурманскую область и она услышала голос отца, то объяснить ему толком ничего не смогла, просто умоляла приехать, потому что одной ей было с возникшей проблемой не справиться. Связь неожиданно прервалась и Татьяна вспомнила, что не сказал отцу о том, что для того чтобы попасть в Вольфрамск нужен специальный допуск. Пыталась дозвониться еще раз, но ничего не получилось. И тогда она рухнула на кровать и горько заплакала.

Поплакала немного и решила, что хватит нюни распускать – нужно включать мозги и самой попытаться вспомнить и проанализировать всё, минуту за минутой, что произошло во Дворце Культуры. Понятно, что она сама не убивала Зиновия Самуиловича и не крала эти деньги. Но это было понятно только ей самой, для Кожедуба и остальных она была главной подозреваемой, убийцей застигнутой на месте преступления и ей, чтобы оправдаться, нужно было вспомнить какие-то факты, которые могли хоть впрямую, хоть косвенно указать на настоящего убийцу. Тем более, что список подозреваемых был не так уж велик – на сцене, кроме неё самой, присутствовали только — Алмаз, заведующий постановочной частью Дворца Культуры, пьяный монтировщик и Фёдор Аркадьевич Сергеев.

Татьяна не была докой в расследованиях убийств, но иногда почитывала женские детективные романы Дарьи Донцовой, оттого знала, что для любого преступления нужны побудительные мотивы, это было ясно даже не спецу. Мотивом этого убийства определённо стала большая денежная сумма, которая была в руках у Офиногенова и которую он пересчитывал, когда появился убийца. Для заведующего постановочной частью и монтировщика местного Дворца Культуры сто тысяч долларов – сумма просто гигантская. Они столько за всю жизнь не заработают, поэтому любой из них мог легко пойти на это дело и убить продюсера. А вот для Сергеева, тут Алмаз прав, эти деньги – сто тысяч долларов лишь капля в море его огромных капиталов, зачем преуспевающему богатому человеку мелочиться и подвергать себя риску?

А вот Алмаз...

Татьяна знала его давно, но с другой стороны и не знала вовсе. Они всё время были рядом, но никогда ни о чём серьёзно не говорили – так болтали, сплетничали, анекдоты рассказывали друг другу, но не более. Но кто он такой, что за человек – Татьяна вдруг поняла, что она этого не знала? На нём всегда была напялена маска доброжелательного, расположенного к тебе человека, он постоянно играл свою роль. И на сцене он такой и в жизни он такой, а какой он на самом деле – этого никто не знает. Что он скрывает за своим макияжем, за своими паричками, которые меняет каждый день? А ведь это именно он сказал Татьяне, мол, зайди к Офиногенову. Нет, если вспомнить дословно — он сказал, зайди к Зяме, тебя Зяма зовёт. А чего ему стоило до этого ударить Зиновия Самуиловича ножом в спину, выбросить деньги в окно своему сообщнику и спокойно пойти петь свою программу.

Нет, это дурь несусветная получается…

Какой у Алмаза в этом городе может быть сообщник? Хотя, почему она в этом так уверена, что у Алмаза в этом городе нет сообщника? Если хорошенько вспомнить Кожедуб сказал следующее – надо, мол, выяснить не бывало ли у вас с продюсером никаких склок? А ведь у Алмаза буквально на днях был с Офиногеновым конфликт. Алмаз отказывался на послезавтрашнем концерте выступать под открытым небом на стадионе на морозе. Он хотел исполнить всю программу под фонограмму, но Зиновий Самуилович, как человек старой закалки, настаивал, что только вживую. Тогда Алмаз и вовсе стал капризничать, кричал, что он голос потеряет. Зиновий Самуилович еще спросил его – как можно потерять то, чего нет? Алмаз сильно обиделся, выскочил, хлопнув дверью.

Татьяна не отказывалась петь вживую, потому что знала – работа есть работа. Вон на железной дороге оранжевые бабки в любую погоду забивают костыли за копейки, а Татьяне и Алмазу такие деньги платят, что грех капризничать. Татьяна и закалялась, и бегала по утрам, чтобы не болеть, а вот Алмаз, как Кожедуб точно подметил, проводил свободное время в джакузи.

Но всё-таки Алмаз мало похож на убийцу. И то, что они поссорились с Зямой – это скорее рабочий момент, чем повод нанести удар ножом в спину. Нет, скорее всего, убил Офиногенова всё-таки не Алмаз, а либо зав постановочной частью, либо его нетрезвый монтировщик. Или они оба в сговоре взяли и пришили бедного старого еврея. И тут Татьяну осенило. А что если убийца влез в окно? Открыл его с той стороны и влез? А что – ведь гримерка находится на первом этаже, убийца шёл мимо, увидел как Зиновий Самуилович считает деньги, открыл окно снаружи и….

И тут она вспомнила, что на окне гримёрки снаружи были металлические решётки. Просунуть руку, например, с пакетом денег в окно сквозь прутья решётки и передать их сообщнику можно, а вот влезть внутрь никак нельзя. Да еще и створку, которую она пыталась закрыть, вспомнила – не было на ней никаких ручек, чтобы можно было окно снаружи открыть. Есть только наружная ручка. Значит, всё-таки убийца кто-то из тех, кто был во время концерта на сцене.

И тут ей пришла в голову еще одна мысль. Алмаз сказал ей, что её продюсер зовёт к себе в гримёрку, но Зиновий Самуилович в это время был уже мёртв. Как он мог её звать? Нестыковочка получается. Значит, просто Алмаз хотел её подставить, вот и всё. Чтобы она вошла в гримёрку, а потом её застали на «месте преступления». А она, дура, еще за нож схватилась и окно всё своими отпечатками заляпала. Подыграла убийце.

Татьяна взяла свой мобильник и набрала номер Алмаза. В соседнем номере зазвучала мелодия одной из песен, сочиненных Алмазом. Он кроме своего творчества никогда ничего не слушал – ни классику, ни своих коллег и даже в телефоне были только его собственные мелодии установлены на всех звонящих. Жили Алмаз и Татьяна в соседних номерах. Он поднял трубку и Татьяна спросила его:

— Алмазик, а когда Зяма попросил меня зайти к нему, в какое время это было ты помнишь точно?

— Помню, — ответил Алмаз, — ты пела вторую или третью песню своей программы, а в это время Зиновий Самуилович вышел на сцену и сказал этому их генеральному директору Сергееву, что концерт запущен и пора, мол, рассчитаться по деньгам, Сергеев взял пакетик со стола и пошёл с ним в гримёрку.

— У него что сто тысяч лежало в пакетике на столе? – удивилась Татьяна.

— Да, — ответил Алмаз, — пакет был полупрозрачный. Еще монтировщик заглянул в этот пакет и говорит – ни фига себе денег какая куча. А завпост на него прикрикнул, что мол не лезь, куда не надо.

— Выходит, что и зав постановочной частью и монтировщик знали о существовании денег?

— Знали, они же их видели, — ответил Алмаз, — и вот когда Зяма и Сергеев уходили вдвоём в гримёрку, Зиновий Самуилович обернулся и сказал мне, чтобы я тебе передал, что он после твоего выступления он хочет тебя видеть, чтобы ты зашла к нему. Татьяна, ты наверное подозреваешь, что я убил старика Зяму, но я клянусь, я его не убивал.

— Да ничего я не подозреваю, я пытаюсь понять что же на самом деле произошло, — ответила Татьяна и спросила, — а долго Сергеев и Зяма были в гримёрке?

— Минут десять, — ответил он, — знаешь, я сам вспоминаю всё, что произошло и помню, что и завпост, и монтировщик, после того как вернулся Сергеев отлучались. У тебя же сорокаминутная программа? Вот и считай – ты начала петь, я загримировался и пришёл на сцену где-то через пятнадцать минут после начала твоего блока. По дороге я заглядывал к Офиногенову, он пил чай с коньяком, был еще жив. И сразу после моего прихода на сцену Сергеев и Зяма ушли в гримёрку. Там они пробыли десять-пятнадцать минут, то есть грубо говоря ещё полчаса прошло. У убийцы оставалось всего десять минут до того как ты обнаружила труп, чтобы зарезать Офиногенова и передать своему сообщнику наши деньги. Вспомни – Зяма успел вскрыть все пачки и пересчитать все деньги. Но деньги он быстро считает. Но я не помню за эти десять минут или раньше завпост и монтировщик уходили со сцены. Но всё равно, я думаю, что это кто-то из них убил нашего продюсера и забрал наши деньги. Это они, я уверен и об этом надо рассказать Кожедубу.

— Надо, — согласилась Татьяна, отключила трубку.

Посидела молча десять минут, вертя в руках телефон и добавила:

— Надо рассказать, да только вряд ли Кожедуб нас будет слушать. Все улики против меня, а ему почему-то так хочется упечь меня за решётку. И за что он меня так ненавидит?

— Потому что я принципиальный! – закричал дома точно в этот момент на свою жену Кожедуб. – За это меня Сергеев и уважает, и двигает по службе! Он мне на днях майора обещал! Для меня ведь не важно кто ты, на какой должности сидишь и кто твои родственники, и какие у тебя связи! А важно для меня только одно – преступил ты закон или нет! Если преступил, то сиди в зоне, будь ты хоть депутат, хоть сам президент. А не преступил, я сам за тебя грудью встану, но в обиду не дам!!! Это они там у себя в Москве привыкли, что всё им с рук сходит, демократы долбанные, всё купить, всё продать, а у нас такое не прокатит, потому что у нас перед законом все равны!!!

— Ты чай будешь пить? – устало спросила Кожедуба жена – женщина лет сорока, приятной и доброй наружности, снимая с плитки закипевший чайник.

— Чай не водка – много не выпьешь, — произнёс Кожедуб затасканную шутку, которую говорил всегда, когда жена предлагала ему чаю.

Но Кожедуб и водки много не пил, просто у него была такая присказка, которую он постоянно повторял, считая, что острит. Жена налила ему крепкого чаю, поставила перед ним его любимую кружку с надписью «Бди!!!», подаренную ему коллегами на сорокалетие и вазу с пряниками, а сама села напротив и произнесла тихим голосом:

— Всё равно я никак не могу поверить, что эта девочка Татьяна убила своего продюсера из-за денег. Ты её песни послушай, они светлые, в них надежда и радость…

— Буду я еще всякое дерьмо слушать! – отмахнулся Кожедуб. – Мне смотреть на неё противно, а еще слушать её! Ты мне сахар положила?

— Да…

— Шевелила?

Жена Кожедуба молча кивнула, что, мол, шевелила она сахар. В тысячный раз она слышала этот вопрос и в тысячный раз этот ответ на этот вопрос мужу давала. За окном свистел ветер, замерзший снег ударялся в окно с улицы, словно мотылёк, который из ночи летел на свет. А жена Кожедуба жила и никакого света в жизни не видела, кроме дочери, которая училась в Питере и уже три года не была дома, потому что билет на самолёт стоил дорого – итак на одно обучение и жизнь каждый месяц двести баксов вынь да положь, а самим еще как-то жить надо.

— Жируют там в Москве, «Мерседесы» покупают, на Кипр ездят на Рождество, — прихлебывая чай никак не мог успокоиться Кожедуб, — сто тысяч долларов за то, чтобы попрыгать по сцене час! За что им такие деньги платить? Почему им, а не нам? Ты вот, жена, в своей школе получаешь копейки, да еще по выходным репетиторством занимаешься, а они за раз – бац и срубили сто тысяч за просто так! Нет, я эту Татьяну посажу, не будь я капитан Кожедуб, не отвертится, потому что все улики против неё. Пусть вся эта московская тусовка испугается и забеспокоится, да узнает, что не вся страна еще куплена, что есть еще в России форпост законности и порядка!

— Это ты что ли форпост? – спросила жена, намывая в раковине посуду.

— А что? – выпрямился за столом с надкусанным пряником в руке Кожедуб. – Кто-то же должен начать в стране, наконец, порядок наводить, почему не я?

Жена Кожедуба обычно старалась с мужем не спорить. У мужа её всегда были наполеоновские планы, практически постоянно разбивавшиеся о суровую действительность окружающих реалий. И когда эти планы разбивались, а осколки их больно били Кожедуба по щекам, муж свирепел и начинал всех вокруг себя обвинять в кознях и закулисных играх. В эти моменты он становился домашним оратором и выступал с обличительными речами на кухне перед женой. Она молча слушала. И в противоположные по энергетическому заряду моменты, когда наполеоновские планы только лишь еще разрабатывались, Кожедуб тоже выступал на кухне перед женой, что сейчас и происходило.

— Вот я посажу эту певичку и в московских газетах обо мне напишут, мол, капитан Кожедуб из сибирского Вольфрамска расследовал дело и упрятал за решётку известную певицу!

— Ну и посадишь ты её, а московские адвокаты её выкупят, — резонно заметила жена, вытирая руки о выцветший фартук, — поклонники начнут письма писать в Верховный Суд, дело отправят на доследование и её оправдают.

— Что? – вскочил с места Кожедуб так, что даже кухонный табурет с грохотом упал на пол. – И ты туда же? На ноже, которым убили продюсера её отпечатки, это в протоколе зафиксировано. На раме окна её отпечатки. Папа её офицер морской пехоты, как она сама призналась, обучил дочь приёмам, так что нож в спину продюсеру эта рыжая бестия запросто могла воткнуть! Я сначала думал на этого «голубого» Алмаза, что это он вместе с ней убил продюсера, но потом понял – нет, кишка у него тонка чтобы пойти на убийство, а эта стерва чуть на меня драться не кинулась…

— А что Алмаз «голубой»? – удивленно произнесла жена Кожедуба. – А мне нравится как он поёт…

— Что он там поёт, пищит, как будто ему хвост прищемили, — отмахнулся Кожедуб, — его бы тоже посадить, чтобы его зеки под нары загнали, да показали ему кузькину мать, прицепиться не к чему. Но ничего, я эту Татьяну запрессую так, что она всех своих артистов за милую душу сдаст. Мне бы только эту Татьяну упечь в СИЗО к нашим местным зечкам. Они быстро её заставят во всём сознаться! Вот тогда я дело построю по всем правилам и Татьяне будет уже никак не отвертеться от того, что это она Офиногенова зарезала!

— А сверху тебе прикажут дело закрыть и ты закроешь, как миленький, — устало произнесла жена, — и никакие улики тебе не помогут. Ну посмотри на себя, тебе уже за сорок, полысел весь, а ты всё в капитанах ходишь, всё правду ищешь. А где она эта правда? С кем ты собрался бороться – с Москвой, с огромными деньгами? Раздавят ведь тебя, как муху, а дочери еще два года учиться, кто её кормить будет? О дочери хоть подумай!

И она вышла с кухни.

— Ах, так! – закричал ей вслед Кожедуб. – И ты туда же! Да я для вас всех не хороший, потому что принципиальный! Вот из-за таких как ты, у нас в стране и бардак, и разворовали всё! Потому что жалко вам всех! Потому что маньяка, который девочку пятилетнюю задушил не на центральной площади Вольфрамска расстреляли, чтобы неповадно было другим, а держат в отдельной камере, чтобы его, не дай бог, заключённые на ремни не порезали! Пацифисты хреновы, слюнтяи чёртовы, тьфу!

Кожедуб был раздосадован. Он хотел как лучше, чтобы всё правильно было, по закону, чтобы вор сидел, а честный гражданин жил в достатке, а получалось, что даже родная жена его не поддерживала и его действий не одобряла.

— Ничего-ничего, — утешал себя Кожедуб, кусая пряник, — я еще пробью свой пенальти, я еще покажу им свой классический хет-трик. Да-а, сильным всегда трудно, потому что они одиноки…

В дверь гостиничного номера Татьяны постучали, но дожидаться пока она крикнет: «Можно!» не стали, а сразу же повернули ручку и дверь стала открываться. Так поступать мог только хозяин и Татьяна не ошиблась, на пороге её номера появился Фёдор Аркадьевич Сергеев. На нем была длинная дубленка до пят и пушистая меховая шапка. Он молча прошёл в номер Татьяны и присел на стул за столом. Сразу же за ним в номере Тани появился и Алмаз. Сергеев поманил его пальцем и тем же пальцем указал ему сесть на соседний стул.

— Ну что, ребята, — начал говорить им, буравя то Татьяну, то Алмаза тяжелым начальственным взглядом, — как бы то ни было, а послезавтра нам с вами придётся выступить на сцене перед народом…

— А вы не считаете это бестактным, что мы с Татьяной будем прыгать на сцене в то время как наш продюсер находится в морге, — перебил генерального директора Алмаз, — дань памяти ему не позволяет нам в такой трагический день выходить на сцену и кривляться!

— А я считаю, что выступить нужно, — сказал Сергеев, — у меня двадцать тысяч человек народу соберется на стадионе. Это как минимум будет такое число, а может быть и больше. И им, работягам, которые пахали весь год, нужен праздник, который я им обещал. Так что отложите свою скорбь на час-полтора и отработайте как положено.

— Хорошо, — вскочил с места Алмаз, — тогда давайте от нашей скорби перейдём к другому вопросу. Мы обычно получаем деньги за наши выступления. И я хочу задать резонный вопрос – где наши деньги, где гонорар за вчерашнее выступление и за послезавтрашнее?

Обычно трусоватый Алмаз напрочь терял свою трусость когда разговор касался денег, которые должны были ему заплатить и не заплатили. И конечно же абсолютно не скорбь по убиенному Офиногенову заставляла отказываться его от завтрашнего концерта – он просто не хотел и не желал работать бесплатно. Свои заработанные баксы он вырвал бы даже из пасти динозавра Юрского периода, а что уж было говорить про генерального директора комбината «Сибцветмет», который отдаленно хоть и напоминал какого-нибудь питекантропа, но был всё-таки цивилизованным гомо-сапиенс. Поэтому Алмаз и не трусил вовсе. Фёдор Аркадьевич нахмурился. Очевидно он не привык, что подданные с ним разговаривали в таком резком тоне и требовали у него каких-то выплат. Но Татьяна и Алмаз не были подданными его «королевства», поэтому он помолчал минуту, а потом сказал:

— Вы же знаете, что ваши деньги похитил убийца Офиногенова. Милиция сейчас ищет его сообщника и деньги, которые он украл.

— Это не наши проблемы! – сказал Алмаз. – Нам вынь да положь наш гонорар, тогда мы будем согласны выступить хоть на Северном полюсе, а за бесплатно пусть трактор работает, он железный! Верно, Татьяна?

Она кивнула. Да, понятно – деньги пропали, народ ждет развлечений, но и они с Алмазом не благотворительный фонд, никто за бесплатно работать не будет.

— Ну хорошо, — негромко произнёс Фёдор Аркадьевич, полез в обширный карман своей дублёнки, достал оттуда четыре пачки стодолларовых банкнот и бросил их на стол. – Вот пока что вам сорок тысяч аванса, это мои личные деньги, остальные я отдам вам прямо перед завтрашним концертом. Мне нужно вытащить деньги из оборота, а это не так легко сделать. Я просто не хочу, чтобы у моих работяг, которым и так не сладко живётся в наших северных условиях завтрашний праздник сорвался. Надеюсь мы с вами теперь обо всём договорились?

Алмаз подскочил к столу, схватил с него одну из пачек, быстро пересчитал, довольно улыбнулся и утвердительно кивнул. Сергеев перевёл взгляд на Татьяну, она тоже кивнула. Фёдор Аркадьевич был ей симпатичен – заботится о своих работягах, как папаша. Недаром же его папой и кличут. От Сергеева веяло какой-то древней русской силой былинных богатырей — больших, могучих и добрых. Недаром же он даже был похож на Илью Муромца. Из своего кармана готов заплатить лишь бы не испортить праздник людям, которые на него работают.

— А можно убрать от наших номеров милиционера? – попросила Татьяна. – Зачем он нас стережёт? Куда мы сбежим из вашего города?

— Милиционер поставлен для вашей же безопасности, — ответил Фёдор Аркадьевич, вставая со стула, — он вас не стережёт, а охраняет. Чтобы никто лишний к вам не зашёл и денег, которые я вам сейчас отдал не украли.

— Нет, пусть мент стоит, мне так спокойнее! – замахал руками Алмаз.

У порога номера Сергеев повернулся, посмотрел на Татьяну и сказал:

— Я обещаю, что всё будет по честному. Я тебя, Татьяна, в обиду не дам. Да, твои отпечатки на ноже и на раме. Всё это работает против тебя. Но будем с этим разбираться, будем расследовать, я лично буду курировать это дело и работу Кожедуба. Если будет самоуправствовать, напрямую жалуйся прямо мне. Если есть какие-то пожелания, то говорите мне сейчас.

— Я отцу своему позвонила, попросила его приехать ко мне, — сказала Татьяна, — он у меня офицер морской пехоты, служит в Мурманской области. Я его позвала, но забыла ему сказать о том, что для посещения Вольфрамска нужен допуск. Если он появится, поможете ему уладить формальности, чтобы его пропустили в аэропорту?

— Как фамилия его? – спросил Сергеев.

— Крабецкий Алексей Никитович, — ответила Татьяна, — год рождения у него…

— Год рождения мне знать не обязательно, — перебил её Фёдор Сергеевич, — достаточно имени и фамилии. Я распоряжусь, а вы уж меня, пожалуйста, не подведите насчет концерта.

Сказав это генеральный директор попрощался и вышел в коридор. Алмаз, спешно забрав свою долю и не сказав ни слова тоже покинул номер, а Татьяна взяла свою часть гонорара и сунула две пачки себе под подушку. Ну что теперь – лежать и ждать, когда после послезавтрашнего концерта к ней подойдет Кожедуб и нацепит ей на руки наручники? Если бы был отец, он бы смог помочь, он бы вышел в город, нашёл бы завпоста и монтировщика сцены Дворца Культуры, прижал бы их обоих к стенке и узнал бы у него кто убил Офиногенова и кто забрал деньги. Кожедуб разбираться не будет – её отпечатки на ноже, на раме – по всем уликам она и есть убийца.

Но всё же пока её отца здесь нет, не сидеть же и не ждать милостей от судьбы, нужно самой выйти в город и попробовать во всем разобраться, провести своё независимое расследование. Татьяна накинула на плечи шубку, одела сапоги и вышла в коридор. Она сама еще не знала куда она пойдет и как будет искать кого-то, но бездействовать и ждать когда тебя упрячут за решётку за то, чего ты не делала – это было ни в её правилах. Но едва она вышла из номера и стала запирать двери, к ней подошёл милиционер, которого приставили к ним с Алмазом для охраны.

— Вы куда? – поинтересовался он.

— Погулять, — ответила Татьяна, запирая дверь.

— Не положено, — строго ответил милиционер, — мне приказали вас не выпускать никуда для вашей же безопасности.

— Это почему еще, а может быть, я хочу сходить в ресторан пообедать? – с вызовом спросила Татьяна. – Где у вас тут ресторан?

— Внизу, — ответил постовой, — вы можете заказать что угодно из ресторана, вам принесут, но выходить вам из номера не велено. Так распорядился Фёдор Аркадьевич, так что, извините пожалуйста, но зайдите обратно в номер.

— Я что под арестом? – возмущенно спросила Татьяна.

Милиционер пожал плечами. Ни в его компетенции было отвечать на подобные вопросы. Татьяна заскочила в свой номер и с силой хлопнула дверью, а потом прямо в шубке и в сапогах рухнула на кровать. Не прошло и минуты как в двери раздался стук и на пороге появилась официантка из ресторана – примерно ровесница Татьяны, девушка с приятным открытым лицом и огромными голубыми глазами. На ней была одета синенькая юбочка, белая блузочка и беленький кружевной передничек. Татьяна обратила внимание на её волосы – ярко рыжие, точно такие же как у неё самой. Только у Татьяны это был натуральный цвет, а вот у официантки явно крашенный.

— Ой, Татьяна, я вас обожаю, я даже волосы под вас покрасила! – выпалила девушка прямо с порога. – Я ваши песни день и ночь слушаю, а когда узнала, что вы хотите ужин заказать, напросилась у шеф-повара чтобы он меня к вам сюда отправил!

Татьяна пребывала в дурном расположении духа, но для себя решила давно, что никогда не будет вымещать своё нехорошее настроение на поклонниках и поклонницах. Поэтому она присела на кровати, опустила обутые ноги на пол, внимательно посмотрела на девушку и сказала:

— А я ужина не заказывала, я и есть-то не хочу…

— Да… — расстроилась рыжеволосая. – А я так хотела вас обслужить… ну, извините тогда…

Она взялась за ручку двери.

— Погоди, — окликнула её Татьяна, — тебя как звать?

— Катюша Маслова, как в книге, — ответила официантка.

— Катюша, а у тебя второй комплект вот такой же точно официантской одежды есть? – спросила Татьяна.

— Есть, а вам зачем? – удивилась официантка.

Татьяна подмигнула ей, вскочила с кровати, подбежала к официантке, обняла её за плечи и прошептала ей что-то на ухо. Катюша Маслова выслушала то, что сказала ей Татьяна, пожала плечами, с обожанием взглянула на Татьяну, которую видела раньше только на телеэкране и выскочила из номера.

Глава 4.

Задержанному милиционерами Крабу, который стоял возле метро «Речной вокзал» на виду у всех прохожих лицом к киоску и с руками сцепленными на затылке, нужно было как-то договариваться со стражами закона чтобы разойтись с ними полюбовно. Уже не до украденного бумажника ему было – самому бы уйти подобру-поздорову.

— Мужики, — обратился к ним Краб, — отпустите меня, а? Я с Севера приехал, ехал из аэропорта, у меня южане кошелек украли, я вообще без копейки остался. Какой вам от меня прок?

— А ну заткнись! – приказал тот, что был с пистолетом. – От таких как ты нелегалов в Москве и жить неспокойно. Понаехали тут, блин, лимита голозадая, шестьдесят процентов правонарушений от вас, нелегалов. Петрович, — обратился он к напарнику, — ты его постереги пока тут, а я пойду патрульную машину встречу.

И он ушёл, остался один напарник Петрович, который ткнул дубиной Краба в спину и сказал:

— Давай, мужик, вали отсюда, пока старшой ушёл, а то он у нас дотошный – точно сядешь на нары. Я и сам этих «чёрных» недолюбливаю. Беги в метро и больше тут не появляйся.

Краб обернулся и посмотрел на мента, который, поигрывая дубиной, глядел в сторону.

— А ты как же, служивый, влетит же тебе? – спросил он.

— Ладно, вали уже, пока отпускаю, — милиционер еще больше отвернулся и махнул дубиной, — я выкручусь…

— Спасибо тебе, браток, — сказал ему Краб и быстрым шагом пошагал вдоль киосков к метро.

Слава богу, десятка на метро у него в кармане завалялась в форме мелких монет. До своего товарища Сквозняка он добрался уже через час, а когда после взаимных приветствий рассказал эту историю своему старому товарищу, тот захохотал во всё горло на весь свой собственный маленький ресторанчик, в котором они вдвоем сидели за уютным столиком вип-зала и стал в азарте ладонями стучать по столу. Официант сразу же подбежал, подумав, что это зовут его, но Сквозняк выгнал официанта и по дружески хлопнул Краба по плечу.

— Развели тебя, кореш, как пацана, — сказал он, — эти менты, которые тебя повязали наверняка карманников крышуют, получают долю со всех их воровских дел, ты понял?

— Менты карманников крышуют? – не понял Краб. – Они же их должны ловить и сажать? Что у вас тут за беспредел творится?

— Это не у нас беспредел, — ответил Сквозняк, — это по всей стране беспредел. Что говорить, Краб, ведь даже я и сам теперь под ментами хожу. Кончились наши золотые девяностые, когда мы ментов гоняли, как шавок облезлых. Окрепли теперь легавые, заматерели, сами теперь везде «крыша». Хотя по большому счёту мало что изменилось – те, кто в девяностых начинал с рэкета, теперь в высокие кресла перелезли и уже страной управляют, а менты у них на поводке.

— А ты чего не перелез? – поинтересовался Краб.

— Высоко залезешь – больно падать будет, — ответил Сквозняк. – Я на своём-то месте сижу, как на вулкане. Того и гляди молодые да ловкие пулю в лоб пустят. Иногда, знаешь, Краб, бросил всё на фиг к чёрту, да уехал куда-нибудь далеко в Аргентину, завел бы там ферму и стал бы мирно пасти свиней и козлов. Даже профиль работы мне менять не придётся, ведь я всю жизнь этим и занимался — пас «свиней» и «козлов» всяких.

Краб заметил, что его друг по отсидке приобрёл со времени их последней встречи более импозантный вид, заматерел и значительно обогатил словарный запас, но всё равно, когда разговаривал на уголовные темы, то непроизвольно начинал употреблять тюремный жаргон. И наколки свои зоновские на пальцах старается скрыть под золотыми перстнями. Не модно видимо стало быть бандитом в Москве.

— Так что ж теперь с документами моими и деньгами делать? – спросил Краб. – Я же теперь бомж, меня ж теперь не только в самолёт не пустят, но любой мент задержит и в кутузку посадит.

— Аккуратней надо быть в общественном транспорте. Ты свой лопатник, полный «капусты» засветил, когда билет в автобусе брал, вот щипачи его у тебя и сдернули, — ответил Сквозняк. – Жизнь, она так построена, что лохов постоянно учит как жить, чтобы рот не разевать. Слушай, а чего тебе в Вольфрамске нужно, ты мне не рассказал?

Краб пересказал Сквозняку то, что успела сообщить Татьяна, когда звонила ему.

— Тухлое дело, — понятливо покачал головой Сквозняк, когда Краб закончил говорить, — если дочка твоя пальчиков везде наоставляла, то следак её просто так не выпустит. Попала девчонка в нехорошую историю. А я тут её часто по телеку вижу. Хотел даже пару раз сходить на концерт, да некогда всё. А в клубах как-то не попадаю на её выступления. Да и не ходок я стал теперь по клубам – свой ресторан есть, в нем и сижу. Ладно, с Татьяной решим после. Давай сначала с тобой разберемся, ты уж нас теперь человек без паспорта и личных сбережений. Попробую я тебе помочь, сейчас позвоню своим ментам, они свяжутся с теми, что на «Речном вокзале» промышляют. Авось что и удастся сделать. Хоть паспорт вернуть и то хорошо…

— А деньги?

— Про деньги можешь забыть, — ответил Сквозняк, — тут тебе не Североморск твой провинциальный, а столица. Прощелкал клювом, теперь не на кого обижаться, только на себя. Можешь заказать себе чего хочешь пожрать за счёт заведения. Небось голодный с дороги. Эй, официант, дуй сюда, обслужи моего кореша по высшему классу. А я пока пойду позвоню.

Сквозняк повернулся и вышел из кабинки, подозванный им официант принёс меню в тяжелой красной папке. Краб и правда изголодался – он же полдня ничего не ел и только сейчас об этом вспомнил. Краб посмотрел на блюда – мясо по-гусарски, шашлык из осетра, шейка свиная в винном соусе, а потом глянул на цены и опять его передёрнуло. Ну никак он не мог привыкнуть к этим московским ресторанным ценам.

— Мне бы чего попроще, — сказал он, захлопывая меню и протягивая его обратно, — картошки отварной или просто гречки.

— Из картошки только фри, а гречки не держим, — холодно ответил официант.

— Ну давай хоть три картошки, раз у вас запаса нет, — сказал Краб, — мне хватит…

Вернулся Сквозняк, услышал конец разговора официанта и своего старого кореша, хохотнул, цыкнул на официанта, чтобы он проваливал, а потом сказал Крабу:

— Ужин, братуха, придётся отложить. Глянь-ка на своих золотых, сколько там времени натикало?

Краб глянул на свои «Командирские» с компасом и показал время Сквозняку. Он подаренными часами гордился и хотел, чтобы друган заметил гравировку от командования. Но тот на часы внимания не обратил, а заторопился:

— О, блин, времени-то уже. Срочно нам с тобой надо сейчас лететь на «Речной вокзал». Я с братвой твой вопрос перетёр, они там сейчас этим делом занимаются. А мы с тобой как дела сделаем так и наедимся от пуза и водки выпьем.

Краб был согласен поголодать – лишь бы паспорт только обратно в свой карман вернуть. Он встал из-за стола и напялил на голову свою меховую кроличью шапку. Сквозняк поморщился, увидев головной убор Краба и посоветовал:

— Ты шапку эту сними, ладно? Мы ж в машине поедем, у меня там тепло.

Паспорт удалось вернуть, но состояние его было удручающим – страницы порваны и заляпаны грязью, документ был помят, словно его куда-то хотели запихать или уже запихивали. Краб, получив назад свой паспорт в таком печальном состоянии в кабинете начальника того районного отделения милиции, где его обокрали, стал возмущаться и требовать расследования обстоятельств кражи из его кармана денег и документов, но Сквозняк извинившись перед насупившимся майором с лицом, похожим на сиську, подхватил Краба подмышки и вытащил наружу из отделения милиции. На улице усадил в свою машину – новенький «Мерседес» и прикрикнул на него.

— Ты что, блин, делаешь-то? – Сквозняк был сильно рассержен. – Ты знаешь каких трудов мне стоило добиться того, чтобы нам хоть паспорт твой вернули? Люди авторитетные за нас с тобой походатайствовали, а ты вместо благодарности на майора еще и наезжать стал!

— Да ты видел этого майора? — бушевал Краб. — Разожрал себе рожу на взятках в дверь не проходит! Ты ему еще конверт сунул — за что? А я так полагаю, что его прямая обязанность была после моих слов о том как всё на самом деле было, своих подчинённых за шиворот схватить и на расследование обстоятельств дела отправить!

— Не шуми, — ответил Сквозняк, заводя машину, — сам меня всегда учил не пороть горячку. Вот представь себе, что ты фермер и твои коровы, которые тебя кормят, молоко там, масло дают, творожок, случайно зашли к твоему соседу, который капусту и свёклу выращивает, пощипать травы. Зашли, потоптали его посевы, пожрали капусту и свеклу. И сосед, само собой, прибежал к тебе с требованием, чтобы ты своих коров всех зарезал, чтобы они ему его грядки не топтали. Что ты ему скажешь?

— Пошлю его подальше, — ответил Краб, — пусть забор ставит, чтобы мои коровы к нему на огород не заходили…

— Вот то-то и оно, — воскликнул Сквозняк, — тут точно такая же ситуация. Коровы – это те карманники, которые тебя обчистили, те менты, которые тебя задержали – это доярки, майор, который тебе паспорт вернул – это хозяин коров, а ты, Краб – это сосед, у которого капусту со свеклой эти самые коровы пожрали. Если ты сам не смог свой карман охранять, лоханулся, так нечего теперь кулаками махать. Понимаешь, карманники на этой линии всегда будут, от этого никуда не денешься, потому что люди едут в аэропорт и из него с деньгами, поэтому воров на этот маршрут, как мух на варенье тянет. И для ментов лучше, если на этой линии их люди работать будут. Они и выручкой поделятся и чужих, пришлых, если надо ментам сдадут. Вот такие дела, братуха. Закон каменных джунглей, а что ты хотел?

— Да ничего я не хотел, — впав в уныние, ответил Краб, — я просто думаю как мне теперь быть? Паспорт в состоянии негодном, с таким меня в самолёт не пустят даже если я допуск достану, хотя откуда мне взять допуск, если денег у меня нет ни копейки. А Татьяна ждёт меня в Вольфрамске.

— Да, ситуация и правда хреновая, — согласился Сквозняк, — я бы на твоём месте застрелился. Хочешь дам тебе пистолет?

— Сам стреляйся, — ответил Краб, — а я постараюсь еще пожить.

— С бабками проблему решим, — пообещал Сквозняк, — вытащу часть из оборота и тебе, как старому корешу, ссужу на время под небольшие проценты. Но ты не думай, что ты обойдешься только деньгами на билет до Вольфрамска и обратно. Тебе придется в Вольфрамске местных ментов «подмазать», дать взятки кому надо, а здесь в Москве хорошего адвоката нанять, чтобы вытащить твою Татьяну из тюряги. Но этот адвокат берет очень и очень много, зато результат стопроцентный.

— Но она-то не убивала этого продюсера!– ответил Краб. – Зачем ей такой дорогой адвокат?

— Ты просто как будто вчера родился, — покачал головой Сквозняк, — у нас в стране был бы человек, а статья для него всегда найдётся. Если уж на неё пало подозрение, то выкрутиться ей из-под обвинения будет нелегко.

— Ты забыл, что я не нефтью торгую, а Родине служу, — хмуро сказал Краб. — Нет у меня столько денег, чтобы потом тебе долги отдать.

— У тебя нет столько денег, а у твоей Татьяны есть, — ответил Сквозняк, — джип у неё «Лексус», насколько я знаю, читал в газете, квартира хорошая в пределах Садового кольца, да и счёт пухлый наверняка есть в банке. Так что не бедствует она, это точно. И меня пойми правильно — я ж тоже не за просто так тебе помогаю, я заработать толику малую на этом хочу. Я ж время своё трачу, связи использую, а тут, Краб, в Москве всё денег стоит.

— Помешались вы в своей Москве на деньгах, — ответил Краб, — за деньгами людей не видите…

— Что правда, то правда, — согласился Сквозняк, — а как жить, Краб? Сложно стало зарабатывать последнее время в Москве, не так как в девяностых, когда бабло под ногами валялось – только подбирай. Кончились лёгкие деньги, люди стали деньги считать, за копейку удавятся, башку нужно прикладывать постоянно, чтобы выжить.

Краб ничего не ответил, подумал, что может быть, Сквозняк по-своему и прав. По уму разобраться – Сквозняку-то зачем все эти проблемы Краба разгребать, как будто у него своих проблем нет. Когда сидел Краб у него в ресторане, слышал как он на администратора ругался, мол, прибыли нет, где, мол, прибыль, одни убытки. А администратор плечами пожимает, мол, не знаю я где эта прибыль ходит – к нам не заходила, может быть, в соседнем ресторане обитает? Вот Сквозняк он только что майору взятку за Краба, свои деньги отдал, а с какого рожна ему за него платить свои личные кровные деньги, которые он зарабатывает?

Краб поинтересовался сколько Сквозняк за него заплатил майору, но тот махнул рукой, мол, ладно, разберёмся потом. Но Крабу уже не хотелось потом разбираться, раз Сквозняк промолвил, что всё денег стоит, надо всё до конца выяснить, что сколько стоит, а то вдруг потом Сквозняк ему в счёт включит и проезд в своей машине до станции «Речной вокзал» и обед в собственном ресторане?

— Ты не утрируй понятия, — сказал Сквозняк, — обед в моём ресторане, ночлег у меня в доме, поездки в моей машине для тебя всё бесплатно. А вот те деньги, которые я тебе в долг дам на билеты и на взятки в Вольфрамске, вернёшь с процентами, потому что я эти деньги из оборота своей фирмы вытащу, они пока будут у тебя на руках работать на меня не будут и я кое-какие деньги потеряю.

Краб в ответ сказал, что ясно всё – он же не маленький. Дружба дружбой, а деньги деньгами. Чтобы дружбу не сломать, нужно денежки считать. И по возможности сразу считать, а то потом начнутся взаимные упрёки, подозрения, что ты больше вложил в дело, чем твой друг. Лучше уж и правда сразу же всё записать, чтобы ничего не позабыть. Первой записью Краба в долговой листок Сквозняку были триста баксов, которые Сквозняк сунул в качестве взятки майору-сиське.

— За триста баксов у нас офицеры месяц на севере служат, — хмуро сказал Краб, выводя на листочке тройку и ноли, — и не в кабинете сидят, штаны протирают, а на холоде с оружием в руках…

— Ну что ты сравниваешь, — ответил Сквозняк, подруливая к своему ресторану, — тут же Москва, столица! Жизнь дорогая, оттого и взятки в три раза больше.

Оставив «Мерседес» возле крыльца ресторана, Сквозняк и Краб вышли из него и зашли внутрь. Сразу же у входа их встретила женщина-администратор, которую накануне Сквозняк ругал за отсутствие выручки, с заплаканными глазами и дрожащими от волнения руками, в которых она теребила мокрый платок. Без слов было понятно, что случилось что-то нехорошее. Краб аккуратно взял женщину за плечи и попросил успокоиться, а потом рассказать что случилось. Они вместе прошли в кабинет Сквозняка, который располагался на втором этаже над рестораном и представлял собой небольшую комнату с арчатыми сводами, стоящим на столе компьютером, а по углам стояли шкаф, сейф и два кожаных дивана. Сквозняк усадил её на стул перед столом, налил ей в стакан минеральной воды из бутылки, которую вытащил из упаковки стоящей на полу возле стола. Она выпила судорожными глотками, стуча стаканом по зубам, потом поставила стакан на стол, всхлипнула и произнесла, испуганно косясь на усевшегося за стол Сквозняка:

— Они пришли, на вид такие приличные, как какие-нибудь два дипломата. Заказали самые дорогие блюда. Я обрадовалась, что наконец-то к нам порядочные клиенты стали ходить. Мы их обслужили по высшему классу…

— И что, они не заплатили что ли? – хмуро поинтересовался Сквозняк. – Сбежали с куском бефстроганова в зубах?

— Нет, они не сбежали, они стали расплачиваться, но сказали, что у них нет русских денег, а только доллары, — продолжила администраторша, — я сначала не хотела брать у них доллары, потому что кассового чека не могла им дать, а они сказали, что кассового чека им не надо и сдачи не надо, и я согласила-а-ась…

Последнее слово администраторша не произнесла, а провыла, как волк воет на луну. Сквозняк сжал кулаки, а брови его сошлись у переносицы. Он сразу же всё понял – это была подстава, очередная проверка, которая кончится для него большой взяткой.

— Сгною, сука, — прошипел он, — на большие чаевые позарилась, а меня подставила. Откуда они были? Из ментовки? Откуда?

— Из ОБЭПа, — прошептала администраторша, вжимаясь в стул, — они сказали, что завтра в десять утра заявятся с проверкой, чтобы я вам передала, чтобы все бухгалтерские документы за последние три месяца были подготовлены и все документы на аппаратуру и компьютеры были в порядке. Они тут бушевали, кричали, что разорят ресторан, а вас живьём закопают. Ещё официанта Васю они ударили поддых. А за то, что съели они вообще не заплатили.

— Пошла вон отсюда! – прикрикнул на администраторшу в конец рассерженный Сквозняк.

Она пулей вылетела в двери, захлопнув её, и огласила коридор безудержными рыданиями.

— Уволишь теперь её за этот прокол? – спросил Краб.

Ему было жалко женщину. Откуда ей было знать, что мирно ужинавшие в ресторане мужчины не простые клиенты, а сотрудники отдела по борьбе с экономическими преступлениями?

— Глупо овцу винить в том, что волки жрать захотели, — резонно заметил Сквозняк, — давно я их ждал, да не думал, что они сегодня заявятся.

— А чего тебе бояться, — предположил Краб, — бизнес у тебя легальный, крыша ты сам говорил ментовская, подготовишь документы и отчитаешься.

Сквозняк посмотрел на Краба, как Папа Римский на Свидетеля Иеговы, приставшего к нему на улице с брошюркой изучения Библии, и пояснил, что в сложившихся в стране условиях работать легально – чистое самоубийство и прямой путь к разорению. Потом Сквозняк добавил, что все, кто занимается бизнесом, как могут, укрываются от грабительских налогов, потому что если все налоги платить, то тогда нечем будет заплатить «упырям» из той же милиции, СЭС, пожарников и прочих контролирующих инстанций. А уж для развития бизнеса и для своего питания вовсе тогда денег не останется. Поэтому бухгалтерия в нормальных фирмах не двойная, а даже тройная, и если во всём мире существует только «чёрный» нал, то в России вертится и «чёрный» безнал. Краб слушал всё это и слишком понимал о чём вообще идет речь – в делах предпринимательства он был не слишком силён. Вот если бы ему задали вопрос по Уставу караульной службы, тогда бы он ответил без запинки.

— В натуре, какие налоги я должен платить этому государству? – сердито вопрошал Сквозняк, ходя по своему кабинету из угла в угол. – Десять лет назад в конце этой долбаной перестройки наше государство дало нашему народу полный развод, как жена мужу. Государство нам сказало – живите вы все как хотите, выкарабкивайтесь из дерьма сами, я больше за вас ответственности ни несу. Развод-то народу государство дало, а вот до сих пор требует супружеской верности да алиментов на своё содержание. А не пошло б это государство на хрен мелкими шажками! Я от него ничего не видел, кроме зоны, да постоянного желания ободрать меня, как липку!

Сквозняк так разошёлся в своём выступлении, что забыл о низких потолках и с ходу врезался в арку лбом. Раздался звон, Сквозняк схватился за лоб и стал с силой его тереть.

— У тебя же крыша есть ментовская, ты говорил, — напомнил Краб.

— Против ОБЭПа мои менты не пойдут – у них разные сферы деятельности, — пояснил Сквозняк, — вот если бы из соседнего района менты захотели бы меня «доить» или какие залётный кавказцы, то тогда бы этот вопрос бы решился просто, мои бы подъехали, разобрались. Но эти парни из ОБЭПа высоко летают, моим ментам их не достать. Хрен знает чего они хотят, может быть, это место для кого другого приглянулось, а меня отсюда выжить хотят. Ведь если захотят утопить — утопят, как два пальца об асфальт. Чёрт занёс этих козлов в мой ресторан. Что других ресторанов в округе мало? Бля, правда уехать что ли в Аргентину на ранчо, скотоводством заняться?

Краб не знал что и сказать товарищу. Видел он у себя в Североморске по телевизору как в Москве взяточникам в погонах руки крутят, да сам понимал, что когда одного взяточника с места ссаживают – это просто для другого место освобождают. Да и заяви на рэкетиров в погонах наверх по инстанции Сквозняк, кто с ним потом работать будет, ведь рука руку моет. Сегодня ты заявил, а завтра тебя проверками замучат, так не то что в Аргентину – на Северный полюс сбежишь.

Краб понимал — у Сквозняка возникли проблемы, а тут еще он со своими неурядицами торчит. Если бы какие бандиты из сопредельной группировки наехали на Сквозняка и нужно было бы с автоматом в руках принять участие в разборках, Краб бы за старого товарища в бойню полез. А в этом случае чем помочь – он и не знал даже.

— Не просто так они ко мне пришли, — продолжил Сквозняк, — никак не забудут нашей «синей» блатной братии менты, что когда-то они у нас по струнке ходили, что когда-то начальник милиции вставал, когда я к нему в кабинет заскакивал. Поэтому и давят теперь «легавые», как могут, воров в законе и меня той же метлой, хотя я после последней отсидки вообще решил больше в криминал не ввязываться, жить тихо, организовать пару предприятий и спокойно зарабатывать свои деньги. У меня же кроме этого ресторана в подвале в подмосковном городишке Климовске вьетнамцы «итальянскую» одежду шьют для рынка «Динамо» на Станколите. Вот это-то ментам и не нравится, им надо, чтобы я оставался «положенцем» — авторитетом и у них, как шавка на поводке бегал. Ладно, Краб, утро вечера мудренее, разберёмся. А теперь давай-ка мы с тобой поужинаем по-царски осетриной на вертеле я тебя угощу!

Глава 5.

Вольфрамовский милиционер, которого лично Фёдор Аркадьевич Сергеев поставил в гостинице следить, чтобы Татьяна и Алмаз не покидали своих номеров был углублен в чтение нового детектива Владимира Колычева и даже редкое хождение туда-сюда по коридору проживающих и обслуживающего персонала его раздражало, отвлекая от захватывающего сюжета. Номера, которые занимали приезжие «звёзды» были расположены как раз напротив фойе с удобными диванами, расположившись на одном из которых милиционер читал книгу, изредка поднимая глаза на проходящих по коридору людей. В номер Татьяны прошла официантка, которую вызвал милиционер, когда узнал, что Татьяна хотела пойти в ресторан. В руках официантки был большой поднос, накрытый белой салфеткой. Милиционер проследил как официантка зашла в номер, перелистнул страницу книги и углубился в чтение следующей главы.

Минут через пять официантка вышла из номера Татьяны, постовой скосил на неё глаза, увидел её стройные ножки в черных колготках, но его в данный момент больше интересовало чтение, чем дамские прелести. Он принял более удобную позу на диване, повернувшись к свету и стал читать дальше. Еще через пять минут дверь номера Татьяны опять приоткрылась, милиционер услышал это, повернул голову и увидел официантку, которая опять выходила из номера.

— Эй, ты, как тебя! – окликнул её милиционер. – Ты ж, кажись, уже выходила, а?

— Я выходила и снова заходила, — ответила официантка. — Вилки забыла принести клиентке, пришлось возвращаться.

— А я не видел что ты приходила после того, как выходила, — наморщив лоб, сказал милиционер.

— А ты бы спал на посту побольше, — язвительно ответила официантка, — вот расскажу начальству твоему, что ты вместо того, чтобы за номерами смотреть книжку весь вечер читаешь.

— Ну, ладно-ладно тебе, — прикрикнул на неё милиционер, — умная мне тут тоже нашлась. Иди уже в свой ресторан!

Угрозы официантки он испугался. Знал ведь, что начальник милиции ежедневно обедает в ресторане, что этой пигалице стоит подойти к нему и пожаловаться на него. Официантки эти, секретарши всегда на короткой ноге с начальством и решают порой больше, чем зам начальника. Официантка повесила на дверь Татьяниного номера табличку с надписью: «Не беспокоить», а потом снова обратилась к постовому:

— Эй, ты «недремлющий страж ворот», Татьяна просила, чтобы никто к ней не заходил и не стучался. Она покушает и будет спать.

— Я тут не швейцаром работаю, — сумрачно напомнил милиционер, не отвлекаясь от книги, — я на посту сторожу.

— Ну и фиг с тобой, сторожи, — ответила официантка, развернулась на высоких каблуках и пошла по коридору к лифту.

Если бы милиционер был внимательнее и смотрел бы не под юбку официантке, а на ноги, то он бы заметил, что первый раз у неё был каблук гораздо более низкий.

Официантка спустилась на два этажа и зашла в туалет, который был расположен при входе в ресторан. Одна из кабинок в дамской комнате была открыта, другая закрыта. Официантка огляделась и негромко спросила:

— Татьяна, вы здесь?

— Здесь-здесь, — ответила Татьяна, выглядывая из кабинки, — всё тихо, милиционер ничего не заметил?

На Татьяне была одета форма официантки местного ресторана.

— Придрался ко мне, но я отмазалась, сказала, что это он на посту спит и ничего не видит, — ответила официантка, — так что вы можете ничего не опасаться.

— Катюш, давай договоримся разговаривать на «ты», — предложила Татьяна, — мы ж с тобой не на заседании палаты лордов, а в гостиничном туалете разговариваем.

— Хорошо, — согласилась Катя.

Через десять минут они обе выскочили через кухню гостиницы на улицу Вольфрамска прямо в форме официанток, только на Татьяне был накинут Катин толстый свитер и вязаная шапка на голове была надвинута на самые брови, а на Катюше куртка с меховым воротником. Они сели в подъехавшую легковую машину и помчались в сторону дома Катерины. Шофер молча довёз их до небольшого панельного дома, там высадил, Катерина схватила за руку Татьяну и потащила на третий этаж. Подошли к двери, Катерина открыла её ключом и они вошли в небольшую квартиру – хрущевку больше предназначенную для разведения мелкого рогатого скота, чем для проживания людей.

— Вот тут я квартирку себе снимаю, — сказала Катюша, включая свет, — тесная, конечно, квартира, но для меня одной в самый раз! Слушай, никогда бы в жизни не подумала бы, что у меня в гостях в этой самой квартире в Вольфрамске сама Татьяна будет!!!

Татьяна, увидев на обоях над диваном большой плакат с собственным изображением, ткнула в него пальцем и сказала:

— Так вот же я тут у тебя, а ты говоришь – никогда бы не подумала…

— То постер, а то живая моя любимая певица! – сказала Катерина. – Разница есть, согласись! Знаешь как мне хочется всем об этом рассказать!

— Вот этого как раз делать не нужно, — напомнила Татьяна и спросила. — Слушай, а тот шофер, что нас вёз, он меня не узнал случайно? Он никому не расскажет?

— Это мой старший брат, — ответила Катя, махнув рукой, — его кроме водки, рыбалки и его любимого жирного рыжего кота в жизни ничего не интересует. Вряд ли он вообще знает о существовании певицы Татьяны. Это я твоя поклонница. Я же только твои песни и слушаю круглыми сутками. Знаешь, мне иногда снилось, что ты к нам в ресторан вдруг заходишь, заказываешь ужин и мы с тобой говорим о том, о сём. Но чтобы вот так ты появилась в моей квартире, я поверить в это никак не могу!

— Вот видишь, сны-то твои были в руку, — сказала Татьяна, — а теперь послушай, я должна рассказать тебе о том, что случилось сегодня в вашем Дворце Культуры.

— Да я знаю что случилось, — ответила Катерина, — продюсера вашего убили.

— А откуда ты знаешь? – удивилась Татьяна. – Сергеев лично велел всем, кто об этом знает, держать язык за зубами.

— Тут же не Москва, тут провинция, — ответила Катерина, — если знают двое, то знает весь город. К тому же я же работаю в ресторане. К нам первым делом все слухи попадают. Но я знаю только о том, что вашего продюсера убили. А больше я ничего не знаю. Ни в чём там дело, ни кого обвиняют.

— В том-то и дело, что обвиняют в этом убийстве меня, — сказала Татьяна.

— Тебя? – расширив глаза то ли от удивления, то ли от ужаса, произнесла Катерина, попятилась и рухнула на диван.

Довериться в этом чужом северном городе Вольфрамске Татьяне было некому. Она понимала, что если оставить всё на самотёк, положиться на логику Кожедуба, то она точно в этом случае окажется на нарах. Ей нужно было во что б это ни стало попытаться провести своё собственное расследование. Она была почти уверена, что продюсера убил или монтировщик сцены – полупьяный сальный типчик с уголовной физиономией или его полная противоположность — зав постановочной частью – импозантный мужчина, на вид явно не глупый и расчетливый, с отпечатком высшего образования на хитрой морде.

Алмаз как-то вываливался из поля подозрений Татьяны. Как бы там ни было ему меньше всего была нужна смерть Зиновия Самуиловича, Зямы, как они его называли. Только-только они с Алмазом оправились от исчезновения своего прежнего продюсера Бальгана (здесь необходима сноска внизу страницы — Читайте книгу изд-ва «Эксмо» «Пираты Московского моря»), который оказался жуликом и наконец-то нашли достойную замену ему – Зиновия Самуиловича Офиногенова как вдруг, не отработав с ним и года, Алмаз убивает своего продюсера из-за денег. Большего недоразумения и глупости и представить себе было трудно. Впереди у их обоюдовыгодного сотрудничества с продюсером Офиногеновым были огромные перспективы и заработок несоизмеримый с той суммой, которую мог поиметь Алмаз в результате убийства. Нет, Алмаз не убийца, ему лично смерть продюсера была абсолютно невыгодна. Потому что теперь у них обоих встанет свежая проблема — где теперь искать нового продюсера и кто за них, «ветеранов сцены», теперь возьмётся?

Все московские музыкальные продюсеры теперь нашли себе «золотую жилу» — набирают посредством всяко разных «Фабрик» молоденьких юношей и девочек, а потом используют их как марионеток – денег почти не платят, а отработанный, надоевший публике материал просто выкидывают на помойку. Недаром тот же Зяма на предложение ведущего телеканала ему организовать собственную «Фабрику» ответил, что деревообрабатывающая промышленность его не интересует. На недоуменный взгляд продюсеров ведущего телеканала Зяма пояснил:

— Ну вы же предлагаете мне набрать дубов, а выпускать фанеру. А что это как ни деревообрабатывающая промышленность?

И вот теперь Зямы нет, Алмаз и Татьяна в творческом, да и в материальном плане осиротели. Ни Татьяне, ни Алмазу не выгодно было убивать Офиногенова – «курицу», которая несла для них золотые яйца. А вот монтировщик и завпост местного Дворца Культуры в погоне за деньгами могли воткнуть нож в спину продюсеру.

Татьяна перевела взгляд на застывшую на диване Катерину Маслову. Она давно отметила, что девчонка Катюша симпатичная, даже очень, к таким парни клеются, как мухи на мёд, но вот а в квартире у неё никаких признаков существования мужчины не обнаруживается – в прихожей нет мужских тапок и одежды, в ванной, куда забежала Татьяна вымыть руки, в стаканчике одиноко сиротела зубная щётка без пары. Около раскладного дивана в комнате Катерины стояла швейная машинка, на ней недошитая юбка, портновские ножницы и вырезанные из кальки выкройки, засунутые под станину машинки. Видимо Катя начала что-то шить и потом забросила. Катерина никак не могла поверить, что Татьяну обвинили в убийстве, она отрицательно покачал головой и сказала:

— Но этого не может быть…

— Да, я не убивала его, мне совершенно незачем было это делать, — сказала Татьяна.

— Я верю тебе, — кивнула Катерина, — мне тоже кажется, что ты не могла никого убить…

Она подошла к Татьяне, которая сидела на кресле, присела перед ней и взяла её руки в свои.

— Но у меня есть подозрение кто мог его убить, — продолжила Татьяна. – Я хочу сама провести своё расследование, но я никого, кроме тебя, не знаю в вашем городе…

— Это не беда, — ответила Катерина, — я знаю в нашем городе почти всех, я здесь выросла, а город ни такой уж большой. А уж во Дворце Культуры я знаю всех и каждого. Я десять лет занималась там танцами и только недавно перестала ходить на занятия. Некогда мне стало танцевать, я же еще, кроме работы учусь заочно. А кто именно из работников Дворца Культуры тебя интересует?

— Монтировщик сцены, такой тип неопределённого возраста с уголовной физиономией и грязными длинными волосами, — ответила Татьяна, — и зав постановочной частью, такой импозантный мужчина, хорошо одетый…

— Монтировщик это Мишка Светлов, — ответила Катерина, садясь на локоть кресла, на котором сидела Татьяна, — и возраст его вполне определён – он старше меня на четыре года, ему двадцать шесть. Это он от пьянки непрекращающейся выглядит таким серым и потрёпанным. Мишка — обычный наш Вольфрамовский алкаш, но талантливый, поэтому его во Дворце и держат, не гонят, хотя он и бухает каждый день. Несколько лет назад он играл в нашей местной рок-группе «Ацетон», мне он тогда нравился больше жизни, я была, впрочем как и многие наши девчонки, в него влюблена. Но достался он нашей красавице Лильке. А потом группа развалилась и он стал спиваться, а все девчонки к нему интерес потеряли. Но всё равно, чертей, леших, бабу Ягу на Новогодних утренниках играет так, что МХАТ рядом не стоял.

— Но убить за деньги человека он может, как ты думаешь? – спросила Татьяна. – Пропали очень большие деньги – сто тысяч долларов.

Катерина, услышав сумму, которая пропала из гримерки и стала добычей убийцы продюсера с сообщником или с сообщницей, присвистнула и покачала головой.

— Да за такие деньги каждый второй в нашем городе кого хочешь убьёт, — сказала она.

— Но вот в частности Миша Светлов может пойти на убийство?

— Может, конечно, почему нет, — запросто пожала плечами Катерина, — и завпост Николай Георгиевич Рыбаковский, мне кажется, тоже может из-за денег убить заезжего продюсера. Ему очень деньги нужны, он написал сценарий боевика и хочет этот фильм снять. А денег на съёмку у него само собой никаких нет и возраст уже запредельный пятьдесят два – годы уходят, времени всё меньше, а замысел нужно воплощать.

— За сто тысяч долларов фильм не снимешь, — заметила Татьяна, — если только клип какой-нибудь средней паршивости...

— Это у вас в Москве не снимешь, а у нас в Вольфрамске очень даже снимешь, — ответила Катерина, — мне, между прочим, Николай Георгиевич в этом своём фильме даже главную роль предлагал. Но я отказалась, потому что в сценарии у него была откровенная сексуальная сцена с главным героем и Рыбаковский настойчиво предлагал мне для утверждения на эту роль пройти кинопробы у него дома.

— А главный герой, естественно, он, — предположила Татьяна.

— Само собой, он, — кивнула Катерина, — это я потом только узнала, что он до меня уже чуть ли не полгорода перепробовал на эту роль, а уж во Дворце Культуры почти всех женщин младше тридцати.

— И ты полагаешь что он мог убить моего продюсера за деньги?

— Само собой, — ответила Катерина, — ну подумай сама, тебе нужны деньги – сто тысяч на твой фильм, за который тебе, может быть, дадут «Оскар» или Золотую Пальмовую Ветвь в Каннах. А ты получаешь зарплату в лучшем случае триста баксов в месяц. То сможешь ли ты, до того как сыграешь в ящик, собрать нужную сумму на свой фильм?

— Зачем собирать деньги, если можно поехать со сценарием в Москву, где куча кинопроизводящих компаний, предложить свой сценарий и если он понравится, то фильм обязательно снимут и деньги на него найдут!

— Ага, — скривилась в усмешке Катерина, — знаем мы москвичей! Украдут сценарий, поставят своё имя на нём и выпустят фильм. Сами заработают, а тебе фигу с маслом. Николай Георгиевич так говорил мне лично, когда уговаривал на кинопробу. Что ж мы тут в провинции слепые? Не видим кто у нас в России фильмы-то снимает – «золотая молодёжь», детки наших актёров и режиссёров. Из провинции в режиссеры и сценаристы ни в жизнь не пробиться!

Татьяна спорить не стала, а задала вопрос:

— То есть, Кать, ты хочешь сказать, что Николай Георгиевич Рыбаковский так остро нуждался в деньгах, что готов был взять их любым способом, даже посредством убийства?

— Я ничего не утверждаю, ты просто спросила, я тебе рассказала всё, что знаю, — ответила Катерина.

— Вот скажи мне, Кать, а ты сама смогла бы убить человека за сто тысяч долларов? – спросила Татьяна. – Даже если бы остро нуждалась в деньгах так, как Николай Георгиевич?

— Не знаю, — пожала плечами Катерина, — я ведь больше трёхсот долларов в руках никогда не держала, откуда мне знать как такая огромная сумма на меня подействует, когда я её увижу. Может быть, подействует хуже наваждения и я стану сама не собой, а безжалостным монстром стану. Да и вообще у нас как говорят – от тюрьмы и от сумы не зарекайся.

— Наваждение наваждением, да ведь у убийцы был сообщник, которому он в окно деньги передал, — сказала Татьяна, — значит, убийство не было случайным следствием аффекта от созерцания большой суммы денег, а было спланировано заранее…

В ночной клуб Вольфрамска, где собиралась молодёжь Татьяна и Катерина прибыли заполночь. На Татьяне был черный парик – каре по подбородок, который завалялся у Катерины дома еще с той поры, когда она танцевала в местном Дворце Культуры танец Шехерезады и который очень пригодился для того, чтобы сделать Татьяну неузнаваемой. Плюс яркий макияж, темные очки, прикид который пришлось на вечер позаимствовать у Катерины и Татьяна превратилась из столичной «звезды» в «звезду» микрорайонных дискотек. Они не раздеваясь – в клубе гардероба не было, прошли в прокуренный полутемный зал в подвальчике, больше похожий на свинобойню, чем на танцевальный клуб и присели на возвышении за пустующий металлическим столиком с округлыми краями в уголке заведения на намертво привинченные к полу стулья. Молодежь Вольфрамска резвилась вовсю под бодрые ритмы современных дискотек, мигали фонари цветомузыки, по залу бегали лучи лазера. Куртки Татьяна и Катя повесили на спинки стульев.

— Я пойду к бару, возьму что-нибудь выпить! – крикнула прямо в ухо Татьяне Катерина, перекрикивая звучащую музыку. – Заодно посмотрю и Мишку Светлова. Он всегда поле работы сюда заходит, иногда прямо тут даже и спит за столом или на диване в бильярдном зале, а с утра отправляется на работу.

В принципе чтобы проследить за Мишкой Светловым Татьяна и отправилась в этот клуб. Катерина спустилась со ступенек, обошла танцующих, здороваясь почти с каждым и прошла к бару. Татьяна увидела, что Катерина не врала, что она действительно знает многих, как и многие знают её. За соседним столиком сидела шумная компания молодых людей, а Татьяна искала глазами монтировщика Дворца Культуры и не находила. Ей вообще было интересно посмотреть на ночную жизнь провинциального города, обычно она старалась после концерта быстрее принять контрастный душ и залечь в постель, чтобы хорошенько выспаться до завтра и уж ни в коем разе не ползать по ночным клубам далеких от Москвы городков. Ди-джей тем временем объявил, что послезавтра на стадионе города Вольфрамска будет выступать известная певица Татьяна, что было встречено бурными овациями и поставил одну из её композиций. Разглядывая оформление клуба, которое сочетало в себе множество стилей так, словно часть его делал один человек, потом его уволили и занялся, другой не исправляя старого, а потом третий и четвёртый, Татьяна не заметила, что к ней за столик подсел парень из соседней компании. Обильно дыхнув ей в лицо пивной отрыжкой, он заглянул ей в глаза через очки и спросил развязно:

— Э-э, слышь, чернявая, ты откуда тут взялась, я тебя раньше не видел?

— Из тех же ворот, что и весь народ, — ответила ему Татьяна, отстранившись и показав, что не хочет продолжать с ним диалога.

Но парень не ушёл, а наоборот, захохотал и попытался обнять Татьяну. И тут перед столом появилась Катерина с двумя коктейлями в руках. Она увидела, что какой-то парень пристаёт к Татьяне, покинутой в одиночестве буквально на минуту, глаза её сверкнули молниями, она подскочила и с ходу пнула приставалу носком ботинка под колено:

— Ты чего, урод, к моей подруге лезешь обниматься? Я тебе сейчас эти два бокала вместо глаз вставлю, будешь, как космический засланец линзами сверкать!

— Ты, чё, Катерина, пинаешься в натуре? – возмутился приставала, но поспешил ретироваться за свой стол. – Хотел твою подругу развлечь пока тебя не было.

— Без тебя развлечёмся, отвали отсюда! – в конец отшила его Катерина.

Амбал под смех своих товарищей ушёл к своей компании, Катя присела за столик к Татьяне, поставила перед ней высокий бокал с красновато-золотистым коктейлем и маленьким торчащим из бокала зонтиком.

— Вот наш фирменный коктейль «Вольфрамовский», попробуй очень вкусно, — порекомендовала Катерина.

— Вольфрамовский? – переспросила Татьяна. — С вольфрамом что ли и другими тяжелыми металлами?

— Да нет, — рассмеялась Катерина, — чуть-чуть водки, грейпфрутовый сок и лёд.

— А тебе палец в рот не клади, — сказала Татьяна, потягивая коктейль из трубочки, — такого амбала по лёгкому прогнала…

— Да это Колян из параллельного класса, — ответила Катерина, — я его сто лет знаю, он на вид только грозный, а сам чмо обыкновенное. А вообще у нас в городе преступность почти нулевая – ни драк, ни поножовщины, ни краж. Вечером можешь свободно по улицам ходить – никто не ограбит. Когда Сергеев к власти пришёл пять лет назад, он жёстко стал порядок наводить. Крепкие спиртные напитки стали продавать до десяти вечера, а с утра вообще всё спиртное продают с одиннадцати. Подросткам до четырнадцати лет после десяти вечера появляться на улицам без взрослых нельзя. За хулиганство запросто могут на пятнадцать суток упечь. А если пьешь и дебоширишь, посадят в ЛТП.

— Какое ЛТП, какие пятнадцать суток? – удивилась Татьяна. – Это всё по всей стране уже давно отменили. А то, что у вас комендантский час для подростков и магазины торгуют как хочется Сергееву, так это вообще нарушение прав человека!!! Ваш Сергеев феодал какой-то – что хочет, то и делает и закон ему не указ!

— Ну и пусть, — в первый раз за вечер нахмурилась Катерина, — пусть Сергеев феодал, зато наркоты у нас в городе вообще нет, хотя до прихода Сергеева молодежь плотно на иглу подсаживалась. И на рынках у нас «чёрных» нет вообще. Не то что в вашей Москве, где скоро азербайджанцев станет больше, чем в самом Баку. И на высоких должностях у нас, не как в столице, одни Исааковичи, да Иосифовичи, а всех наций поровну. Потому что порядок во всём наведён. И сделал этот порядок Фёдор Аркадьевич Сергеев лично сам своей рукой.

Татьяна, слушая Катерину, припомнила загоревшиеся в гневе глаза Кожедуба и двух постовых, когда Алмаз только обмолвился подозрением в убийстве в сторону Сергеева и поняла, что в этом городе Фёдор Аркадьевич действительно царь и бог – светило батюшка, и лучше, чтобы местное население не злить и вовсе ни кидать в его сторону не то что камни, даже песчинки.

— Ладно, не злись, я же не знала ничего, просто спросила, — сказала Татьяна и положила свою руку на руку Катерины, лежащую на столе.

Девушка вздрогнула, повернула голову, посмотрела на Татьяну широко открытыми глазами, потом часто-часто заморгала и сглотнула в горле комок. Татьяна руку убрала. Она иногда забывала, что она «звезда» с телеэкрана, для людей провинциальных просто какое-то нечеловеческое существо, снизошедшее к простым людям и нужно быть осторожнее. Тут под медленный блюз на сцене начался номер местного стриптиза, который публика встретила овациями и визгом. Девушка-танцовщица вышла в шубе, в танце скинула шубу с себя и осталась в прозрачном платье под которым проступали трусики, лифчик и чулки на поясе. Она танцевала, изгибалась, вставала на колени, вертелась на пилоне, но больше ничего с себя не снимала. Мужики у сцены кричали и свистели, хлопая в ладоши.

— А что она дальше раздеваться не будет? – поинтересовалась Татьяна.

— Нет, — ответила Катерина, весело хлопая в ладоши, — а зачем?

«Действительно – зачем? — подумала Татьяна, — чукотский стриптиз – лыжи, валенки, полушубок. А может быть, это мы в Москве и правда развратились, с жиру бесимся и граней не знаем? А тут всё чистое? Наверняка это Фёдор Аркадьевич Сергеев пять лет назад своим указом запретил топлес танцевать, а народ и привык»…

И тут среди толпы она вдруг увидела монтировщика местного Дворца Культуры Михаила Светлова. Она даже сзади со спины узнала его по длинным грязным волосам, болтающимся, как сосульки. Светлов был изрядно пьян, если не сказать – пьян в умат. Он залез на сцену, поддерживаемый своими собутыльниками, взмахнул рукой и из неё в сторону танцовщицы полетели три бумажки – зеленые купюры, увидев которые толпа ахнула, а стриптизёрша даже остановила свой танец. Она сочла эту выпадку оскорблением, потому что знала – настоящих триста баксов ей дворцовский алкаш никогда не бросит, видимо на принтере во Дворце Культуры баксы отпечатал и теперь понтуется перед своими друзьями-алкоголиками! Большее, что ей давали в этом зале за её «чукотский» стриптиз было сотней наших деревянных, а тут сразу — триста зелёных!

— Лиля, я тебя люблю, выходи за меня замуж! – пьяно заорал Миша Светлов, карабкаясь на сцену.

Лиля гневно подошла к краю подиума и толчком ноги, одетой в туфлю на предельно высоком каблуке столкнула пьяного Мишу Светлова вниз. Сама развернулась и гордой походкой на длинных, как у аиста ногах поспешила уйти прочь со сцены. Местный ди-джей тут же выключил игравший медленный блюз и воцарилась тишина. Пьяный Миша, матерясь, стал медленно заваливаться с подиума, его подхватили товарищи не дав ему удариться спиной о светящийся пол.

И тут кто-то из зала подхватив со сцены упавшую бумажку, заорал во весь голос:

— Лилька, дура, куда ты почапала, баксы-то настоящие!!!

Глава 6.

Наутро Сквозняк мучался жутким похмельем. Накануне вечером он выпил в своём ресторане весь запас виски, а потом его потянуло на холодное пиво, которое он пил прямо из краника бочки. Затем ему захотелось в сауну, которая была расположена в подвале его заведения, он велел её вытопить, после чего поднялся к себе в кабинет и стал названивать по массажным салонам, чтобы вызвать себе массажистку. Но сформулировать свои требования в телефонную трубку он никак не мог, к тому же забыл адрес, куда нужно было доставить массажистку. Краб, который ради встречи со старым другом тоже махнул рюмку другую, но хорошо закусил, был практически трезв, поэтому таскался везде за Сквозняком, которого потащило обратно в зал ресторана, а там попёрло на грубости. Краб пытался его удержать от необдуманных поступков, но не тут-то было – Сквозняка понесло!

— Что мне этот ОБЭП? – кричал на весь свой ресторан пьяный Сквозняк. – Видал я его, знаешь где, на пике Коммунизма я его видал в голом виде!

И тут он заметил четверых посетителей – двух женщин и двух мужчин среднего возраста, который сидели в уголке ресторана и тихо ужинали при свечах. Официант стоял перед ними навытяжку, стараясь заработать чаевые.

— А это что еще за тусовка в моей камере? – закричал через весь зал на них Сквозняк. – А ну быстро, все под нары! Обурели тут без меня! Вон пошли отсюда, профура гребаная, кому сказал!

Посетители торопливо собрались и покинули заведение. По вытянувшимся лицам проштрафившейся администраторши, официантов и бармена, Краб понял, что Сквозняк безобразит здесь уже не впервой, а его потащило в хулиганство уже на полную катушку – сорвало башню, как у танка и соскочил Сквозняк с рельсов, как взорванный партизанами вражеский эшелон. Подействовал на него, наверное, не в лучшую сторону хамский наезд со стороны ОБЭПа, надо было как-то самоутвердится в величии своей личности, вот он и начал куражиться. Персонал заведения трясся от страха, но слова молвить не смел. Сквозняк тем временем подошёл к бару, опрокинул в себя стакан водки, и повернувшись, увидел провинившуюся администраторшу, которая испуганно жалась к барной стойке.

— А ты кто такая? – пьяно скосил он глаза на неё. – Ты сейчас пойдешь со мной в сауну, будешь делать мне массаж.

— Господин директор, — испуганно залепетала побледневшая женщина, — вы забыли, у меня же муж, я же замужем, у меня дети.

— А мне плевать, пошли, шалава! – пьяно закричал Сквозняк, схватил её за руку и потащил в сторону подвала.

У той тут ноги подкосились и она стала заваливаться в обморок. Этого хамства даже от своего друга Краб уже стерпеть не мог даже от друга. Он встал между женщиной и шатающимся в разные стороны Сквозняком, подхватив потерявшую сознание администраторшу на руки.

— О, Краб, — обрадовано воскликнул Сквозняк, — отыграем марш Мендельсона в два смычка?

— Оставь её в покое, — предложил Краб.

Он повернулся, подхватил упавшую в обморок администраторшу, отнёс её ближе к коридору и уложил на курительный диван возле бара, чтобы она пришла в себя. Сквозняка же взял за локоть и предложил ему прекратить уже безобразить и отправляться уже спать. Сквозняка это предложение повергло в гнев и ярость.

— Это мой ресторан! – заорал он. – Я тут хозяин, а ты кто такой, нищета, морпех сраный!

Краб коротким, почти невидимым тычком в челюсть остановил поток ругательств изо рта своего товарища по отсидке. Голова того мотнулась и он медленно стал заваливаться назад, потеряв сознание. Краб схватил его за грудки, не давая упасть, потом подхватил под ягодицы и водрузил себе на плечи. Повернувшись к замершим от неожиданности официантам, сказал:

— Мужики, этого ничего не было, всё было тихо-мирно. Понятно?

— Ага, — хором ответили те.

Краб отнёс бесчувственное тело Сквозняка наверх в его кабинет, бросил на один из Офиногенов, а на второй улёгся сам. А ведь собирались поехать в загородный дом, переночевать там как люди, а вот приходится спасть на диване в боевых условиях.

Утром Сквозняк очнулся от пьянки ни свет, ни заря и своими оглушительными стонами разбудил Краба, который тоже проснулся и поднял голову с дивана. На часах стене было пять утра. Краб привык вставать в шесть, но проснувшись уже больше заснуть не мог. Сквозняк заметил его, попытался улыбнуться, но гримаса головной боли исказила его лицо.

— Краб, братуха, а чего это мы с тобой здесь на диванах спали, как два бомжа? – удивился он. – Почему мы не дома?

Краб ничего ему не ответил, а снова прилёг. Сквозняк видимо частично припомнил свои вчерашние «подвиги» и но отчего-то это не повергло его в печаль и уныние, не вызвало муки совести, а наоборот — развеселило. Он стал интересоваться у Краба подробностями вечера, сказал похохатывая, что не помнит ни хрена, только помнит, что он пил пиво прямо из краника бочки, а потом всё как отрезало.

— А потом помню что я еще куда-то долго звонил и никак не мог дозвониться, — как ни в чем не бывало, продолжал болтать Сквозняк, — кому я звонил, Краб? Как всегда в массажный салон массажистку заказывал?

— Нет, ты в Ленинскую библиотеку звонил, — ответил Краб, — просил оставить для себя книгу «Основы перманентного экзистенциализма».

Сквозняка ответ Краба очень насмешил, видимо он позабыл, что к нему через пять часов должны заявиться сотрудники ОБЭПа с проверкой, а когда Краб напомнил ему об этом, Сквозняк нахмурился и указал куда на самом деле следует отправиться работникам этого заведения.

— Краб, братуха, не позволяй мне так напиваться, ладно? – попросил он. – А то кроме тебя меня остановить некому, а я когда нажираюсь, начинаю творить галимый беспредел!

После сказанной фразы Сквозняк надолго замолк. Краб предположил, что Сквозняк обдумывает стратегию поведения, размышляет где ему взять документы, как говорить с ОБЭПовцами, но когда он поднял голову и посмотрел на Сквозняка, то увидел, что он спит сном младенца. Видимо если совесть и мучила Сквозняка, то только во сне.

Краб лежал на диване в кабинете Сквозняка и думал о том, в какой дерьмовой ситуации он сам оказался, приехав в Москву. Деньги занятые у сослуживцев для поездки в Вольфрамск у него, как у какого-то лоха, вытащили карманники, паспорт испорчен, хорошо еще, что вообще он лежит в кармане, Татьяна в Вольфрамске, но позвонить ей на мобильный телефон он не может, потому что её визитка лежала у него в пропавшем бумажнике. У Сквозняка неприятности, скоро нагрянет ОБЭП, начнут шерстить его, а тут еще Краб со своими проблемами. Если бы у него в кармане лежала бы хоть какая-то сумма, то он бы не стал дожидаться когда Сквозняк проснётся, а просто встал бы и ушёл, сам бы решал свои проблемы, самостоятельно.

Краб лежал и поглядывал на часы – стрелки двигались медленно, но неумолимо приближались к десяти часам. Сквозняк, которого Краб вчера насильно угомонил в половине четвёртого утра, отсыпался, безмятежно похрапывая. Было только восемь утра, когда Краб решил сходить в туалет умыться и начинать тормошить своего товарища. Он зашел в туалет, который находился рядом, через стенку от кабинета Сквозняка и заметил, что слышимость в туалете просто идеальная. Было слышно как Сквозняк храпит так, как будто он спал на соседней кровати. Краб подумал о том, что надо бы Сквозняку посоветовать сделать хорошую звукоизоляцию. А то мало ли какие переговоры в кабинете бывают, а подслушать их из туалета проще простого. Краб открыл воду в кране и стал умываться. В это время по коридору послышались громкие шаги человек четырёх, Краб услышал как дверь в кабинет Сквозняка с треском открылась и раздался громкий окрик:

— Встать, сука! Подъём сорок пять секунд!

Первым порывом Краба было выскочить в коридор, но он сообразил, что этим поступком ничего не добьется – его просто уложат на пол мордой вниз. Лучше уж он пока побудет в умывальнике и последит за развитием событий.

— О, блин, «маски-шоу»! – раздался хриплый голос Сквозняка. – Что-то вы рановато, обещали в десять утра заявиться.

— А мы всегда приходим когда нас не ждут, — сказал тот же начальственный голос, что и скомандовал подъем, — чтобы таких как ты, уродов, брать тепленькими.

— А ты кто такой вообще? – поинтересовался Сквозняк.

После его вопроса менее чем через секунду раздался удар со шлепком и грохот упавшего на пол тела. Ясно было, что досталось самому хозяину кабинета. Краб не знал что ему делать. Сквозняк назвал незваных гостей «маски-шоу», значит, ОМОН – лихие парни с автоматами и в бронежилетах. Тут у Краба даже при его умении размазывать лихих парней по стенке шансов ноль целых хрен десятых. Он осторожно прикрутил кран с водой, чтобы было слышнее что происходит в кабинете.

— Здесь вопросы задаю я, — пояснил начальственный голос, — а ты слушаешь и говоришь – да, нет и так точно. Понял?

— Чего уж не понять, учёный, — ответил Сквозняк.

После этого начальственный голос выпроводил своих вооруженных помощников, приказав оставить их наедине и «маски-шоу» потопали вниз в помещение ресторана, а судя по шагам двое остались у дверей. Естественно, как же их начальник при своих подчинённых будет говорить о сумме взятки, чтобы оставили они Сквозняка в покое – тут нужен разговор с глазу на глаз. Но разговор, к удивлению Краба, пошёл не о деньгах, которые Сквозняк должен был выплатить во избежание финансовой проверки, а об уголовном прошлом его друга, которое Сквозняк по его заверениям уже стёр из памяти. И начался он с того, что мужик с начальственным голосом поинтересовался – давно ли он виделся с вором в законе Шерстяным?

— А при чем тут Шерстяной? – не понял Сквозняк. – Вы же пришли проверять мой ресторан, вот и проверяйте. Какие проблемы? При чем здесь Шерстяной? Он к моему бизнесу отношения не имеет…

— Ты не понял, вопросы здесь задаю я, а ты на них отвечаешь, — сквозь зубы процедил командир отрада «маски-шоу», — или позвать зубодробильную машину, чтобы тебе мозги вправить?

— Не надо, — сразу же отозвался Сквозняк, — у меня после первого раза челюсть болит. А Шерстяного я давно не видел. У него свой бизнес, у меня свой. Мы больше не пересекаемся.

— Твой бизнес, чудила, я знаю, как свой собственный, — произнёс начальственный голос, — и про то как у тебя вьетнамцы-нелегалы в подвале в Климовске контрафактную одежду под известными мировыми марками шьют для рынка «Динамо» на Станколите и про то как ты у себя в ресторане мухлюешь, работаешь без кассового аппарата. Всё я знаю и могу раздавить весь твой бизнес одним пальцем.

— Так может быть, попытаться как-то договориться, — предложил Сквозняк, — я «Мерседес» новенький недавно купил, а в принципе он мне не нужен, у меня еще «Тойота» есть…

— Ты меня не понял, чудила ты конченый, я не из ОБОПа, я из другой структуры полковник, которой дела нет до твоего вшивого бизнеса. Бизнес этот твой мне интересен постольку поскольку ты лично, сука уголовная, на нём сидишь. А ОБОПовцы вчера специально малость попугать тебя пришли, чтобы у тебя сегодня мозги лучше работали. И если мы с тобой сейчас не договоримся, то в десять они заявятся снова и к завтрашнему дню от твоего хренового бизнеса камня на камне не останется! И «Мерседесом» своим вонючим ты, падла, не откупишься!

— Ну а я что, я готов договариваться, — сказал Сквозняк, — только я не пойму в чём проблема...

Голос у него не был радужно весел. Краб понял, что раз разговор с самого начала пошёл о Шерстяном, то эти самые «другие структуры» наверняка ФСБ. И голос у этого мужика точно полковничий. Нагло работают мужики, даже удостоверения никакого не предъявили. А попроси Сквозняк показать у них документы — так отметелят, что мало не покажется.

— Ты в зоне у вора в законе Шерстяного кем-то вроде заместителя был, в воровской пристяжи хаживал, — начал говорить полковник.

— Так это когда было, еще при первой отсидке, — возразил Сквозняк, — а потом я второй раз сел на нары, а Шерстяной в столице начал дела делать уже без меня…

— Заткнись, харя уголовная! – коротко приказал полковник. – Я про тебя всё досконально знаю, ты тут мне свою тошнотворную биографию можешь не пересказывать. И про дела Шерстяного все знаю. Что сидит он на поставках наркоты из Афганистана, что наших русских баб вагонами продает в Турецкие публичные дома, что финансирует изъятие органов у наших граждан и переправку их за рубеж и что мне самому, полковнику Тарасову, эта мразь уже поперек горла стоит. Короче, выбор у тебя, Сквозняк, не велик – либо ты поможешь нам Шерстяного «утопить», как Герасим Му-Му, либо я тебе устрою здесь такой ад, что когда черти тебя в преисподне жарить будут, ты будешь их благодарить за милосердие.

Повисла пауза. Краб помнил Шерстяного по зоне. Это был грузинский вор в законе, волосатый, как обезьяна, беспринципный, как ледокол и хитрый, как матёрая лисица. Шерстяного в жизни по настоящему интересовали только две вещи – деньги и власть. Ради обладания этими двумя понятиями Шерстяной мог легко переступить через труп собственной матери. Не удивительно, что он выводил из себя полковника Тарасова.

— Крысу из меня сделать хотите? – негромко спросил Сквозняк. – Чтобы я штымпом кумовским стал, в красный цвет перекрасился? А вот это ты, сука легавая, видел?

Краб догадался что именно показал Тарасову Сквозняк. Но на удивление полковник отреагировал на этот оскорбительный выпад в свою сторону крайне спокойно и сдержанно, даже своих подручных, стоящих возле дверей не кликнул. Краб не знал что и делать – выскочить, напасть на охрану, а потом выкинуть полковника Тарасова из окна кабинета? Что это даст кроме еще больших неприятностей для того же Сквозняка? За стеной повисла еще большая пауза чем в первый раз, после которой полковник Тарасов кардинально переменил тон разговора. Очевидно было, что полковник Тарасов большой мастер переговоров – сначала грубо наехал, а теперь стал по отечески заботливым.

— Ты присядь, Сквозняк, не мельтеши, — спокойно сказал он, — давай поговорим как два взрослых умных мужика. Вот ты, Сквозняк, после второй своей отсидки человеком стал, завязал с криминалом, ресторан вон себе открыл, да еще эту фабрику вьетнамскую в Мытищах. И хоть я лично тебя законопослушным гражданином назвать не могу, ты постоянно хочешь объегорить государство, но сам другой стороны и вреда ты большого стране не наносишь – так пакостишь по мелочи. И мы тебе до поры до времени давали спокойно работать, никто тебя не трогал, никто на тебя не наезжал, никто твои финансовые документы не проверял. И при происшествиях в этом районе тебя не кантовали, потому что знали – Сквозняк с криминалом завязал. Так дело было?

Сквозняк ничего не ответил, показывая своим молчанием, что ни на какие переговоры с легавыми, которые замарают его воровскую репутацию, он ни в жизнь не пойдет. Да, он завязал с воровскими делами, но не ссучился же.

— А вот что касается чести твоей воровской, — продолжил полковник, — которую ты так четко блюдёшь, так скажи мне — где она эта честь, у кого она есть? У Шерстяного? Так, извини, Сквозняк, Шерстяной уже миллион раз воровской кодекс нарушил – живет он во дворце на Рублёвке, недвижимость у него на Кипре, в Штатах, банк свой собственный и общаковые деньги на своих баб тратит…

— А тебе, менту, завидно? – усмехнулся Сквозняк.

— Чему завидовать-то? – спокойно спросил Тарасов. – Тому, что его как волка красными флажками обложили и он по ночам на луну воет?

— Ты, мент, меня не агитируй, — хмуро произнёс Сквозняк, — я ваши сладкие прокурорские речи слышал-переслышал. Падлой никогда не был и не буду, братана не продам, лучше в земле сгнию.

— Тупой ты, Сквозняк, — как ни в чём ни бывало, продолжил полковник Тарасов, — вот вспомни как при первой своей отсидке ты хотел из «положенцев» в вора короноваться. Было такое? Да хоть измолчись ты, а я знаю, что было. Малявы в зоны, как положено разослали – не был ли Сквозняк замечен в подлянке, не крысятничал ли, не был ли кумовским стукачком? И ведь не был ни тем, ни другим, ни третьим! И даже с малолетки, куда ты прямиком из детдома попал малява пришла, мол, Сквозняк всегда был реальный пацан. И почему ж тогда воры на сходке решили корону воровскую тебе не давать? Ты не знаешь, а я знаю! Потому что ты русский «Ваня», а основная часть воров в законе всегда была кавказцами, в основном грузинами, как Шерстяной. Ты им как «шестёрка» нужен был, а вот как авторитет вряд ли. И сам Шерстяной на сходняке против тебя проголосовал, хотя он сам и за тебя поручительство вначале дал. Ты его братаном кличешь, а он тебя продал и в ус не подул.

— Лжешь ты собака бешеная, не верю я тебе, — сказал Сквозняк.

— Веришь, не веришь это дело десятое, — ответил полковник Тарасов, — но дело было именно так. Да и кто такой для тебя лично этот Шерстяной – мразь паскудная, он тебе ни сват, ни брат, ни папа с мамой. Заручился с помощью бабок своих грязных поддержкой властьпридержащих, охрану завёл почище чем у президента, чует, тварь, что последние деньки его подходят, собирается за бугор. А нам, чтобы его упечь туда, где ему и место прямых улик не хватает. Твоя задача будет простой. Ты под предлогом того, что на тебя ОБЭП наехал, заявишься в дом к Шерстяному и попросишь его эту проблему решить. Покалякаете там, как старые кореша, вотрешься к нему в доверие, ты это умеешь. А я тебе дам очки специальные, ты будешь в доме у него ходить, а всё, что ты видишь, будет на магнитофон записываться. Потом наши умельцы кое-каким предметам интерьера из дома Шерстяного сделают копии. Во второй и третий визит ты эти копии вместо оригиналов поставишь, а в копии у нас камеры и жучки будут вмонтированы. И вот тогда мы уже сможем за жизнью нашего подопечного следить, связи его порочные наружу вытащить, на достояние общественности и генерального прокурора. И пойми, у тебя выбора-то ведь нет никакого. Ты как думал – полжизни гадил-гадил, воровал, людей убивал, а потом раз – решил исправиться, и всё — ты уже чистый. Так не бывает.

— За всё то, что я в жизни нагадил, я уже свой срок отсидел, — ответил Сквозняк.

— Ошибаешься, — ответил полковник, — отсидел ты малую толику и не отмыться тебе еще, ой, как долго! Это Бог у нас милосердный, пошёл в церковь, покаялся и он тебе грехи отпустил, а органы правопорядка — они немилосердны. И другими быть не могут. Искупать надо свои грехи, Сквозняк, либо добрыми делами, либо кровью. Так что или ты нам поможешь, или спущу я тебя в унитаз как старую заварку и смою. Думаешь, если бы Шерстяного поставили перед таким выбором, он хотя бы на минуту задумался как ему поступить? Сдал бы тебя с потрохами, потому что для него его собственная задница дороже всех сокровищ на свете! Ладно, даю тебе сутки на раздумье. Завтра в это же время буду у тебя здесь, ответ мне дашь. И не вздумай в бега податься – найду, хуже будет. И не вздумай о нашем разговоре Шерстяному рассказать, я всё равно об этом узнаю – тогда уж точно позавидуешь мертвым.

Полковник Тарасов встал со скрипом с кожаного дивана, хлопнула дверь кабинета Сквозняка, послышались удаляющиеся шаги по коридору. Краб вышел из туалета, подошёл к приоткрытой двери и заглянул внутрь. Сквозняк сидел на стуле, вид у него был потрёпанный и помятый. На скрип двери он среагировал, поднял глаза от пола и увидел Краба.

— А ты где был? – спросил он без особого интереса.

— В туалете прятался, — ответил Краб.

— А-а-а… – мрачно произнёс Сквозняк, потирая скулу расшибленную «зубодробильной машиной» полковника Тарасова.

Глава 7.

Татьяна, когда увидела в клубе монтировщика Мишу Светлова, швыряющего деньги в стриптизёршу, вскочила из-за столика, уронив коктейль «Вольфрамовский» и рванула в сторону сцены, расталкивая посетителей танцпола, сгрудившихся возле подиума. Катерина едва не проглотила трубочку для напитков, поперхнулась, закашлялась и оттого задержалась не смогла удержать Татьяну от необдуманного шага, грозящего ей разоблачением – парик едва-едва не слетел у неё с головы. Колян из параллельного класса подскочил и стал стучать Катерину по спине. Татьяна тем временем пробиралась к Михаилу Светлову, который, видя, что стриптизёрша Лиля игнорировала его, полез в карман своей драной джинсовой куртки, вытащил оттуда еще горсть долларов и закричал остановившейся в недоумении возле выхода со сцены Лиле:

— Что мало тебе баксов, на тебе еще столько же! Сдачи не надо, я сегодня гуляю!!! Бармен, всем пива за мой счет!

Лиля обернулась, чтобы забрать положенные ей деньги, но заметила, что кинутые в первый раз триста долларов со сцены таинственным образом исчезли, а те что кинул Миша во второй раз пропадали прямо на лету в высунутых из толпы жадных руках.

— Куда, это мои бабки?! – истерично завопила Лиля так, что лямка лифчика у неё лопнула и все наконец-то увидели настоящий топлес-стриптиз.

Началась неразбериха, Лиля с обнаженной под прозрачным платьем грудью под свист и улюлюканье бросилась прочь со сцены, толпа стала буйствовать, ловя разбрасываемые Светловым купюры, народ толкался, но Татьяна подобралась всё-таки к сорящему деньгами монтировщику. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы сделать выводы из происходящего. Вот как всё просто решалось – оказывается монтировщик, убив Офиногенова и украв деньги, даже и не подумал прятаться и скрываться, пьяная башка — раскидывает деньги стриптизёршам, поит своих друзей. У Татьяны не осталась никаких сомнений в том, что убийца Зиновия Самуиловича именно Миша Светлов.

Она уже была рядом с ним и готова вцепиться своими когтями в его сальные волосы, чтобы натянуть его жбаном на колено, но вдруг перед её глазами из толпы возникло жесткое лицо Кожедуба. Он ударил монтировщика дубиной поддых, а потом с размаху направо и налево. Досталось всем, кто попался под руку и народ бросился врассыпную. Татьяна застыла на месте, пока её не схватила за руку подбежавшая Катерина и не потащила обратно к столику.

— Хорошо, что Кожедуб тебя не узнал, а то пиши — пропало! – зашептала она Татьяне в ухо, волоча её в угол.

Тем временем танцевавшие на танцполе посетители клуба бросились врассыпную в разные стороны от орудующего дубинкой Кожедуба и его соратников – двух угрюмых милиционеров в кожанках, которые щедро отвешивали удары по спинам убегающих не разбирая ни правых, ни виноватых, ни мужчин, ни женщин. Опрокинутый Кожедубом Миша Светлов валялся на полу, а когда пытался встать, Кожедуб пинал его ногой и монтировщик снова падал. Посетители спешили к выходу, очевидно уже наученные горьким опытом не связываться с милицией.

— Все вон отсюда! – орал Кожедуб. – Все в аут! Что б через минуту я никого не видел, а кто не спрятался – я не виноват!

Посетители с двойным усердием старались покинуть зал клуба, подгоняемые ударами дубинок по спине. Один из милиционеров вытащил за шиворот из будочки ди-джей и дал ему такого пинка, что он вылетел в двери, как таран, головой подтолкнув убегающих посетителей. Катерина схватила со стульев их куртки, а потом потащила Татьяну ближе к сцене, мимо столиков, скрываясь в полумраке мерцающих огней.

— Я знаю где спрятаться! – зашептала она. – Я как-то раз уже пряталась здесь от одного дебила! Иди за мной и ничего не бойся!

На сцене висели плотные гардины, за которыми был угол, где стояли усилители звуковой аппаратуры. Катерина и Татьяна незамеченными нырнули туда и затаились. Они могли наблюдать за происходящим в зале через щель в занавеске. Один из помощников Кожедуба вытащил из-за сцены стриптизершу Лилю прямо в полупрозрачном платье и накинутой на плечи шубе, в одном сапоге, который она успела переодеть и вытолкнул её вслед за всеми полуголой на улицу, не смотря на её протестующие вопли и обещание пожаловаться на произвол самому Сергееву. Кожедуб тем временем подскочил к бармену, который застыл за стойкой бара на котором в боевом построении латников стояли приготовленные под спиртное фужеры и рюмки.

— А тебе, халдей, особое приглашение нужно? – подскочил к нему Кожедуб. – Ты что стоишь здесь, когда я сказал всем на хрен выматываться!

— Я не могу уйти… — заикаясь произнёс бармен. – Я материально ответственное лицо…

— Слушай ты, дерьмо, — рассердился Кожедуб, — я сейчас твое материально ответственное лицо превращу в безответственное кровавое рыло!

С этими словами капитан Кожедуб взмахнул дубинкой и смел со стойки боевое построение фужеров и рюмок, которые со звоном и грохотом разбивающихся стёкол посыпались на пол. Бармен понял, что лучше он возместит убытки от побитых фужеров, чем потом будет всю жизнь лечить отбитые почки, как кенгуру перепрыгнул через стойку и бросился наутёк. Миша Светлов попытался незаметно уползти, но Кожедуб настиг его и поставил ему свой грязный ботинок на спину. Затем приказал своим двум помощникам сторожить вход в клуб, а сам отошел в сторону, расставил ноги, словно групенфюрер СС и вперся взглядом в кашляющего на полу Мишу Светлова. Помощники Кожедуба ушли и заперли двери снаружи. В клубе остались только Кожедуб, Светлов и спрятавшиеся за занавеской Татьяна и Катерина. Они сидели тихо, как мышки, в зале тоже воцарилась полная тишина. Даже приборы светоэффектов, работающие от звука, замерли и лучи их застыли на прокуренном пространстве танцпола. Миша Светлов тем временем от ударов дубиной Кожедуба быстро протрезвел, перевернулся на спину, задрав руки и ноги вверх, как побежденная собака и дрожащим голосом с трясущейся челюстью начал что-то невразумительное лепетать.

— Что ты там бормочешь, мразь? – прикрикнул на него Кожедуб, не подходя к нему и не меняя своей эссесовской позы.

Лучи приборов светоэффектов, работающие от громких звуков в такт словам Кожедуба затанцевали на танцполе, освещая лежащего на цветном полу Светлова.

— Я не убивал продюсера… — еле слышно пролепетал Миша. – Я эти деньги нашёл… потом… под тумбочкой… в гримерке…

На его жалкий лепет даже лучи светомузыки не среагировали, но зато когда Кожедуб в ответ гомерически захохотал, закинув голову далеко назад, разноцветные лучи заплясали, как заводные.

Закончив ржать, Кожедуб, как бешеный кинулся на Светлова и стал с размаху колотить его дубиной что было силы. Монтировщик пытался закрываться, но удары были болезненны и по рукам и по ногам. Тогда Светлов перевернулся на четвереньки и попытался уползти, но Кожедуб несколько раз ударил его по почкам, отчего монтировщик упал на пол и стал кататься, воя от боли. Лучи цветомузыки в такт ударам дубины резвились по стенам клуба.

— Ну и беспредел, — прошептала Татьяна, наблюдая за происходящим на танцполе в щёлочку занавески, — на вид этого вашего Кожедуба соплёй перешибёшь, а от него все разбегаются, как от чумы!

— Скунсу не нужно быть сильным, его и так все боятся, — в ответ ей прошептала Катерина.

Кожедуб к тому времени устал избивать Светлова, отошёл в сторону и присел за столик тяжело дыша. Миша харкал кровью и никак не мог откашляться. Кожедуб повернулся, взял со стола недопитое кем-то наполовину пиво и залпом осушил бокал. Потом вытер пот со лба рукавом и снова встал на ноги. Светлов увидел это и взмолился:

— Пожалуйста, не надо меня больше бить, я всё расскажу как было! Только не бейте, у меня почки больные! У меня мама старенькая!

— Ты бы еще прабабушку свою вспомнил, — грубо сказал Кожедуб, смачно сплюнул на пол и растёр сапогом, — давай, говори пока всё, а потом поедем в отделение и напишешь явку с повинной. Может быть, срок тебе, дураку, тогда скостят.

Светлов никак не мог отдышаться, с трудом присел на полу, упираясь рукой и кашляя. Он смотрел на Кожедуба со страхом загнанного в угол маленького дикого зверька, а Кожедуб упивался этой его слабостью.

— Я не убивал продюсера, — снова произнёс Светлов, — а деньги эти, целую пачку долларов, десять тысяч я нашёл под тумбочкой в гримерке.

Капитан Кожедуб очень сильно устал дубасить сначала посетителей клуба, а потом самого Светлова, иначе бы он снова вскочил с места и кинулся бы разминать свою дубинку на беззащитном монтировщике. Миша, сказав свою фразу, сразу же закрылся рукой от ударов, но их не последовало и он осторожно выглянул из-под собственной ладони. Кожедуб взял со стола еще один недопитый бокал пива, осушил и его – милиционера в душном клубе мучила жажда, к тому же он очень сильно вспотел.

— Ну и кто, если не ты тогда убил гражданина Офиногенова Зиновия Самуиловича и оставил тебе под тумбочкой подарок в десять тысяч долларов? – поинтересовался Кожедуб. – Деда Мороз или старик Хоттабыч?

— Я не знаю-у-у, — пьяно завыл Миша Светлов, — Николай Георгиевич, наш завпост после того как труп продюсера убрали, сказал мне убраться в гримерке. Я стал подметать пол и вымел из-под тумбочки пачку денег. Я даже сначала глазам не поверил, я столько денег в руках не держал, я её сначала спрятал в куртке, хотел никому не говорить об этом, а в клубе выпил лишнего, захотелось повыпендриваться и стал деньги швырять на сцену. Дурак я, ой, дурак…

Кожедуб встал со стула и Миша автоматически закрылся рукой. Но он бить его не стал, отправился к бару. Наверное, надоело ему пить опивки, решил взбодриться чем-нибудь посвежее, да покрепче. Он зашёл за стойку бара, прошёлся мимо стоящих стройным рядом бутылок с разноцветными этикетками и стал читать вслух названия, легонько стукая по бутылкам дубинкой:

— Теккила, виски, скотч, «Куантро», «Хеннеси», «Абсент»… Ты, Светлов, пил когда-нибудь «Абсент»?

— Не-е-ет, — замотал головой Миша.

— Вот видишь, ты не пил «Абсент» и я не пил «Абсент», а ведь кто-то его пьёт, потому что здесь всего полбутылки, — философски заметил Кожедуб, — попробую-ка я этот «Абсент».

Он взял бутылку за горлышко, опрокинул её вверх дном и сделал глоток. Лицо его поморщилось, он кашлянул на выдохе и издал горлом звук работающего компрессора. Потом вышел из-за бара и пошел по направлению к сидящему на полу Светлову. Тот съежился, втянул голову в плечи, как черепаха в панцирь. Кожедуб присел перед ним, держа бутылку в левой руке, в дубинку в правой, отчего Мишу стала трясти мелкая лихорадочная дрожь.

— Будешь? – протянул бутылку монтировщику Кожедуб.

Насмерть перепуганный Миша отрицательно затряс головой так сильно, что его сальные волосы стали хлестать его по щекам, косясь на «Абсент» так, будто милиционер предложил ему отведать не ликёра, а ценистого калия.

— Зря отказываешься, — сказал Кожедуб, поднимаясь во весь свой маленький рост, — в следственном изоляторе, а потом в колонии, куда тебя посадят, тебе никто «Абсента» не предложит. В лучшем случае будешь довольствоваться чефиром, а от него зубы чернеют.

— За что меня в колонию? – жалобно пропищал Светлов. – Я не убивал продюсера, а деньги я нашёл под тумбочкой…

И тут Кожедуб как развернулся, да как врезал монтировщику дубиной прямо по уху с такой силой, что голова того другим ухом треснула себе же по плечу. Светлова перевернуло и он покатился по танцполу. Кожедуб хотел влепить ему еще, но подскочив, увидел, что тот итак уже валяется без сознания.

— Мразь, ублюдок лживый, — сердился Кожедуб, пиная ботинками бесчувственное тело монтировщика, — ты меня идиотом считаешь что ли? Что ты мне тут финтуешь постоянно?

И тут случилось непредвиденное. Татьяна слишком разнервничалась, не в силах видеть эту сцену жестокого избиения обвиняемого в убийстве органами правопорядка в лице Кожедуба, чрезмерно сильно в нервах дернула за занавеску, за которой они вместе с Катериной прятались, гардина, как оказалось, держалась на честном слове и, оторвавшись, рухнула вниз, в секунду оголив их инкогнито. Кожедуб на шум упавшей ткани повернулся и увидел стоящих в уголке со звуковой аппаратурой силуэты двух девушек за скомканной на полу гардиной. Лиц он не видел – на них не падал свет, а вот их макушки сзади были освещены лампочкой дежурного освещения – рыжую и брюнетку. Кожедуб был настолько удивлён, что даже первые секунды не нашёлся что сказать. Девушки тоже явно опешили, потому что не двигались с места и только одна из них, смущённо улыбнувшись, произнесла:

— Здрасте…

— А вы как здесь почему? – забурлил, как закипевший чайник Кожедуб, булькая своим возмущением и сверкая выпученными глазами.

— Бежим! – крикнула рыжая и схватила за руку брюнетку.

Но Кожедуб не мог дать им уйти, поэтому подпрыгнул на месте и бросился на них, как коршун на двух отставших от наседки цыплят.

Девушки спрыгнули со сцены и рванули в сторону кухни, где была еще одна служебная дверь на улицу и где у Кожедуба не стояло стражников. Он кинулся за ними, на ходу советуя им остановиться во избежания неприятностей, но они и не подумали этого сделать. Кожедуб был маленьким, но шустрым, к тому же девушки были на каблуках, что существенно замедляло их скорость, поэтому он всё-таки догнал чернявую, которую тащила за руку рыжая. Догнал и ухватил за волосы, дернул на себя, чтобы остановить беглянку. Но вдруг скальп остался у него в руках, а из-под парика на плечи девушки высыпались шикарные рыжие волосы. Кожедуб не удержался он неожиданности и налетел на фикус в кадке стоящий перед входом на кухню, сломал его и сам повалился, рассыпав чернозём.

— Стой, стрелять буду!!! – закричал Кожедуб.

Но стрелять ему было не из чего. Это он для острастки так крикнул. Поднялся из кучи рассыпанного из кадки чернозёма и бросился за ними. Татьяна и Катерина тем временем выскочили на склад, подлетели к двери кухни и толкнулись в неё. Безрезультатно – дверь была закрыта на замок. Позади бушевал, приближаясь, Кожедуб. Девушки переглянулись и Катерина дернула за рубильник. Свет погас, помещение погрузилось во тьму. На пороге появился силуэт Кожедуба, вооруженного дубиной. Бутылку с «Абсентом» он видимо выбросил. Милиционер осторожно переступил порог, готовый к любым неожиданностям, держа дубинку, как булатный меч.

— Все, девки, прятки кончились! – сказал он. – Выходите, пока я еще окончательно не разозлился! Деваться вам отсюда некуда. Всё, офсайд, дамочки.

Но никто ему не ответил. Кожедуб знал, что вся местная молодежь боится его, как огня, поэтому шагнул в темноту. И хотя его не особо страшило, что кто-то видел как он дубасил дубиной подозреваемого в убийстве, но отпускать просто так двух малолеток ему тоже не хотелось. Стоило бы их перед этим как следует запугать.

— Считаю до трёх, — предупредил Кожедуб. – А потом зову своих помощников! И тогда уж пеняйте на себя!

И он начал считать, стоя возле двери. На счет «раз» не раздалось никаких звуков, повествующих о капитуляции, на счёт «два» — то же самое, а вот на счёт «три» справа от Кожедуба послышалось движение и на голову ему одели коробку от сигарет. Это чувствовалось по резкому запаху табака. Только лишь капитан собрался скинуть с головы коробку как вдруг получил такой удар в промежность, что ему показалось, что плохому танцору мешает, выскочило у него в горле. Руки ослабли и тогда мерзавки выхватили у него из рук дубину, а потом как огрели Кожедуба прямо по голове в коробке, что у него искры из глаз посыпались и ему показалось, что он увидел метеорит. Кожедуб рухнул на колени, схватившись ладонями у себя между ног, а ему припечатали еще и между лопаток его же собственной дубиной. Когда Кожедуб бил других, он никогда и не думал, что это так больно. Он растянулся на полу ни в силах ни вдохнуть, ни выдохнуть. Дубина упала ему на спину и скатилась на пол. Мерзавки, цокая каблуками, рванули прочь, а у Кожедуба не было даже сил, чтобы подняться. Катерина выскочила из склада и остановилась. Татьяна выбежала вслед за ней и они столкнулись, чуть не повалив друг друга.

— Ну ты уделала его дубиной! – восторженным шёпотом воскликнула Катерина. – Я бы так не смогла!

— Ты тоже молодец, — ответила Татьяна, — вовремя ему коробку на голову напялила. Но куда мы теперь – на складе дверь закрыта, у центрального входа менты? Что делать-то будем?

— Я знаю, — сказала Катерина схватила Татьяну за руку и потащила наверх по лестнице туда, где находился кабинет директора и бухгалтерия заведения.

Начальства вечером в клубе не было, двери были заперты, но было окно в коридоре, которое выходило во двор. Катерина стала, ломая ногти открывать шпингалеты, но они были закрашены краской и никак не поддавались. Снизу раздался рёв – это Кожедуб пришёл в себя и выползал со склада. Татьяна бросилась помогать ей, но ничего не получалось – шпингалеты поддаваться не хотели. Кроме того, борясь с окном девушки производили столько шума, что Кожедуб их услышал и стал подниматься наверх, матерясь и угрожая пожизненным заключением. И тогда Татьяна решилась на экстремальный вход.

— Отойди! – крикнула она Катерине, вскочила на окно и острым носком сапога ударила по стеклу.

Окно было старое, совдеповское, не европейское, поэтому тонкое стекло сразу разбилось. Татьяна носком ноги выбила оставшиеся в раме осколки внутрь пяткой, высадила второе стекло и так же выбила осколки внутрь, чтобы при прыжке со второго этажа не наткнуться на стёкла внизу. Из дыры подул холодный ветер. Поскольку сам клуб находился в полуподвальном помещении, то высота окна чуть-чуть превышала первый этаж обычного дома. Кожедуб уже поднимался по ступенькам, но очень медленно, опираясь на стену, хромая и до судороги сжимая в руках свою дубину. Он готов был измельчить мерзавок, словно морковку для борща за то, что они пнули его в самое святое, что у него было. Итак это место не слишком хорошо работало, а после травмы и вовсе могло отказать. За это нужно было покарать.

— Прыгай! – сказала подружке Татьяна. – Я за тобой!

— Ладно, — без колебаний согласилась Катя.

Она нырнула в проём, встала на подоконник и сиганула вниз. Под окном была свалена куча снега, поэтому приземление было мягким и каблуки не подвернулись, а утонули в снегу. Катерина скатилась вниз и вскочила. Татьяна уже высунулась тоже, но в этот момент бросившийся вперёд Кожедуб схватил её за левую ногу своими «клещами» и потащил на себя. Татьяна, не оборачиваясь схватилась руками за раму окна и лягнула капитана правой ногой прямо в лицо каблуком. Попала ему в нос и видимо очень больно, потому что он отпустил свой захват и схватился за нос, из которого струёй хлынула кровь. Татьяна поставила ноги на подоконник и тоже сиганула вниз на кучу снега. Приземление её было удачным, она покатилась вниз, где её поймала Катерина, помогла подняться и потащила вдоль фасада дома в темноту арки. Но навстречу им мигнули фары машины, которая неслась в их направлении. Татьяна дернула Катерину на себя и они обе упали в снег за сугроб, где и затаились. Сделали они всё это очень вовремя – в арку влетела милицейская машина с включённой мигалкой. Как только она проехала мимо, девушки вскочили и бросились наутёк через сугробы.

— Всё правильно, — на ходу, задыхаясь от бега, сказала Катерина, — клуб-то под сигнализацией, вот вневедомственная охрана и примчалась!

В это время из окна выпрыгнул Кожедуб. Его организм от полученных травм слушался приказов мозга плохо, поэтому Кожедуб переусердствовал в толчке о подоконник и пролетел мимо снежной кучи. Он свалился на твердое и подвернул ногу, покатился прямо под колёса подъезжающей машины. И тут выскочили сотрудники вневедомственной охраны и бросились на него, как шакалы на кусок мяса. Во дворе было очень темно, поэтому никто не узнал упавшего Кожедуба. Ему закрутили назад руки и моментально нацепили браслеты.

— Стоять, сволочи, я капитан Кожедуб! – захотел крикнуть он, но удар кованым сапогом под ребра прервал его крик на втором слове, поэтому представиться нападшим на него сотрудникам он не успел, а вот оскорбить работников вневедомственной охраны всё-таки умудрился.

После слова «сволочи» его стали пинать ногами, а когда он утих за шиворот потащили к машине. И там уже разобрались что к чему и кто выпрыгнул из окна, но было поздно.

Глава 8.

После визита полковника Тарасова с «масками-шоу» Сквозняк позвонил вниз в бар своего ресторана и приказал принести ему в кабинет бутылку холодного пива, два пакет лапши быстрого приготовления и кипяток.

— Ты пиво будешь? – спросил он у Краба, не кладя трубку.

Тот отрицательно помотал головой.

— А «Доширак»? – спросил Сквозняк. – С похмелья самое то…

— У тебя собственный ресторан внизу, а ты китайскими полуфабрикатами питаешься? – удивился Краб.

— Надоела мне ресторанная пища, — ответил Сквозняк, — люблю макароны быстрые. Ладно яичницу с беконом я тебе закажу и чаю с лимоном. Устраивает? Дружно с тобой нарушим кислотно-щелочной баланс.

От яичницы Краб отказываться не стал. Сквозняк встал с дивана, походил по кабинету, присел за стол и рукой скинул с него всё что было на пол. Видно было, что нервы у него на пределе, хотя Сквозняк и старался этого не показывать. Официант принёс завтрак, они сели за стол, Сквозняк взял бутылку пива и залпом выпил её до дна.

— Что делать-то будешь? – спросил Краб. – Я всё слышал. В туалете у тебя там прослушка отличная. Поэтому основную тему твоего разговора с полковником Тарасовым я знаю.

Сквозняк не торопился отвечать, потому что для себя он еще сам не решил что будет делать, как отреагирует на не оставляющее для него выбора предложение полковника Тарасова. Но очевидно было одно — что сегодняшний день внёс кардинальные перемены в его жизнь. А как и чем они закончатся эти перемены пока что понятно не было. Не в правилах Сквозняка было размышлять и сопоставлять между собой полученные решения, взвешивая их на весах благоразумности и делая выводы. Он привык действовать интуитивно, полагаясь на подсказку изнутри, но в данный момент его интуиция молчала, очевидно еще не проснулась после вчерашней попойки.

— Да хрен с ним, Краб, с Тарасовым этим и с Шерстяным тоже, — сказал Сквозняк, наливая в китайскую лапшу кипяток из чайника, — давай я тебе лучше расскажу, что я вчера успел по твоему делу сделать. Я же вчера по мобильнику позвонил пацанам насчёт допуска в Вольфрамск. Они мне сказали, что посмотрят что можно сделать и сегодня сообщат. И вот пока я с этим полковником тут калякал, мне пришло на мобильник сообщение, чтобы мы с тобой подъехали в туристическую фирму «Робинзон Крузо». Чуваки там занимаются фальшивыми визами, паспортами и прочей такой вот дребеденью. Надо нам с тобой быстро руки в ноги и ехать туда. Узнаем что можно сделать по твоему допуску в Вольфрамск. А полковник Тарасов, так пошёл он сам знаешь куда.

— Не скажи, — покачал головой Краб, — ведь этим ребятам как раз плюнуть прикрыть твой ресторан и раздавить твою вьетнамскую твою фабрику, где нелегалы работают в Климаксе…

— Не в Климаксе, а в Климовске, — поправил Сквозняк, — не хочу я пока об этом всём дерьме думать и голову им забивать. Башка у меня и так побаливает после вчерашнего. И челюсть болит чего-то. Орехи я что ли щелкал? Ладно, пусть пока всё это утрясётся в мозгах, вот съездим в турфирму «Робинзон Крузо» с тобой, а там приедем и я уже буду кумекать как мне из этой ситуации выкрутиться.

— Хорошее название для туристической фирмы, — сказал Краб, — задумаешься, особенно если предложат посетить экзотический остров.

В турфирме «Робинзон Крузо», куда Сквозняк и Краб прибыли через час, экзотический остров им посетить не предложили, их вообще долгое время не замечали, пока Сквозняк не подошёл к девушке, увлечённо болтающей по телефону и не гаркнул ей в ухо, что им нужны две путёвки на водопады Монголии. Девушка вздрогнула, прикрыла телефон рукой и спросила гневно:

— Что вы орёте мне в ухо? Не видите что ли, что я разговариваю с потенциальным клиентом!

— Мы тоже клиенты и мы уже тут, — заметил Сквозняк, — мы уже пришли сюда, а твой гребаный клиент хрен знает где. И может быть, он не такой уж потенциальный, а наоборот импотециальный.

Девушка извинилась перед своим телефонным собеседником, положила трубку, выпрямилась, с вызовом посмотрела на Сквозняка и спросила:

— И что вам надо?

— Мне нужны две путевки на водопады Монголии, — повторил Сквозняк.

— Ах, это, — расплылась в милой улыбке девушка, — что же вы сразу не сказали? Подождите здесь, я сейчас узнаю на месте ли тот, кто вам нужен.

Она встала из-за стола и вертя изящными бедрами скрылась за безупречной дверью отделанного под Европу офиса. Кроме Сквозняка и Краба в помещении турфирмы «Робинзон Крузо» остался только молодой человек, сидящий на кожаном диване, который читал газету. В клетке под потолком что-то чирикал цветастый попугай, очевидно предназначенный для того, чтобы вызывать у клиентов ностальгию по отдыху на Канарах. А зачем на стене был повешен большой календарь с белым медведем на фоне ледяной пустыни было непонятно. Ностальгию по Северному Полюсу вызывать? Краб и Сквозняк присели на другой кожаный диван напротив читающего газету молодого человека и Краб очень тихо спросил у Сквозняка:

— А зачем нам нужны две путёвки на водопады Монголии?

— Это пароль, дурак, — ответил тот.

И сделал глазами жест, чтобы Краб больше не болтал. Краб болтать не стал, стал разглядывать обложку газеты, за которой скрывался молодой человек. Газета называлась «Факт налицо» и на первой её странице большими яркими буквами был написан заголовок: «Нож вместо микрофона». А под заголовком размещалась фотография рыжей девушки с перекошенным от злобы лицом, сжимающей в руке окровавленный охотничий нож, произрастающий из микрофона. Лицо девушки показалось Крабу знакомым, оно отдалённо напоминало ему Татьяну. Внизу под фото было приписано еще: «Известная певица зарезала своего продюсера за сто тысяч долларов!». И тут до Краба дошло – девушка на фотографии была не просто похожа на его дочь, это она и была изображена, только с таким перекошенным от злобы лицом он её никогда не видел, да и не было у неё никогда такого лица, скорее всего это газетный дизайнер на компьютере переделал это фото из обычного снимка Татьяны. Краб встал с дивана, в два шага подошёл к читающему газету молодому человеку и попросил его:

— Можно вашу газету посмотреть?

Тот свернул издание, очевидно не собираясь ему ничего давать, надменно снизу глянул на Краба и спросил:

— А в чём дело? Это моя газета! Надо вам, сходите и купите!

И тут рядом появился Сквозняк и рывком выхватил у молодого человека из рук газету «Факт налицо» и протянул её Крабу, а молодому человеку поучительно сказал:

— Ты, микробиолог хренов, если тебе говорит серьёзный человек дать газетку почитать, то надо радостно отдать, а не перечить!

Но «микробиолог» оказался прытким, он вскочил с места и тогда Сквозняк толкнул его в грудь и он снова плюхнулся на диван, микробиолог вскочил снова, снова его Сквозняк толкнул и он снова плюхнулся на диван задом, но опять вскочил и в этот раз вцепился Сквозняку в лацканы куртки. И вот тогда Сквозняк ударил его кулаком прямо в печень, а когда его согнуло, врезал ребром ладони по шее. Краб в это время быстро пробегал глазами статью в газете и лицо его вытягивалось и бледнело с каждым абзацем всё больше и больше. Сквозняк за шиворот дотащил потерявшего ориентацию «микробиолога» до двери с табличкой «WC», открыл её и пинком запустил туда любителя бульварного чтива. Микробиолог упал между унитазом и стенкой, ударился головой о кафель и затих.

— Вот до чего может довести жадность! – сказал Сквозняк, отряхивая руки, и ногой захлопнул дверь туалета.

В это время в офис вошла та самая девушка с изящными бедрами, которая уходила выяснять на месте ли тот, кто им нужен. Она огляделась и спросила куда делся молодой человек, который читал на диване газету.

— Диарея застала его врасплох, — ответил Сквозняк, кивнув на дверь с табличкой «WC».

Девушка понятливо, но смущённо улыбнулась и предложила:

— Пройдемте за мной…

— За вами хоть в ад, — любезно ответил Сквозняк.

Краб, который был погружен в свои мысли, свернул газету и сунул её себе в карман. Похоже, статья его сильно потрясла. Сквозняк толкнул его локтем в бок и спросил что там пишут журналюги, но Краб коротко ответил: «Потом!». Желваки на его скулах ходили ходуном. Она повела их по длинному коридору, они спустились в подвал и остановились возле глухой металлической двери. Девушка постучала условным стуком, тяжелая дверь со скрипом приоткрылась и в образовавшуюся щель двери, закрытой на цепочку высунулся клюв человека, похожего на старого сивого филина. Маленькими глазками он осмотрел визитёров с головы до ног, взгляд его остановился на Сквозняке и он спросил:

— С кем имею честь?

— Мы насчет путёвок на водопады Монголии, — ответил Сквозняк.

Старик утвердительно кивнул, прикрыл дверь, снял цепочку и пропустил их внутрь небольшой комнаты, где был только пустой стол, а за ним стул. Наверняка и в столе ничего не было, чтобы неожиданно нагрянувший наряд милиции не обнаружил бланков поддельных паспортов и прочих документов. На «филине» была одета меховая жилетка, а на ногах валенки с галошами. Он прошамкал за свой стол, сел на стул, а вот его гостям пришлось стоять, потому что присесть им было некуда.

— Так ты Сквозняк? – спросил филин, напяливая на острый нос очки с выпуклыми стёклами и поверх их глядя на них.

— Да, — кивнул тот, — а тебя как кличут?

— Зовите меня Жоржик Жохович Чернушкин, — ответил филин, — вам-то какая разница как меня звать?

В принципе он был прав, ручкаться и клясться друг другу в вечной дружбе им было ни к чему. Сквозняк коротко изложил Жоржику Жоховичу суть проблему, что его корешу нужно как-то завтра, в крайнем случае послезавтра проникнуть в Вольфрамск, а допуска для того, чтобы его пустили в самолёт нету. Филин покачал головой и цокнул языком, что вероятно означала, что задача, выдвинутая перед ним практически невыполнима. Но Сквозняк-то знал, что так обычно и делают люди, когда хотят содрать побольше денег, поэтому на цоканья старика не обратил внимания.

— Понимаете молодые люди, — скрипучим голосом начал вещать Жоржик Жохович, — вот возьмём, например, американский или французский паспорт. Они пользуются повышенным спросом и какой бы ни была степень защиты, я и мои коллеги будем этот документ подделывать в любом случае, пока есть спрос. А возьмём белорусский или казахский паспорт. Сколько я здесь работаю, а работаю я в этой сфере давно, у меня не было ни одного заказа на их изготовление, поэтому я даже не знаю как они выглядят. И я вам честно скажу – заказов на изготовление допуска в Вольфрамск у меня еще не было. Мне удалось выяснить, что этот самый допуск в Вольфрамск по моим данным меняется чуть ли не каждый месяц. Местный вольфрамоский барон, хозяин города Вольфрамска Фёдор Аркадьевич Сергеев поставил практически железный занавес перед желающими посетить его «чудный» город. А у меня даже нет примера того как выглядит этот допуск. И у вас, я так понимаю, его тоже нет. И потому завтра-послезавтра сделать сей документ нереально, мне нужно как минимум полтора месяца…

— Короче, сколько нужно заплатить, чтобы допуск был готов завтра? – перебил словоблудие старика Сквозняк.

— Вы не поняли меня, молодые люди, — устало сняв с носа очки произнёс Жоржик Жохович, — я повторю. Допуск меняется каждый месяц, мы не знаем как он выглядит. Кроме того, чтобы приехать в Вольфрамск, нужно приглашение местного жителя этого города или разрешение чиновников. У меня нет знакомых в Вольфрамске и у вас, как я понимаю, тоже нет. Поэтому заплатите вы мне хоть миллион, я и в этом случае ничем вам помочь не смогу.

— Ну за миллион, допустим, ты сам в Вольфрамске поселишься, — начал уже злиться Сквозняк, — и нам вызов сделаешь. И теперь объясни мне, старый хрыч, зачем мы сюда приехали. Ты что всего этого раньше сказать не мог, что бы мы к другим, более конкретным людям обратились?

— Вы можете обращаться к кому угодно, — спокойно ответил Жоржик Жохович, — но в этом бизнесе я самый главный. И если я говорю, что допуск в Вольфрамск за два дня сделать невозможно, то так дело и обстоит. Я просто помог вам советом и сберег ваше время, которое вы могли бы потратить для бесполезных попыток сделать допуск. Если какой-то шарлатан согласится вам сделать этот документ, то с ним вы дальше терминала аэропорта в Шереметьево не пройдёте и вместо Вольфрамска окажетесь в кутузке.

— Благодарю, утешил, — с издёвкой сказал Сквозняк, — ну если ты такой умный, то скажи как моему корешу попасть в Вольфрамск?

Было видно что хитрый старикан что-то темнит, недоговаривает, прощупывает почву, иначе бы и этого разговора между ними просто-напросто вообще бы не состоялось.

— Есть один вариант, — постукивая очками по столу и косясь на своих гостей, сказал Жоржик Жохович, — но меня терзают сомнения…

— Старый, хватит уже тебе мяться, как болонке перед случкой, — решительно сказал Сквозняк, — не видишь что ли перед тобой конкретные люди, а не фуфло базарное, не темни давай, выкладывай, что у тебя за базар!

Главный редактор бульварной газетёнки «Факт налицо» Игорь Леонидович Чмырдин был доволен сегодняшним выпуском – тираж брали нарасхват, как бы не пришлось допечатывать. Еще бы, ведь они единственные и первые из всех печатных изданий России рассказали о том, что произошло в Вольфрамске! А все благодаря тому, что журналист газеты по прозвищу Стручок, который был направлен в Вольфрамск освещать юбилей предприятия ОАО «Сибцветмет» снюхался там с гардеробщицей Дворца Культуры и та по секрету «слила» ему информацию о том, что в гримерке во время концерта певица Татьяна убила своего продюсера ножом в спину и украла у него сто тысяч долларов.

На этом скудном материале, сообщение присланное по Интернету в Москву, свою глубину исчерпывало, поэтому при верстке статьи, которая заняла всю полосу, Игорю Леонидовичу Чмырдину самолично пришлось многое домысливать и сочинять от себя. Но реальные факты, это же ерунда, главным для успеха статьи, что газета «Факт налицо» была первой и выдала сенсационную новость даже раньше, чем она появилась в Интеренете!!! И это вовремя сделанное действие принесло их захиревающему изданию такую волну популярности, что газета была сметена с прилавков буквально за час после того как она появилась в продаже. Такой успех не мог не радовать главного редактора и он весело напевал одну из песен Татьяны, помешивая маленькой ложечкой в чашечке на столе кофе со сливками, параллельно перечитывая в собственной газете поганую статью их собственного со Стручком сочинения.

Игорь Леонидович Чмырдин был обрюзгшим мужчиной тридцати трёх лет, вислопузый и лысеющий. Он любил дорогие сигары и фотомоделей, но ни на то, ни на другое у него вечно не хватало денег. Но даже если бы у него и было достаточно денег чтобы курить сигару одной рукой, а другой обнимать фотомодель за талию, то все равно он был слишком неопрятен, чтобы производить впечатление приятного в общении человека. Чмырдин отхлебнул из чашечки остывший, пока он его мешал и читал статью, кофе со сливками и в это время ожил телефон на его столе – звонила секретарша из приёмной, которая соединяла его со всеми звонившими. Главный редактор снял трубку. Сегодня целый день трезвонил телефон – все поздравляли его с успехом. Объявились и старые друзья, которые не звонили по два-три года и даже завистники спешили засветиться, напомнить о себе, звонили и те, кто раньше попинывал Чмырдина. Но были и другие звонки, когда Чмырдина обзывали плохими словами и называли пустозвоном, лжецом и скотиной. Но такие звонки разоблачать в корне должна была его секретарша и не допускать, чтобы ругательства эти летели в уши главного редактора, для чего она и сидела в приёмной, за что и деньги получала.

— Игорь Леонидович, — мурлыкая мартовской кошкой, пропела секретарша в трубке, — к вам тут два посетителя, утверждают, что только что прибыли из Вольфрамска и привезли с собой подробности произошедшего в Вольфрамске убийства. Они готовы передать нам информацию за вознаграждение.

— А так ли она ценна эта информация? – предвзято спросил Чмырдин.

Он возгордился после того как его статья возымела успех и стал считать себя мастером пера, мэтром журналистики. Наконец-то его тщетные попытки протиснуть свою бульварную газетенку на высшую ступень в иерархии СМИ возымели успех – он в одночасье стал мастером пера – его статью пересказывали из уст в уста, цитировали по радио и на телевидении, её перепечатывали в Интеренете, ссылаясь на его любимое детище – газету «Факт налицо». Поэтому к визитёрам из Вольфрамска он отнесся надменно. Ну что нового они могли ему сообщить, если он уже приложил весь свой интеллектуальный мозг и дописал столько отсебятины в статье, что никакие реальные факты не могли сравниться даже близко с напором его фантазии.

— Ну ладно, пусть заходят минут через десять, — милостиво разрешил Чмырдин, — посмотрим что они расскажут.

Он специально любил помурыжить посетителей ожиданием – пусть знают, что он занятой человек, тогда и уважения будет к нему больше. Остывшего кофе ему не хотелось, поэтому чашку он отодвинул на край стола и стал снова и снова перечитывать свою статью, любоваться обложкой, которую сделал по поручению и по идее самого Чмырдина дизайнер – Татьяна держала в руке микрофон, а с другой стороны у микрофона торчал не шнур, не антенна, а лезвие ножа.

— Я гений, я просто гений, — восхищался сам собой Чмырдин.

Ровно через десять минут на пороге его кабинета появились два мужчины – один в тельняшке под курткой, явный провинциал, а другой с уголовной мордой в унизанных золотыми перстнями пальцах, Игорь Леонидович понял, что это не два лошка залетных и всучить им десять баксов за привезенные данные не удастся. Скорее всего тот, что в тельняшке как раз и прибыл из Вольфрамска, а этот в кожаной куртке за полторы штуки – москвич привёз его сюда. Но все равно больше ста баксов он им не даст.

— Ну? – сурово спросил Чмырдин, делая вид, что углублён в чтение статьи. – Что у вас?

— Ты Чмырдин? – спросил то, чьи руки унизаны были золотыми перстнями.

— А что это ты мне тыкаешь? – с вызовом спросил Игорь Леонидович, чуткой задницей журналиста уловив угрозу для состояния своего здоровья.

Он всё-таки находился в своём собственном кабинете, к тому же под столом у него была расположена «тревожная» кнопка для вызова охраны на тот случай, если какой-нибудь плюгавый авторишка посмеет требовать у него выплаты гонорара за напечатанную статью или какой-нибудь оскорбленный этой статьёй читатель или герой статьи придёт тут права качать. Но пока Игорь Леонидович на кнопку нажимать не спешил — с этими приблатнёными фраерками он сам как-нибудь разберется. И тут в разговор вступил тот, которого для себя Чмырдин назвал «лох в тельняшке». Он сделал несколько шагов к столу главного редактора, вытащил из кармана помятый сегодняшний экземпляр газеты «Факт налицо» со статьёй об убийстве продюсера Офиногенова, кинул его на стол и спросил:

— Ты эту мерзость писал?

Игорь Леонидович откинулся в кресле, с видом хозяина кабинета положил свою толстенькую коротенькую ручку на подлокотник, закинул ногу на ногу так, что его одна его лакированная туфля легла на его жирненькое колено, обнажив розовые поросячьи щиколотки в полупрозрачных сиреневых носочках, а вторая встала на тревожную кнопку.

— Я, а что собственно? – коротко ответил он, готовясь выгнать вон незваных гостей.

И тут случилось непредвиденное. Тот, чьи руки были унизаны перстнями, быстро подошёл к столу и вылил его остывший кофе со сливками прямо ему на лысину прикрытую редкими длинными волосёнками.

Глава 9.

В восемь часов утра, после произошедших с ним ночью нелицеприятных событий, капитан Кожедуб ворвался в гостиницу города Вольфрамска, где жили Алмаз, Татьяна и другие гости юбилея ОАО «Сибцветмет». На носу у Кожедуба была белая блямба – пластырь, который скрывал распухший нос, к тому же капитан сильно прихрамывал на обе ноги. Сегодня он был в милицейской форме и от этого ощущение производил устрашающее. На диване в холле гостиницы уютно кемарил постовой милиционер – прыщавый сержант, который после двенадцати ночи сменил вчерашнего любителя детективов.

— Встать!!! – заорал на него Кожедуб, подскочив к спальному месту постового. – Сгною дрянь!!!

Сержант испугался сурового и громкого крика старшего по званию, попытался вскочить, но затекшие на коротком диване его ноги отказались повиноваться и сержант непроизвольно рухнул на колени, ухвативши капитана за полы кителя. Из номера напротив, услышав шум, выглянул Алмаз с сонными глазами в запахнутом махровом халате и недовольно спросил:

— Ну что ж вы орёте-то так громко, люди спят?

Алмаз увидел в коридоре стоящего на коленях перед старшим по званию постового сержанта, который держал за полы кителя капитана Кожедуба как бы умоляя его о пощаде.

— Однако порядочки тут у вас еще те, — ехидно усмехнулся он и с хлопком зарыл двери в номер.

Кожедуб оттолкнул от себя сержанта, тот на четвереньках дополз до дивана и стал активно растирать свои затёкшие ноги. Капитан принялся распекать сержанта за то, что тот ничего не видел, а между тем, ночью было совершено преступление и самовольный уход с охраняемой им территории.

— Да никто не уходил, я же видел, — стал оправдываться сержант, — я чутко сплю, не подумайте, товарищ капитан. Этот певец Алмаз сегодня только что первый раз из своего номера нос высунул, а певица заказала час назад завтрак себе, ей официантка его принесла, я видел. То есть и Татьяна сейчас в номере. Никто гостиницу не покидал.

И тут как раз Татьяна и выглянула из дверей своего номера. Зевнула, увидела блямбу на носу Кожедуба и поинтересовалась — кто это его за нос водит? Кожедуба этот тонкий намёк на толстые обстоятельства вывел из себя, но он сдержался, попросил закрыть дверь и не лезть в служебные дела старшего и младшего по званию. Татьяна возражать не стала и закрылась изнутри.

— Как официантка выглядела, которая завтрак приносила? – спросил Кожедуб у постового.

— Рыжая такая же как эта певица, — ответил сержант, — а вот она сама идет!

По коридору с подносом в руках в их сторону действительно шла Катерина. Кожедуб увидел её и ему показалось, что это именно её силуэт он видел вчера в клубе. Он скомандовал ей стоять и официантка остановилась. Кожедуб обошёл её кругом, обнюхивая, как собачка обходит дерево, на которое собирается пописать. Катерина смотрела на Кожедуба сверху вниз спокойно и уверенно. Рыжие её волосы были собраны сзади в пушистый хвост.

— Ты вчера в клубе за занавеской пряталась? – задал неожиданный, обескураживающий своей прямотой вопрос Кожедуб.

— Что вы, дядя, я по клубам не хожу, я девушка порядочная, — ответила Катерина, — к тому же мне с утра на работу, мне высыпаться нужно, иначе наша директор Анна Израилевна ругается. А сейчас пропустите меня, пожалуйста, а-то омлет остынет, я же Алмазу завтрак несу!

— А этой вот той час назад завтрак тоже ты приносила? – спросил Кожедуб, кивнув на дверь Татьяны.

Ему было противно называть Татьяну по имени – так сильно он её ненавидел, просто его колотило от злости когда он только вспоминал её рыжие волосы, её голос и походку. Он был уверен, что это именно Татьяна была вчера в клубе и пнула его каблуком в нос, но доказать это он никак пока не мог.

— Татьяне тоже я приносила завтрак, — ответила Катерина, — а что?

— Она была в номере? – спросил Кожедуб.

— Ну, дядя, ты даешь, — усмехнулась Катерина, — конечно, была, а где ж ей еще быть, если не в номере? Она ж не птичка, чтобы в форточку вылететь.

Катерина произнесла всё это таким тоном, словно Кожедуб был идиотом, не понимающим элементарных вещей. От этого он сделался пунцовым, как праздник Первомай, кулаки его непроизвольно сжались до судороги в пальцах и он что было силы заорал на весь гостиничный коридор:

— Я тебе не «дядя», шваль, я капитан Кожедуб, начальник отдела по расследованию убийств города Вольфрамска!!!

Эхо его оглушительного крика прокатилось по гостиничному коридору, Катерина даже зажмурилась от страха, едва поднос не уронила. Сержант вытянулся, как струна да так и застыл. Стекла в окнах зазвенели и чуть не вылетели, словно от цунами. И тут соседняя с номером Алмаза дверь медленно отворилась и оттуда выглянул седовласый крупный мужчина начальственной наружности. Лицо его было сонным и помятым после вчерашнего банкета, грушеобразный живот свисал над семейными трусами. Глаза выглянувшего сверкали недовольством и начальственной властью.

— Слышь ты, мудила, — грозно обратился он к капитану Кожедубу, — я, например, губернатор области, но я же не ору об этом в гостиничном коридоре и не мешаю людям отсыпаться после тяжелого трудового дня.

Кожедуб, конечно, узнал это лицо, которое вещало с областных телеэкранов о своих планах на будущее, неразрывно связанных с буднями и праздниками родного края. Кожедуб растерялся, забоялся, что теперь получит взыскание, поэтому моментально утих и начал искренне извиняться перед главным областным чиновником, обещая больше не шуметь.

— Ладно, прощаю, — великодушно сказал большой начальник и обратился к Катерине, — милая, потом и мне принеси чего перекусить – рыбки там красной, икорки, салатик какой из свежих овощей и пятьдесят граммов коньяку. А-то разбудил этот крикун, теперь точно уже не усну…

Катерина кивнула, губернатор закрыл свою дверь, а Кожедуб остался стоять, как оплеванный. Вот так всегда выходит не по-людски – он ради дела ни сил, ни времени не жалеет, а его же еще и унижают при всех. Вот она благодарность принципиальным и честным сотрудникам милиции. Катерина зашла в номер к Татьяне, сержант продолжал стоять позади Кожедуба навытяжку, показывая этим самым, что он-то всё равно капитана уважает и мудилой не считает.

— Сержант, ты говорил, что официантка утром к этой певичке заходила, — спросил у него Кожедуб, — а выходила она от неё?

— Выходила, — уверенно ответил сержант, — а как же она могла не выйти, если вот она снова пришла и принесла завтрак Алмазу?

— Я тебя, дурака спрашиваю – ты сам лично своими глазами видел как она из номера певицы выходила?

— Ну, это… — неуверенно произнёс сержант.

Он вроде бы видел, но не помнил этого, чтобы он видел как она выходила, он же кемарил на диване и может быть, проспал. Но сказать, что он ничего не видел – тоже подвести себя под монастырь, признаться что не бдел на посту – разжалуют в ефрейторы и понизят оклад. Будет он не в гостинице «звезд» сторожить, а в местной пивнухе пьяных вышвыривать.

— Точно выходила, — уже уверенно произнёс сержант, — я еще помню она вышла и пошла. Пошла и вышла.

Кожедуб подошёл близко-близко к сержанту, который был выше его почти на голову, поднялся на носки ботинок и заглянул сержанту прямо в небесно-голубые глаза. Тот часто-часто заморгал, но выражению своего лица придал уверенность и честность. Ему с детства часто приходилось врать маме, когда она его спрашивала – ты, падла, пожрал всё варенье в кладовке? Он честно говорил, что – нет, не я, а младший брат и она верила, а попадало младшему. И папе он часто лгал, когда тот спрашивал не он ли, любимый сын, выгреб мелочь из его карманов? Сержант тоже делал честное лицо, говорил, что не он, а мама, наверное, и папа ему верил, но маме предъявить претензий не мог — боялся. А уж если родных родителей сержант с детства вводил в заблуждение, то и капитана милиции запросто смог. Кожедуб отвернулся от честных глаз сержанта и заскрипел зубами от злости. Его версия рассыпалась, как карточный домик.

Но самое главная сегодняшняя неприятность, которая выводила Кожедуба из себя, была в том, что пока он в ночном клубе гонялся за двумя пигалицами, прыгал за ними в окно, а потом ему же крутили руки сотрудники вневедомственной охраны, монтировщику Мише Светлову удалось из клуба сбежать и скрыться в неизвестном направлении. Прямо ночью Кожедуб поехал к нему домой, где Миша проживал в тесной двухкомнатной проходной квартире вместе с матерью и отцом, но Светлова дома не оказалось, у друзей капитан Кожедуб его тоже не нашёл. По уму, конечно, деться монтировщику было некуда – из города он не уедет, как с подводной лодки, но эта беготня и выслеживание какого-то спившегося рок-музыканта Кожедуба раздражали.

— Чтобы глядел тут в оба глаза, как рефери на матче лиги чемпионов! – приказал Кожедуб постовому и не дождавшись когда тот ответит: «Есть!», повернулся и быстрым шагом пошёл по гостиничному коридору.

Стриптизёрша Лиля о московской сцене не мечтала, ей вполне хватало того, что она была известна в Вольфрамске, считалась лучшей танцовщицей района и окрестностей. Кроме того, она была на сто процентов уверена, что в Москве всё решают не талант и способности человека, а «мохнатая рука» и родственные связи. Оттого она покорять столицу не рвалась, считая, что итак она уже заранее всех победила. Лично она про себя считала, что если бы всё было по честному, то с её гениальными способностями она бы блистала бриллиантовым светом на сцене Большого Театра. Но разве туда прорвешься сквозь ряды московских «блатников»?

Настроение у Лили с этого утра было хуже некуда. Во-первых, какой-то сраный мент её — примадонну микрорайона вытолкал на потеху публики чуть ли ни в нижнем белье из клуба, во-вторых, деньги, которые швырял ей пьяный монтировщик все пропали, а между тем, ведь это был её заработок. Она мысленно считала убытки и понимала, что сапожки, которые она себе присмотрела на рынке теперь пройдут мимо неё. Чтобы как-то успокоиться Лиля решила сходить в салон и сделать себе маникюр, тем более что мент, который её вчера выталкивал, сломал ей ноготь.

Лиля пришла в салон к своей мастерице, села в кресло и положила руки нас столик. Мастерица стала пилкой шлифовать её ногти, параллельно выспрашивая о том, что случилось вчера в клубе и правда ли, что её бывший жених Миша Светлов швырял в неё тысячей баксов. Но Лиля отвечать на вопросы не стала, закрыла глаза и откинула голову назад. Ей не хотелось сегодня ни с кем разговаривать, ей все надоели и как местная «звезда» она могла себе это позволить. Мастерица все поняла и отстала, стала молча делать своё дело, а Лиля уютно лежала затылком на мягкой спинке парикмахерского кресла.

Через минут пять мастерицу позвали к телефону, она извинилась и убежала. Лиля в этот момент вспомнила, что ведь и правда всего три года назад её и Мишу Светлова считали уже чуть ли ни мужем и женой. Но ведь три года назад и Миша был другим – он играл на басу в известной Вольфрамовской рок-группе «Ацетон», все девчонки вешались на него и Лиле даже приходилось расталкивать их локтями, чтобы завоевать Светлова. Но три года назад лидер – соло-гитарист этой самой группы «Ацетон», который пел и писал все песни группы, все бросил, собрал чемоданы и уехал покорять Питер. Группа стала стремительно терять популярность, музыканты, оставшиеся без своего фронтмэна начали вместо репетиций прикладываться у бутылке и новым лидером в этом деле у них стал Миша Светлов, который за три года из кумира молодёжи превратился в полный отстой. Лиля старалась не вспоминать, что когда-то делила с этим грязным и пьяным типом своё чистое ложе.

Мастерица маникюра наконец вернулась и стала продолжать подпиливать ей ногти. Лиля продолжала полулежать на спинке кресла с закрытыми глазами. Но как-то грубо и даже несколько раз сделала ей очень больно, с силой проведя пилкой по подушечке пальцев. Лиля автоматически отдернула руку, но мастерица схватила её за запястье с такой силой, что Лиля вскрикнула и открыла глаза. Перед ней была не её маникюрщица, а капитан Кожедуб и занимался её руками. Лицо его было зловещим и насмешливым. Лиля попыталась вырваться еще раз, но Кожедуб не выпускал её руку.

— Спокойно-спокойно, — негромко сказал он ей, — подпилим всё как надо! Я в молодости слесарил, так что профессией владею!

И потянулся к ножницам. Лиля много лет растила свои шикарные ногти, чтобы дать какому-то распоясавшемуся идиоту над ними глумиться. Она попыталась вырваться опять, но тот еще сильнее сжал ей запястье так, что рука побелела. Она оглянулась, ища поддержки, но за соседними столиками не было ни клиентов, ни мастеров – все сбежали.

— Что вам надо? – возмутилась Лиля, чуть не плача. – Что вы ко мне пристали?

— Где Михаил Светлов? – жестко спросил Кожедуб. – Куда ты его спрятала?

— Я откуда знаю, я давным-давно с ним рассталась и пресекла все контакты! И никуда я его не прятала!

— А он с тобой не расстался, — ответил Кожедуб, — он вчера деньги тебе швырял на сцену!

— Но я-то тут при чём? – воскликнула Лиля. – Вот у него и спрашивайте всё, я с ним даже на улице не здоровалась!

Кожедуб взял в руки ножницы. Лиля побледнела. Никто не мог придти к ней на помощь, вырваться она тоже не могла, а капитан по слухам имел нрав крутой и для дела дознания не брезговал никакими способами, тем более такими как отстричь пару ногтей по его мнению ничтожной танцовщице из клуба. Он-то не считал её примадонной, это было написано на его хамской морде.

— Это дело находится на личном контроле у самого Фёдора Аркадьевича Сергеева, — уведомил танцовщицу Кожедуб, — и задевает престиж нашего мирного города. Так что если я не найду убийцу и не посажу его, то не быть мне майором. А если найду и посажу, то может быть, стану сразу же подполковником. Поэтому я наизнанку вывернусь, чтобы всю вашу банду разоблачить. Я уже вижу, что в гримерке не один человек сработал, что тут у нас целая мафия образовалась! Но ничего, я вас, блядей, повыведу на чистую воду! Говори, тварь, где твой любовник!

И тут он взял и действительно отстриг Лиле с таким трудом выращенный ноготь, который стоил ей ежедневного ухаживания, бережного отношения и выслушивания ежедневных упреков матери в том, что она совсем ничего не хочет делать по дому. Кожедуб отстриг ноготь больно и криво так что надежды восстановить его не осталось почти никакой. Лиля взвизгнула и попыталась вырваться, но Кожедуб ловко отщипнул ей и второй ноготь. Руки стали выглядеть безобразно – с такими уже на сцену не выйдешь!

— Я скажу, я знаю где у него три года назад была берлога! – воскликнула Лиля. – Но я не уверена, что он сейчас спрятался именно там! Когда мы с ним три года назад встречались, он оборудовал вагончик в поселке старателей, где отработанную породу с комбината ссыпали, поставил там печку, стол и кровать. Он там жил.

— А почему не дома? – удивился Кожедуб.

— Потому что он был творческий человек и не мог в городских условиях писать музыку, — пояснила Лиля, — ему нужна была дикая природа, чтобы черпать из неё вдохновение.

— Вот, блин, полудурок, — искренне удивился Кожедуб, — там же даже ванны нет и телевизора. Хотя я всегда говорит, что всех этих музыкантов, актеров, художников, всех надо в психушке держать подальше от нормальных людей. Так и что ты там говоришь про поселок старателей?

— Мы с Мишей там встречались, когда у нас была любовь, — продолжила Лиля, — потому что дома у него всегда пьяный отец и теснота, а у меня родители строгие.

— Строгие родители не отправили бы свою дочь на панель, — брезгливо сказал Кожедуб, отпуская Лилину руку, — жопой вилять…

— Я танцовщица!!! – гордо произнесла девушка.

— А я тогда Бэтмэн, — загоготал ей в ответ Кожедуб, вставая из-за маникюрного столика.

Лиля ему была уже не нужна — он прекрасно знал это место, куда еще в советское время с комбината свозилась отработанная порода и где по словам Лили прятался Миша Светлов. Там в двадцати километрах от города образовался небольшой деревянный посёлок, в котором местные забулдыги работали на азербайджанцев – выкапывали из земли цветные металлы, которые в застойное советское время легко попадали в отбросы. В СССР на мелочах не экономили, страна была могучей, а вот теперь целому десятку алкашей, которых уже поперли со всех мест работы приходилось заделаться «старателями» и ковыряться в мёрзлой земле. Сдавалось найденное опять же в комбинат ОАО «Сибцветмет», потому бизнес этот не считался зазорным, тем более, что сам Сергеев с этого дела имел свою долю, да и капитану Кожедубу перепадало временами, когда на «прииске» вспыхивала очередная поножовщина между «старателями» из-за куска медной проволоки, а от следствия азербайджанские баи откупались энными суммами.

Этот посёлок «старателей» был для благополучного Вольфрамска этаким аппендиксом, куда сливалось из города всё дерьмо. Нужно ж было куда-то прятать спившихся алкашей, но самое главное заключалось в том, что два года назад Сергеев, уже окончательно укрепившись в кресле генерального директора ОАО «Сибцветмет», объявил беспощадную войну азербайджанской наркомафии, которые на рынке открыто торговали не только помидорами, но и героином.

По закону никак было не справиться с наркобаронами – арестовывали преимущественно только мелких местных дилеров, в большинстве своих же местных ребят-наркоманов, а вот наркобароны из республики Азербайджан были вне пределов досягаемости, строили себе виллы и покупали квартиры в центре города. Сергеев, будучи хитрым политиком, за несколько месяцев умело организовал «волну народного гнева», которая смыла в «аппендикс» уцелевших от разгрома наркобаронов, которые занялись старателями, а наркотиков в городе не стало никаких в принципе. Несколько раз еще пытались бежавшие наркодиллеры организовать наркотрафик с Большой Земли в Вольфрамск на снегоходах через тайгу, но Сергеев выставил кордон, вокруг города летал вертолет с отрядом бывших десантников во главе с майором по фамилии Синица, у которых был карт-бланш на любые действия в отношении нарушителей границы. Таким вот образом Сергеев отгородился от всего мира железным щитом.

Капитан Кожедуб уже через час после своей беседы в маникюрном салоне с танцовщицей Лилей приехал в посёлок «старателей» в одиночку на собственной старой «Волге». Он знал, что если Светлов находится сейчас в посёлке, то местный «смотрящий» азербайджанец Тофик беглеца ему немедленно сдаст. А если Светлов и попытается бежать, то далеко всё равно не уйдет – зима в этом году снежная, в сугробах завязнешь хуже, чем в болоте. Искусственные горы пустой породы, которые появились на этом месте за время работы комбината, возвышались, словно гигантские спящие великаны, укрытые белым одеялом. На вершине одной из этих гор находился посёлок «старателей», а рядом с ним велись «разработки» уже почти подступившие к домам – отвесный склон обрушаемой породы высотой с шестиэтажный дом под которым погибли уже на веку Кожедуба человека три и еще столько же переломали себе кости. Но поскольку погибшие были отбросами общества и даже родне своей ничего, кроме радости освобождения от прописки их в квартире не приносили, то и уголовного дела никакого Кожедуб не возбуждал, смотрел на творящееся безобразие сквозь пальцы.

Среди полуразваливающихся деревянных вагончиков выделялся один металлический, добротный, в котором жил Тофик и два его земляка – бригадира старателей. У него в домике был генератор, работающий на солярке и оттого он мог смотреть по видику фильмы. Телевизор здесь не показывал – слишком далеко от города они находились. Фильмов было немного и в основном индийские фильмы, да русские комедии. Азербайджанских фильмов в Вольфрамске было не достать, поэтому Тофик уже сотый раз смотрел «Бриллиантовую руку».

Азербайджанец Тофик увидел приближающуюся к посёлку «Волгу» Кожедуба еще издали. И хотя погода была сегодня снежная – по земле мела пороша, поднимаясь иногда на рост человека, а то и выше, но Тофик чутьём чуял приближение напасти, что наверное, и позволило ему одному из немногих уцелеть при устроенной Сергеевым наркотической «чистке» города Вольфрамска и возглавить «отделение старателей». Тофик увидел «Волгу» Кожедуба и моментально загнал всех работающих старателей по их вагончикам, зная, что сейчас точно будет какая-то проверка. На «прииске» стало пустынно, только сам Тофик стоял на дороге, встречая начальство с распростёртыми объятиями. Был азербайджанец худощавым и высоким с хищными глазами ястреба и усами, которые топорщились в разные стороны, покрытые изморозью.

Когда-то, еще в то время когда Тофик заправлял накоторговлей на окраине Вольфрамска, Кожедуба он бы даже на порог не пустил, потому что указчик в погонах в городе для всей их наркодилерской братии был только один – начальник милиции Вольфрамска, который и кормился с их руки, щедро пихая в свои карманы грязные деньги, полученные Тофиком и его товарищами от продажи наркотиков. Но летом три года назад начальник милиции поехал отдыхать на море в Сочи и там неожиданно утонул, а Сергеев назначил на его место своего человека. Поговаривали, что этот человек как раз и утопил бывшего начальника милиции не только в переносном, но и в прямом смысле. Но доказательств этому не было, а Тофик был рад и тому что сам уцелел.

«Волга» Кожедуба тем временем подъехала к посёлку, проехала мимо радушно улыбающегося Тофика и остановилась метрах в десяти позади него. Азербайджанцу ничего не оставалось, как унизительно семенить в направлении машины, чтобы успеть открыть дверцу. Но Кожедуб вышел раньше и Тофик успел только на полусогнутых подскочить к капитану милиции и «радушно» улыбнуться своими золотыми зубами.

— Где Михаил Светлов? – напрямую спросил Кожедуб, зорким взглядом оглядывая посёлок.

Азербайджанец прищурил хитрые глаза и пожал плечами, продолжая преданно улыбаться. Кожедуб поглядел ему в его черные хитрые глаза, которые предательски забегали из стороны в сторону.

— Сегодня ночью сюда должен был приехать или придти парень с длинными грязными волосами в рокерских сапогах, — продолжал спокойно пояснять Кожедуб, — зовут его Миша. Фамилия Светлов. Где он?

— Не знаю, начальник, никто не приходил, — ответил Тофик, — клянусь мамой, никто не приходил.

Лгал азербайджанец гораздо хуже, чем сержант в гостинице, тем более он не уточнял чьей именно мамой он клянётся и Кожедуб сразу же заподозрил неладное.

— Ты, Тофик, знаешь такое созвездие Альдебаран? – спросил он, глядя в небо.

— Нэт, — ответил азербайджанец, продолжая глупо улыбаться, — а что?

Он и что такое созвездие представлял с трудом, а уж про Альдебаран никогда в жизни не слышал.

— А то что Альде-Баран – это твоя родина!!! – закричал Кожедуб, схватил Тофика за грудки и стал сильно трясти. – Я последний раз тебя спрашиваю, рожа нерусская, где Михаил Светлов, а потом начинаю операцию по удалению у тебя почки!!!

Азербайджанец очень испугался и в голове у него почему-то закрутилась непонятно откуда взявшаяся фраза: «Михаил Светлов цигель-цигель ай-лю-лю», но она никоим образом не подходила к теме разговора, была ни на русском языке, ни на азербайджанском. Кроме того своих «старателей» он по именам не знал, да и не запомнил бы их имена ни за что, поэтому он приказал им пришивать на грудь бирки с номерами наподобие лагерных.

— Ай, мамой клянусь, начальник, не знаю о ком ты говоришь! – вибрируя голосом завопил Тофик, стараясь упасть на колени, чтобы показать чистоплотность своих помыслов. – Скажи кто такой этот «Цигель ай-лю-лю», я его сам задушу!!!

От волнения в голове у Тофика всё перепуталось, а Кожедуб
подумал что Тофик над ним просто издевается, перевернул его мордой вниз на багажник свой «Волги», носом по которому елозили уже почти все недобропорядочные граждане Вольфрамска и стал обыскивать. Нюх мента его не подвёл — он почти сразу обнаружил в кармане азербайджанца пачку долларов толщиной с две ученические тетради – сумму, которую в этих краях никто запросто в карманах никогда не носил. Деньги же, полученные за добычу цветных металлов азербайджанцы не накапливали, сразу же посылали домой жёнам и детям, оттого для Кожедуба было ясно – эти стодолларовые купюры насквозь замазаны криминалом.

— Ах, ты гнида черномазая! – ругнулся Кожедуб и кулаком со всей силы врезал по печени Тофику. – За нос меня водишь!

Тут еще Кожедуб вспомнил, что на носу у него блямба из пластыря, а Татьяна как раз утром поинтересовалась кто его за нос водит и кровь капитана вскипела, как горячий источник Камчатки. Он со всей дури сшиб подножкой Тофика, тот съехал с багажника, повалился в снег, засучил ножками и превозмогая боль, стал сразу же сознаваться в содеянном:

— Эти деньги новенький мне дал, чтобы я ему разрешил пожить здесь неделю в моём вагончике! Я его давно уже видел, у него здесь был свой вагончик, потом мы этот вагончик заняли. Новенький приехал рано утром, мне денег дал, но я же не знал что он и есть Цигель ай-лю-лю, которого ты ищешь!!!

Кожедуб со всей силы врезал Тофику поддых и тут же увидел как из вагончика азербайджанцев выскочил Светлов и бросился прямо к краю отваленной породы. Кожедуб перепрыгнул через азербайджанца и сразу же рванул за Светловым. Беглецу некуда было уйти – впереди пропасть, позади дорога справа и слева пути нет.

— Стой, урод! – крикнул ему Кожедуб и захотел выхватить пистолет.

Но потом подумал, что с эти волосатиком, которого шатало в разные стороны от вчерашнего избиения его Кожедубом и от выпитого накануне, он справится и голыми руками. Светлов мчался прямо к пропасти, к отвалу, который был с уклоном градусов восемьдесят, а под ним острые камни, вероятно не соображая от страха что делает. У самого края Кожедуб настиг Светлова и подсечкой сшиб его с ног. Но мягкий подмороженный порошей наст был скользким, как лед, поэтому Светлов свалился, перевернулся вперёд ногами и проехав вперед повис над пропастью. Он попытался, лежа на спине ухватиться руками за снег, но снег оставался в руках, а Миша съезжал вниз. Еще секунда, он завалится, Кожедуб не мог этого допустить и, рухнувши на пузо, кинулся к нему, успев ухватить Светлова за шиворот куртки. Но тот всё равно съехал вниз и повис на руках Кожедуба, который старался удержать его, лежа на краю и медленно сползая. Внизу чернели острые камни отвала. Если упасть удачно, можно выжить, шанс такой есть. Но потом придётся всю жизнь кушать только через катетер и передвигаться в инвалидной коляске. Светлов тянул Кожедуба вниз, но тот всё равно не мог отпустить его.

— Признайся, ты убил продюсера? – хрипло спросил Кожедуб Светлова, отплёвывая налипший на губы грязный снег.

— Не я, клянусь, не я, — вися в трёх секундах от смерти над пропастью крикнул Миша, — я как рассказывал, так и было. Деньги я нашёл под тумбочкой!

Кожедуба стянуло уже почти по грудь – оставалось только отпустить захват или самому полететь вниз вместе со Светловым. Кожедуб знал, что в таком положении, когда человек находится на волосок от смерти, он лгать не будет. Если бы Светлов признался в убийстве, то Кожедуб отпустил бы его, чтобы остаться живым самому, но Миша не врал – он не убивал Зиновия Самуиловича Офиногенова и помирать, убившись о камни внизу ему было незачем.

— Спасите меня, я не убивал, это Татьяна, я видел, я всё видел!!! – пробормотал Светлов, пытаясь удержаться руками за почти незаметные выступы стены.

— Тофик!!! – закричал Кожедуб. – Держи мои ноги, хрен тупой!!!

Азербайджанец, который до того стоял, как вкопанный, побежал к краю, но запнулся и упал. Видимо Кожедуб хорошо приложился ему по ногам, когда сшиб подножкой. А теперь от здоровья Тофика зависела его собственная жизнь. Кожедуб увидел в полуметре справа от себя торчащую из земли железяку и, продолжая держать Светлова одной рукой за шиворот куртки, правой рукой схватился за железяку. Но она, как оказалось, была едва вкопана – зря Кожедуб на неё понадеялся и они вместе со Светловым стали сползать. И тут подоспел Тофик – он схватил Кожедуба за обе ноги и потащил на себя. Подоспели еще двое старателей, стали тащить за ноги капитана подальше от края и борьба над силой тяготения была выиграна.

— Хватайся за меня! – крикнул Кожедуб Светлову, который что было силы цеплялся за плоский край отвала.

Тот поднял руки вверх, чтобы схватиться за плечи Кожедуба, выскользнул из своей куртки, за шиворот которой его держал капитан, и полетел вниз.

Глава 10.

Главный редактор газеты «Факт налицо» Игорь Леонидович Чмырдин, когда ему на голову вылили остывший кофе, немедленно незаметно нажал ногой на тревожную кнопку у себя под столом. Охрана поднималась с нижнего этажа, поэтому не влетела в кабинет моментально и Чмырдину нужно было потянуть время, чтобы его не начали бить сразу же, что собственно говоря по вылитому ему на голову кофе как бы само собой подразумевалось.

— Я прошу объяснений, — жалко пролепетал он, даже опасаясь утереться от холодного кофе текущему за шиворот и вжимаясь в кресло.

Тот из визитёров, что был в тельняшке начал говорить что-то о том, что статья в газете насквозь лживая и ни слова правды о Татьяне в ней нет. Кроме того, виновным в убийстве человека может признать только суд, а уж никак ни какой-то плюгавый редактор бульварной газетенки.

— Нужно немедленно напечатать опровержение! – потребовал в конце своей речи провинциал в тельняшке.

— Конечно-конечно, — согласился Игорь Леонидович, — вот только штаны подтяну…

Последнюю смелую фразу он уже смело выкрикнул, увидев, что в кабинет его вошли два охранника, вооруженные дубинами. Чмырдин перестал бояться нежданных визитёров и готов был сполна отплатить им за вылитый на лысину кофе, потому что знал, что охрана, которая охраняла его редакцию и еще десяток сомнительных структур состояла из бывших десантников и сотрудников спецслужб на пенсии. Охрана увидела испуганные глаза Чмырдина по которым стекала светло-коричневая жидкость и поняла, что на редактора «наехали».

— Игорь Леонидович? – вопросительно произнёс крепкий мужчина лет сорока пяти, поигрывая дубиной.

Этим самым вопросом он как бы осведомлялся о действиях, которые ему следует предпринять – просто выкинуть незваных гостей из кабинета, избить их перед тем как выкинуть или же вызвать милицию, чтобы «закрыть» нахалов суток на пятнадцать. Игорь Леонидович, которому раньше грубили, угрожали и даже топали на него ногой хотел чтобы наказание наглецам было произведено по полной программе, ведь раньше никто не осмеливался вылить ему на голову его собственный кофе.

— Какие проблемы мужики? – обратился к охранникам Сквозняк. – Мы тут ведём беседу с редактором по вопросам современной журналистики, а вас вообще приходить не просили.

— Проблему у тебя сейчас будут, — пообещал охранник, — со мной пошли быстро.

Обычно в подобных случаях охранники заводили нарушителей в свою комнату, там били дубиной, а потом уже либо выкидывали на улицу с тыловой стороны, где была помойка, либо сдавали подъехавшему наряду милиции, которые тоже хотели поиметь с этого дела свои дивиденды. Сказав Сквозняку: «Пошли со мной!», охранник грубо толкнул его дубиной в спину. Но Сквозняк устоял на ногах, что охранник воспринял как неподчинение и попытку оказать сопротивление. Он достаточно резво для разжиревшего в охране сторожа двинул дубиной прямо в печень Сквозняку и того согнуло напополам.

Чмырдин увидел, что расправа над его оскорбителями уже началась, радостно взвизгнул как поросёнок и замахал пухленькими кулачками. Но Сквозняк хоть и согнулся от боли в боку всё-таки изловчился припечатать охраннику под колено. Тот рассвирепел от боли и с размаху врезал Сквозняку дубиной по ключице чуть ли не загнав его в пол, словно гвоздь. Краб сделал шаг вперед, но второй охранник, поигрывая дубиной, преградил ему дорогу.

— Не лезь, лошина, отбуцкаю, как отбивную! – предупредил он.

Краб отступил назад, покорно склонив голову, охранник расслабился, одухотворенный своей быстрой и лёгкой победой. И тут Краб коротким ударом в солнечное сплетение поразил его так, что он показался самому себе складным игрушечным роботом, его грудная клетка вмялась и он рухнул на пол, как подкошенный. Второй охранник, тот что бил Краба, увидев столь неожиданную для себя диспозицию, взмахнул дубиной стараясь одним ударом покончить с позорной для службы их охраны ситуацией. Но дубина просвистела мимо уклонившегося Краба и хотя охранник фехтовал ей, как Дартаньян своей шпагой, всё же Краб оказался расторопнее. Он перехватил руку с дубиной на излом, завладел оружием, врезал охраннику ей несколько раз по спине, а потом рывком кинул охранника прямо на стол к Игорю Леонидовичу, где он перекатился и упал на пол подмяв под себя Чмырдина вместе с креслом. Игорь Леонидович пытался дотянуться до тревожной кнопки лакированной туфлёй, сам не понимая, что больше никто к нему на помощь не придёт – в здании дежурили всего два охранника, которые в данный момент валялись без сознания на полу. Чмырдин понял, что сейчас начнётся расправа и над ним. И не ошибся. Тот мужик в тельнике, которого он считал лохом и который так легко отделал охрану за шиворот вытащил его из-за стола и усадил на стул.

— Не бейте меня, не надо, — заныл Игорь Леонидович, — у меня порок сердца, я могу умереть…

— Одним козлом на свете будет меньше, если сдохнешь, — сказал мужчина в наколках и золотых перстнях, поднимаясь с пола после ударов охранника.

— Поймите и меня, я же не знал, — продолжал лепетать Чмырдин, понявший, что попал, как кур в ощип, — мне же эту информацию прислали из Вольфрамска, а я сразу её в номер поставил. Это даже не я писал, это писал Стручок!

— Ты же в самом начале нашей беседы говорил, что это всё ты сочинил, — напомнил Краб.

— Я соавтор, я просто отредактировал, но я писал Стручок, он сейчас работает в Вольфрамске! Я вам скажу где его найти там. Он в гостинице живет. Надо же какой плохой журналист – непроверенную информацию мне послал.

Игорю Леонидовичу нужно было во что б это ни стало выкрутиться из ситуации, чтобы его не били, он очень боялся боли, никогда в жизни ни с кем не дрался, предпочитая прятаться за чужие спины. Поэтому он твердил, как заводной, что во всей чудовищной лжи в статье виноват только корреспондент, но никак не он.

— Опровержение ты всё равно дашь завтра же, — приказал Краб.

Игорь Леонидович покорно закивал. Он знал, что главное, чтобы они просто сейчас ушли, а потом он спрячется и фиг они его найдут. Никакого опровержения он давать само собой не будет! Это же шаг назад, это же значит отказаться собственноручно от детища, которое произвело фурор, это же практически признаться в собственной некомпетентности! Нет, никакого опровержения он печатать не будет, но для этих двух бандитов, которые ворвались к нему в кабинет и перебили охрану, которых Чмырдин боялся как огня, он готов встать на колени и пообещать, что опровержение на статью «Нож вместо микрофона» выйдет завтра же. И он встал на колени и стал даже креститься, кланяться до пола и целовать свой нательный крест, обещая, что если он не напишет опровержение, то гореть ему в аду. Сквозняк тогда подошёл к нему, взял за шиворот и усадил на стул. Игорь Леонидович подумал, что его будут бить и зажмурился.

— Чувачок, у тебя тут минералка есть? – по-дружески спросил Сквозняк, похлопав его по плечу.

У Чмырдина камень с души упал от доброжелательного тона незваных гостей. У него появилась надежда на благополучный исход дела. Ему не хотелось вот так валяться без сознания как двум охранникам его ведомства и вроде бы он ухитрился развести их, свалить всю вину за поганую статью на своего журналиста Стручка.

— Конечно есть, — подорвался с места Игорь Леонидович, — сейчас я вам налью…

Он подскочил к шкафу, достал оттуда бутылку «Боржоми», дрожащей рукой налил до краёв стакан и протянул Сквозняку. Но тот взял со стола свежий номер газеты «Факт налицо», протянул её главному редактору и коротко, но довольно доброжелательно приказал:

— Жри!

Чмырдин давился и кашлял, газета проходила в его узкое горло очень плохо, даже подгоняемая минералкой, но Игорю Леонидовичу приходилось отрывать кусок за куском от своей газеты и жевать их своими кариозными от пристрастия к сладкому зубами. Он никогда не мог даже представить, что его газета сделана из такой отвратительной на вкус бумаги, а типографская краска даже отдаленно не напоминает его любимый майонез «Провансаль». Он торопливо уничтожал собственным ртом собственную лучшую статью, понимая, что хоть такая грубая пища и чревата для него запором и несварением желудка, но всё-таки лучше посидеть лишний час в туалете, чем лежать под капельницей в реанимации, с переломанными ребрами, светя своим синим лицом.

— Вкусно? – живо поинтересовался у жующего Чмырдина Сквозняк.

— М-м-м, — покачал головой Игорь Леонидович, показывая, что ничего более питательного и сытного он в жизни своей не ел.

Охранники, которых Краб сковал их же собственными наручниками, понуро сидели на двух стульях, поставленных друг к другу спинками. Сквозняк хотел заставить Чмырдина съесть всю газету целиком, но Краб решил, что достаточно с него и одной статьи «Нож вместо микрофона». Игорь Леонидович был рад такому решению и стал быстро дожевывать торчащий из его рта листок с номером страницы. Никогда еще он так не ненавидел себя за своё пристрастие к графоманству и любовь к большим литературным формам. А ведь мог бы написать маленький анонс всего три на три сантиметра, а не статью с фотомонтажом на две полосы, которую так трудно было сожрать. Но наконец-то последний кусок газеты пролез в его горло и глоток «Боржоми» протолкнул поганую статью в лживое нутро Игоря Леонидовича.

— Не будет опровержения с извинениями в следующем номере, — напоследок напомнил Чмырдину Сквозняк, — ты у меня, шмажник хренов, будешь жевать всю подшивку своей поганой газеты за прошлый год, понял?

— Конечно я вас очень хорошо понял, — хрипло произнёс Игорь Леонидович, икая и косясь из-под густых бровей, — мы принесём свои извинения… это будет как раз подарок… на день Святого Валентина.

— Кого-кого мне надеть? – сурово насупился Сквозняк. – Я тебя, мухомор, сейчас надену на одно место!!!

Чмырдин испугался, что ляпнул что-то не то, попытался что-то промямлить, но поперхнулся, закашлялся, схватился за стакан воды и дрожащей рукой поднёс его к трясущимся от страха губам. Краб понял что пора уходить и потянул за руку Сквозняка, который хотел уже было отвесить редактору «Факта на лицо» звонкую оплеуху.

— Читайте Уголовный Кодекс – самый подробный прайс экстремальных развлечений! – посоветовал напоследок охранникам Сквозняк, похлопав их по стриженым макушкам.

Охранники посмотрели исподлобья, но ничего в ответ не сказали. Краб и Сквозняк, оставив Чмырдина переваривать газетную статью, вышли из редакции, прошли по коридорам заваленным печатными изданиями, сели в «Мерседес» Сквозняка, он завёл мотор и машина мягко поехала по улицам Москвы. С одним недоброжелателем было покончено – он был наказан.

Краб повернул голову и посмотрел на старого товарища, который только накануне убеждал его, что закончил с уголовным прошлым, теперь якобы стал просто хозяйственным предпринимателем, а теперь вот снова стал беспредельничать как раньше, когда они вместе мотали срок и Сквозняк бегал у вора в законе Шерстяного на побегушках.

— Мразь эта Чмырдин не даст никакого опровержения, — уверенно сказал Сквозняк, — через полчаса поднимет свою жирную задницу от обделанного им от страха кресла и спрячется где-нибудь на даче. А нас с тобой будут искать менты.

— Я же тебе говорил, что не нужно было тебе со мной ехать, — ответил Краб, — это моё дело, мою дочь этот журналюга назвал убийцей. Я бы и один с ними справился и тебя бы не подставлял. Чтобы тебя менты не искали.

— Они итак меня ищут, — ответил Сквозняк, — и согласись, заставить этого жирного редактора сожрать свою статью ты бы не додумался. Да и вообще, скажу тебе, как старому корешу – душно мне, иногда невмоготу совсем, чувствую — не моё сейчас время настало, не моё и сделать я с этим ничего не могу. Помнишь девяностые, когда все вопросы решались на стрелках, на сходках, когда миллионы под ногами валялись – только поднимай? А если кто раньше тебя поднял – отними у него и себе забери. Я за день становился миллионером, а за ночь влезал в долги на эту же сумму. Это была игра, риск, это была моя стихия. А что теперь? Вопросы решаются в судах, эти все выхолощенные адвокаты, эти яппи, все друг друга предают, в бане ни к кому спиной нельзя повернуться. И самое противное, что воры в законе под ментами ходят, бегают у них как шавки на побегушках.

— Но Шерстяной-то не бегает раз его полковник Тарасов хочет к ногтю прижать, — возразил Краб.

— Ошибаешься, — усмехнулся Сквозняк, — бегает и Шерстяной, еще как бегает и руку лижет хозяину в погонах. А пошла такая волна потому, что просто менты и чиновники еще не все поделили, идет постоянный тихий передел. Не так как в девяностых по-бандитски стенка на стенку, а так – кто кого первым в дерьмо посадит. Вот кому-то понадобилось «хозяйство» Шерстяного прибрать к рукам, а Тарасов кто – просто очередная овчарка, которую натравили волка в законе задушить. Ты видел я пробовал по-тихому сидеть, я вышел из игры, хоть иногда и выл от тоски и оттого, что я это не я, а какой-то кооперативщик, которых я в девяностых дрючил, как котят. Иногда я думаю – лучше бы я сдох на какой-нибудь стрелке, чем вот так трястись за свою задницу, за свой ресторан, за подпольную фабрику в Климовске. А теперь и вовсе обложили меня кругом, Краб, как волка. Полковник Тарасов за глотку схватился – не вывернешься, а если пойду у него на поводу, сдам ему Шерстяного, так своя братва вычислит и меня на пику посадит. Всё равно братки узнают, что я спаскудился – тот же полковник Тарасов меня братве и сдаст. Поэтому я тебе хочу сказать — я решил — я с тобой в Вольфрамск поеду, тебе помогу Татьяну из ментовских лап вытащить. Старый Чернушкин нам с тобой дело предложил – наркоту на снегоходах по замерзшей реке доставим в Вольфрамск, еще и денег с этого дела поимеем. Сказал же Чернушкин, что в Вольфрамске этот их местный босс – генеральный директор «Сибцветмета» Фёдор Аркадьевич Сергеев всю наркомафию задушил. Представляешь какой куш можно с этого дела срубить?

— Что-то мне не кажется, что всё это так просто как Чернушкин сказал, — ответил Краб, — да и затея наркотики везти караваном в Вольфрамск мне как-то не по душе. Ты же знаешь, что я к наркотикам отношусь неодобрительно…

— Наплюй, — посоветовал Сквозняк, — не мы с тобой так другие на это дело подвяжутся, всё равно наркотики будут в городе, свято место пусто не бывает. А у нас с тобой другого способа попасть в Вольфрамск нет, кроме как этим героиновым «караваном». Как говорила моя бабушка-партизанка, сосед не выдаст — фашист не съест.

Сказав поговорку, Сквозняк уверенно развернул машину прямо через сплошную полосу и не обращая внимания на сигналящие автомобили помчался в обратном направлении в сторону офиса турфирмы «Робинзон Крузо», где им назначил встречу Чернушкин в том случае, если Краб согласится на его предложение попасть в Вольфрамск с караваном наркотиков по замерзшему льду реки. Предложение Чернушкина было не просто уголовно наказуемым в том случае, если Краб будет пойман, но и смертельно опасным, потому что когда Краб поинтересовался есть ли какой-то кордон или отряд, охраняющий территорию, Чернушкин сначала попытался отшутиться, но потом всё же сказал, что есть и отряды на снегоходах, есть и вертолёт, регулярно облетающий окрестности Вольфрамска.

То есть, путешествие по льду реки на снегоходах в сторону Вольфрамска будет не простой развлекательной прогулкой, которые предлагала турфирма «Робинзон Крузо», а настоящим экстремальным развлечением, одним из тех, полный перечень которых по словам Сквозняка, содержался в Уголовном Кодексе Российской Федерации. Краба крайне мучил один вопрос – если ему удастся добраться до Вольфрамска, то он стало быть, довезет туда же и наркотики, передаст их наркодиллерам, а те пустят их в продажу. И город, который некто Фёдор Аркадьевич Сергеев освободил от этой заразы, снова погрузится в наркотический дурман. То есть Краб, спасая свою дочь, подсадит на иглу чьи-то незнакомых ему детей из города Вольфрамска, то есть фактически убьёт их. Получался замкнутый круг. Как ни крути, а Крабу снова нужно было вступать в конфликт с законом. Хоть говорят, что своя рубашка ближе к телу, а своя дочь дороже всех на свете, но спасение Татьяны ценой жизни других молодых людей, хоть ему лично и незнакомых для Краба, было для него вещью морально невозможной. Нужно было искать другой выход, то есть, вернее, вход в город Вольфрамск. Поэтому Краб решительно положил руку на руль «Мерседеса», который вёл Сквозняк, мол, остановись, к Чернушкину мы не поедем. Старый друг сразу понял что хочет ему сказать Краб, но машину не остановил, продолжал давить на газ.

— Не менжуйся, Краб, — сказал он, — я знаю о чём ты думаешь. Давай как в зоне, сначала ввяжемся в драку, а там разберёмся как выкрутиться из ситуации и самим не замараться. А хочешь я один поеду в Вольфрамск. Мне всё равно – двум смертям не бывать, а одной не миновать. Пусть полковник Тарасов свою лысину от злости грызёт, когда узнает, что я всё-таки соскочил с его скользкого предложения.

— Нет, вместе поедем, — твёрдо сказал Краб, — я знаю что без меня Татьяна из этой беды не выберется…

Сквозняк ударил по рулю, нажал еще сильнее на газ, обгоняя все машины и громко запел блатную песню: «Чубчик-чубчик, чубчик кучерявый, а ты не вейся на ветру!». Виться на голове у Сквозняка на ветру, кроме оттопыренных ушей было нечему, да и вообще Краб никогда не видел, чтобы у него на голове была растительность длинней сантиметра.

Поскольку Жоржику Жоховичу Чернушкину, перед тем как ехать к нему, Краб должен был позвонить на мобильный и сказать ничего не значащую фразу – очередной пароль о том, что ему «нужна путёвка на сафари в Арабские Эмираты стрелять диких ослов», то они остановились возле небольшого магазинчика для того чтобы сначала спокойно позвонить, а потом купить чего-нибудь перекусить. Чернушкин, услышав пароль про сафари в Арабских Эмиратах, должен был понять, что Краб согласен ехать. А поскольку ему в караван, как он сказал при первой встрече, нужны были два человека, то получалось, что и Сквозняк не останется без «работы».

Старый жулик Жоржик Жохович, когда Краб позвонил ему на мобильный и сказал пароль об Арабских Эмиратах, назначил им встречу ровно через час на прежнем месте в офисе турфирмы «Робинзон Крузо». Теперь Сквозняку и Крабу нужно было ждать целый час, а делать было нечего. Сквозняк взял из рук Краба свой мобильный, сунул его себе в карман, глянул в зеркало заднего вида своего «Мерседеса» и спросил:

— Краб, а ты бывал когда-нибудь в Арабских Эмиратах?

Он знал естественно, что у Краба денег на такие поездки не было, поэтому дожидаться ответа не стал, а сразу стал рассказывать анекдот, очевидно для того, чтобы убить время.

— Короче, — начал говорить Сквозняк, — в одном из арабских эмиратов подходит русский турист к девушке в парандже и спрашивает, мол, как вас зовут, красавица? Только он это спросил, тут же налетели басмачи-головорезы, хвать его за шиворот и притащили к отцу девушки. А она говорит, типа, он приставал ко мне, пытался меня изнасиловать. Отец говорит, отвезите его далеко в пустыню, изнасилуйте и бросьте там. Короче те затащили его в джип и повезли в пустыню, но вдруг приходит им звонок на мобильный. Басмачи что-то покалякали по-арабски, разворачиваются и обратно. Приезжают, а там еще трое туристов стоят перед отцом девушки на коленях. И отец говорит своим головорезам – этих троих тоже отвезите в пустыню, изнасилуйте, убейте и закопайте в песок. Басмачи их загрузили и поехали. И вот едут они в пустыню, а наш русский турист осторожно толкает одного из головорезов и говорит: «Братва, вы не забыли? Меня только изнасиловать».

Краб усмехнулся и спросил:

— Это ты не про свою поездку в Эмираты случайно рассказывал?

Совершенно не обидевшись на подколку Краба, Сквозняк прищурился, еще раз взглянул в зеркало заднего вида и ответил:

— Нет, братуха, это всё я рассказывал про того «клоуна», который за нами пасётся на хвосте с того самого времени как мы из моего ресторана выехали. Да-а, неосторожно работает полковник Тарасов, хотя бы парочку машин за нами приставил, чтобы они менялись и глаза не мозолили, а то совсем уж за лохов нас держит. Так что Краб, как ни крути, а этого следопыта нам с тобой нужно как-то за час до назначенной встречи с Чернушкиным поместить в такое место где бы они нам с тобой не мешались. И у меня есть одно фартовое предложение. Поступим-ка, братуха Краб, мы с ним почти так же, как в рассказанном мной анекдоте.

Глава 11.

Кабинет генерального директора «Сибцветмета» Федора Аркадьевича Сергеева был обставлен по-королевски просто – вещей в помещении было мало, но каждая из них была настолько дорога, что на неё можно было вооружить роту солдат Бундесвера. Всякий сюда входящий всегда был охвачен подсердечным трепетом, но не от созерцания чучела убитого Сергеевым на охоте медведя, грозно стоящего на задних лапах с ощерившимся ртом возле дубового стола генерального директора, а от созерцания самого Сергеева, склонившегося над столом в раздумьях о делах земли Сибирской. Кожедуб при всей его крутости и сам не избегал неприятного холодка между лопаток, когда входил в этот кабинет, а уж тем более, когда его вызывал сам генеральный директор.

Кожедуб, приглашенный секретаршей Сергеева, прошёл в кабинет, подошёл к столу генерального по пушистому ковру и остановился. Сергеев отвлекся от дел насущных и демократичным жестом пригласил капитана милиции за маленький столик, где стояли два одинаковых стула в стиле барокко, тем самым подчеркивая, что он вызвал Кожедуба к себе ни как «отец города», а как «отец родной», чтобы поговорить с ним на равных. Фёдор Сергеевич крепко пожал капитану Кожедубу своей «лопатой» его маленькую, но крепкую ладонь и шумно вздохнул, показав, что заботы, которые гнетут и печалят его дошли уже до крайней стадии.

— Ну что там у нас по этому делу? – неопределенно спросил он, но Кожедуб сразу же понял какое именно дело генеральный директор имеет в виду.

— Расследуем, — ответил Кожедуб.

— Нужно закончить сегодня и показать народу убийцу, — приказал Сергеев, нахмурив брови.

— Но ведь… — попытался что-то возразить Кожедуб.

— Никаких «но ведь», — резко перебил его Сергеев, — ты вообще понимаешь, что дело приобретает нехороший резонанс. На меня уже вышли люди из Москвы, которые имеют в столице определенный вес, интересуются, мать их за ногу. Этот продюсер Зиновий Самуилович Офиногенов оказался фигурой в нашей стране хорошо известной, у меня в кабинете раздаются звонки из всяких московских ведомств, которые хотят прислать сюда своих людей, а мне этого очень не нужно. Я-то уж знаю, им бы только на нашу территорию забраться, чтобы потом начать нашу землю на части рвать! Я этого не допущу! Так что ты, капитан, давай в два часа мне выдай убийцу на блюдечке с голубой каёмочкой и рапортуй, что деньги найдены.

— Но где я возьму деньги? – растерялся Кожедуб.

Капитан милиции хорошо знал следующее — что убийцу, например, по приказу сверху можно схватить быстро. Зацапать на улице первого попавшегося прохожего, отбить ему почки и заставить во всём сознаться – как убивал, как воровал. Но деньги, тем более сто тысяч долларов – их где взять?

— Я сам спонсирую эту твою быструю находку пропавших денег, — пояснил Сергеев, — а ты найди мне убийцу.

— У меня есть данные, что это именно Татьяна… — начал было докладывать Кожедуб, но Сергеев нахмурился еще больше и резко перебил его:

— Ну ты, капитан, дурак или прикидываешься? – чуть-чуть повышенным тоном спросил Сергеев у Кожедуба. – Оставь Татьяну в покое, ты не понимаешь что ли, что мне никакая уголовная шумиха в городе, тем более такого уровня, что певица убивает продюсера, не нужна!

— Но на ноже и на окне её отпечатки! – попытался возражать Кожедуб.

— Насрать! – по-простому ответил Сергеев.

Он начинал свою трудовую биографию с горнорабочих, прошёл все ступеньки карьеры, попробовал почти все профессии комбината, оттого мог позволить себе иногда покрыть нерадивых работников веселым матерком.

— Насрать! – повторил Сергеев. – На улики, на отпечатки и на все с большой колокольни. Лишь бы не было скандала. Он нам не нужен, нам нужно по тихому слить эту историю в унитаз, чтобы не привлекать к нашему городу лишнего внимания Москвы. Ты мне лучше расскажи — что там с тем парнем Светловым, которого ты поймал в поселке «старателей»?

— При попытке побега он свалился с обрыва и теперь находится в больнице в состоянии комы, — отрапортовал Кожедуб, — множество переломов и ушибов. Пока не приходит в себя, выживет или нет – неизвестно.

— Вот давай, тебе и карты все в руки, фабрикуй дело – так, мол, и так, монтировщик Светлов убил продюсера из-за денег, — подсказал Сергеев, — убийца был пойман на следующие сутки, при задержании оказал сопротивление и получил травмы, несовместимые с жизнью. Похищенные деньги возвращены артистам. И всё, история закончена. Мы с тобой быстренько после завтрашнего концерта отправим на хрен отсюда Татьяну и Алмаза в Москву, а сами будем жить как жили.

— Но Михаил Светлов не убивал Офиногенова, это я точно знаю, — насупился Кожедуб, — когда он висел на моей руке над пропастью на волосок от смерти, я знаю, что в таком положении человек не может врать. Он не убивал. Нужно найти настоящего убийцу и что бы он был наказан по справедливости!

— Знаешь как у нас в России происходит? – терпеливо спросил Сергеев. – Сначала ты ищешь справедливости, а потом другое место работы! Я понимаю, что ты принципиальный, честный, взяток не берешь, потому-то ты у нас и начальник отдела по расследованию убийств и знают, и уважают тебя в городе больше чем самого начальника милиции. Но иногда, капитан, нужно отступить от принципов, закрыть на что-то глаза, посмотреть сквозь пальцы. Пусть даже это Татьяна или этот клоун Алмаз убили этого старого еврея Офиногенова, но нам с тобой и всем нашим землякам не выгодно, чтобы это сделали они. Пусть они там у себя в Москве разбираются, а тут в Вольфрамске они нам не нужны, нужно их отправить отсюда поскорее, пока сюда не понаехало московских ФСБэшников, которым пока сюда путь-дорожка прикрыта и которые под шумок, под это дело начнут и под меня копать, уж я-то знаю. Так что давай делай уголовное дело на этого Светлова как я тебе сказал! Но чтобы оно было ладно скроено, без дыр и проколов, ведь всё равно московские следаки будут в него нос совать. Собери показания там с этого завпоста Дворца Культуры Рыбаковского, который мне своими киносценариями тут надоел. Алмаз, я думаю, тоже согласится дать показания против Светлова, он на вид типчик скользкий. А к Татьяне не лезь, ты ей неприятен, я видел. С ней я сам поговорю.

«А как она мне неприятна!!!», — мысленно взорвался Кожедуб.

А ведь он поймал «звезду» на трупе, практически с ножом в руках, отпечатки её на раме окна, на рукояти ножа – что еще надо для того, чтобы засадить зарвавшуюся московскую знаменитость на нары? Но – нет – для одних закон писан, а для других переписан. Кожедуб так и знал, что её начнут отгораживать, отмазывать. А ведь он был на сто процентов уверен, что это именно Татьяна убила Офиногенова и монтировщик Светлов именно это ему сказал, когда падал с обрыва.

Поэтому Кожедуб на этот раз решился таки ослушаться Сергеева и всё-таки собрать доказательства того, что именно Татьяна совершила это убийство. И он соберет всё это и принесет на стол к Сергееву, потому что убийца должен сидеть в тюрьме, а не скакать на сцене и не жировать после концертов в суши-барах, пожирая лобстеров. Так виделась Кожедубу московская жизнь. И потом – Миша Светлов, конечно, не ангел, но он не убивал Офиногенова и денег не брал, а мать и отец его останутся жить в этом городе и на них будут показывать пальцами на улице – вот, мол, идут отец и мать убийцы! Несправедливо будут показывать, а несправедливости Кожедуб переносить не мог, оттого и пошёл в милицию служить.

Федор Аркадьевич встал со стула и очевидно, упарившись от тяжелого разговора, снял пиджак, похожий на трехместную палатку и повесил на спинку стула. Кожедуб заметил, что жаль, что Сергеев не опер – под его пиджаком можно спрятать хоть автомат Калашникова и это будет незаметно. Генеральный тем временем прошёлся по кабинету туда-сюда, остановился у чучела убитого им медведя, потрогал его фарфоровые зубы, повернулся и сказал:

— Сделаешь все, как я велел – я лично буду ходатайствовать о том, чтобы тебе присвоили очередное звание майора, а потом и до подполковника помогу дотянуться. Иногда, капитан, нужно поступиться своими упрямыми принципами для пользы общего дела. Понимаешь?

Кожедуб всё прекрасно понимал, но поступиться принципами, даже под давлением такого мощного пресса, как Сергеев не мог. Ведь вот он прямо перед ними шанс доказать, что не везде в России законность и порядок еще куплены и проданы демократами, что в Вольфрамске — одном единственном «оазисе правопорядка» из всей России убийца, какого бы ранга он не был всегда бывает наказан по заслугам. Но вслух ничего из того, что думал, Кожедуб не сказал, не пошёл в лобовую атаку с самой мощной силой города в котором он жил, выраженной в лице Сергеева.

— Ну, вот и договорились, — довольный собой произнёс Фёдор Аркадьевич, садясь за свой широкий стол, — на завтрашнем концерте на стадионе будь на сцене на всякий случай, мало ли что. Да и чуть не забыл, есть у нас с тобой еще одна небольшая проблема – некий журналист по фамилии Стручок.

С этими словами он вытащил из ящика стола и показал Кожедубу свежий номер газеты «Факт налицо», которую ему буквально за пять минут до прихода капитана доставили из Москвы.

Официантка Катерина имела свойство узнавать обо всём, что случалось в городе самой первой, поэтому когда вечером она принесла валяющейся на кровати в номере Татьяне завтрак в номер, то сразу же сообщила, что капитан Кожедуб пару часов назад поймал всё-таки Михаила Светлова и сбросил его вниз головой со скалы. Татьяна вздрогнула. Этот провинциальный служака все больше и больше вызывал у неё отвращение. Она вспомнила как он носясь по танцполу клуба колотил всех дубинкой, а потом пинал монтировщика сцена ногами в живот.

— И что Светлов погиб? – спросила Татьяна.

— Никто ничего толком не знает, — ответила Катерина, выставляя на столик перед кроватью блюда местной кухни, — одни говорят, что он в больнице, а другие говорят, что он в морге.

— Слушай, он же зверь! – возмутилась Татьяна. – Его что – некому остановить? Так он и до меня доберется и меня скинет вниз головой из окна.

— А кто его остановит, если к нему сам Сергеев благоволит? — ответила Катерина.

— А Сергеев у вас тут и верховный прокурор, и судья, и царь, и бог, я забыла, — в сердцах выпалила Татьяна.

Катерина на этот раз на выпады в сторону Сергеева отреагировала спокойно, села напротив и пододвинула к Татьяне тарелку с салатом из помидоров с огурцами. Но певице есть не хотелось – аппетита не было, обвинения в убийстве с неё пока что никто не снимал и ей пришлось подписаться под подпиской о невыезде. Постовой у её номера, отруганный с утра Кожедубом за сон на посту больше глаз не смыкал, а за Катериной следил особенно. Алмаза вынужденное безделье не тяготило – он дожидался завтрашнего концерта, за который Сергеев уплатил им из своего кармана, перемежая храп с пением. Но Татьяне было тревожно на душе. И почему-то отец не звонил ей на мобильный. Она попыталась дозвониться из своего номера со стационарного телефона к нему в часть в Североморск, но ей сказали, что он отбыл в Москву сразу же после её звонка. Она сообщила об этом Катерине.

— Сюда к нам просто так не добраться, — сказала Катя, — у него допуск есть?

— В том-то и дело, что нету, — ответила Татьяна, — и я забыла ему сказать об этом, а теперь он мне не звонит и я ему не могу позвонить. Мобильного телефона у него нет. В части он ему не нужен, а ко мне он не слишком часто ездит.

— Он что – офицер у тебя? – поинтересовалась Катерина.

— Морская пехота, — с гордость ответила Татьяна, — мастер рукопашного боя, тренирует там молодых морпехов. Хочешь фото покажу? Говорят, что я на него похожа.

Татьяна нашла в своём телефоне фотографию отца, где он был в парадной форме и показала Катерине. Та согласилась, что действительно, похож. Татьяна рассказала, что с отцом своим родным познакомилась только, когда уже стала совершеннолетней и с тех пор у них завязалась дружба. А вот с матерью и отчимом отношения не то, чтобы разладились, а как-то охладели. В Киев в дом родной Татьяну не тянуло. Катя заметила, что Татьяна впала в состояние депрессии и стресса и посоветовала:

— Поешь, легче на душе станет. А хочешь я тебе хорошего вина принесу на халяву? Со вчерашнего банкета осталось, я притырила со стола Сергеева. Ты не подумай, бутылка непочатая…

И тут Катерина заметила, что Татьяна её не слушает. Она витала где-то в своих мыслях. Катерина наколола на вилку помидор из салата и съела его сама.

— Слушай, Кать! – тихо произнесла Татьяна, выйдя из состояния задумчивости. – А если Кожедуб сбросил Светлова со скалы, заставляя написать на меня какие-нибудь гнусные свидетельские показания? Например, что Светлов видел как будто я воткнула нож в спину Зяме!

— А как ты сама думаешь — кто на самом деле воткнул этот нож в спину продюсера и взял деньги? – задала встречный вопрос Катерина. – Не Миша Светлов, потому что если бы Кожедуб от него добился признания, то я бы точно об этом узнала. Кроме Мишки на сцене в это время были еще ты, Алмаз и завпост Рыбаковский. Ты исключаешься, Миша теперь тоже, стало быть убийца – либо Алмаз, либо Рыбаковский.

— Алмаз для убийцы слишком спокойно себя ведет, — ответила Татьяна, — он то спит за стеной, то поёт. А вот завпост Рыбаковский вполне может оказаться убийцей. Он убил продюсера, потом передал сообщнику в окно деньги, а десять тысяч закинул под тумбочку и послал Светлова прибираться, чтобы потом, когда Миша не выдержит и начнёт тратить деньги, его задержали и обвинили в убийстве.

— Слушай, а ведь так оно и вышло, — согласилась Катерина, — и ты знаешь, ведь Рыбаковский пишет сценарии боевиков и детективов. Он вполне мог придумать такой сюжет и провернуть его, чтобы подставить тебя.

— Меня, скорее всего, он не хотел подставить, ведь не знал, что я пойду в гримёрку после выступления, — ответила Татьяна, — это получилось случайно и сработало на руку убийце. Но мы забываем, что у убийцы был сообщник, которому он передал деньги в открытое окно.

— Или сообщница, — подсказала Катерина.

— Что ты имеешь в виду?

— Что у убийцы может быть не сообщник, а сообщница, — ответила Катерина, — и я даже предполагаю кто это. Рыбаковский в последнее время связался с Лилей, танцовщицей из клуба, помнишь её? У Лили большие запросы, а Рыбаковский уже не так молод и не столь богат, чтобы только личным обаянием и обещаниями снять её в главной роли в своём фильме удержать возле себя такую красотку. Представь – они договорились между собой, Рыбаковский убивает продюсера, передает Лиле деньги и спокойно идет себе на сцену. Даже если бы ты и не зашла в гримерку и труп обнаружили без тебя, Рыбаковский был бы вне подозрений, ведь никто из вас на сцене не следил кто куда и когда выходил.

— Нет как раз Рыбаковский боялся, что попадет под подозрение, поэтому десятую часть денег бросил под тумбочку, чтобы перевести стрелки на Светлова, — продолжила логическую цепочку Татьяна, — он знал, что Светлов, в отличие от него, спившаяся опустившаяся личность, а если он еще и появится где-то с деньгами, то ваш экзекутор Кожедуб точно сможет выбить из него признание в убийстве.

— Да, Николай Георгиевич Рыбаковский все рассчитал верно, — сказала Катерина, — только не рассчитал, что расследовать дело будет не тупица капитан Кожедуб, а мы с тобой.

Татьяна рассмеялась и крепко обняла новую подругу. Та тоже сжала её в своих объятиях и даже задержала в них больше положенного. Татьяна заметила, что расцепляет она руки с большим сожалением. Конечно, девушка обалдела оттого, что «звезда», когда-то недоступная и виденная ей только на телеэкранах теперь вот так запросто обнимается с ней.

— Нам с тобой нужно нанести визит к Рыбаковскому раньше, чем это сделает Кожедуб, — предложила Катерина, — я через час заканчиваю смену, но могу у директора Анны Израилевны отпроситься и пораньше. Я знаю где искать этого старого соблазнителя-режиссера самодеятельных фильмов. Он арендовал подвал в одном из домов на окраине города на улице Передовиков, там раньше еще при Советском Союзе была изостудия глухонемых. А Рыбаковский устроил там киностудию, снимает там на бытовую камеру «независимые» блокбастеры. Нам с тобой нужно выбраться из гостиницы, добраться до него, припереть своими доказательствами к стенке и заставить сознаться в убийстве Офиногенова! Но только как нам из гостиницы выбраться? Наш с тобой фокус переодеванием больше не удастся, потому что постовой заглядывает мне прямо в лицо, он тебя узнает, если ты выйдешь под видом меня и тогда к нам привяжется «хвост».

— И что же делать? – спросила Татьяна. – Может быть, вылезти в окно по простыне?

— Нет, — помотала головой Катя, — поступим проще. У нас в ресторане в аптечке есть сильное слабительное. Я сейчас выйду от тебя и предложу милиционеру чаю с бутербродами, он согласиться, я спущусь вниз в ресторан, сделаю чай и бутерброды, а в чай насыплю убойную порцию слабительного. Минут через десять принесу всё это и ему скормлю. Он поест и выпьет, а через минут пятнадцать его так скрутит, что он засядет в туалете надолго, а ты в это время незаметно проскочишь, а на двери мы как всегда повесим табличку «Не беспокоить»! Я тебе как и в прошлый раз проведу на улицу через кухню, чтобы никто не узнал, что тебя нет в гостинице. Как тебе моя идея? Правда гениальная?

Катерина была молодцом, она и правда могла с ходу придумывать оптимальные выходы из создавшихся затруднительных положений. Её бы энергию, да в мирных целях использовать! Татьяна на предложенную авантюру была согласна. Катерина вышла в коридор, заговорила с постовым, который в это время был как обычно углублен в чтение детективного романа Владимира Колычева. Но Катерина отвлекла его, присев на подлокотник дивана в своей короткой юбке, заигрывая, извинилась перед ним за то, что вчера нагрубила ему и предложила чаю с бутербродами. Мол, сидишь тут голодный и некому о тебе позаботится, кроме меня. От халявы мент, естественно, не отказался и даже хлопнул легонько Катерину по упругим от долгих занятий танцами ягодицам в знак согласия. Катерина ушла.

Татьяна стала ждать. Прошло десять минут, пятнадцать, но её подруга так и не появилась. Татьяна присела на кровать и в это время по коридору послышались быстрые жесткие мужские шаги, совсем не похожие на мягкое цоканье каблучков Катерины. Шаги замерли возле её номера и после этого раздался резкий и требовательный стук в дверь.

Ждать когда она откликнется не стали, ручка двери скользнула вниз и на пороге появился сияющий превосходством, словно начищенный ботинок перед строем кирзачей, капитан Кожедуб. Он с грохотом захлопнул за свой спиной двери Татьяниного номера и походкой хозяина положения шагнул вперед. У Татьяны резко упало настроение. Когда она видела эту физиономию, ей сразу же хотелось сесть и написать письмо создателю с жалобой на то, что он допустил брак в своей работе и произвел на свет подобную гниду. Капитан Кожедуб с ехидной ухмылкой молча прошёлся по номеру туда-сюда, не сводя глаз с сидящей на диване с ироническим детективом Донцовой в руках Татьяны.

— Что опять вам нужно? – спросила Татьяна, так и не дождавшись, когда тот хотя бы поздоровается.

Капитан Кожедуб остановился, без приглашения, которое и не требуется работнику милиции, присел на стул, стоящий возле стола и на котором лежала гитара. Он тронул своими пальцами струны и гитара взвыла, словно её без наркоза коснулся безжалостный скальпель хирурга. Затем капитан Кожедуб деловито закинул ногу на ногу и ответил на её вопрос:

— Мне нужно, детка, чтобы ты сама села и написала явку с повинной. И тогда, я тебе обещаю, ты сильно облегчишь свою участь.

Татьяна про себя решила, что отвечать что-либо этому хаму ей абсолютно незачем, нужно просто как-то взять и выставить его из номера. Но как это сделать – не драться же с ним и не выталкивать силой?

А Кожедуб тем временем продолжил свою речь и задал вопрос:

— Ты думаешь, наивная наша московская «звезда», что Катюша Маслова случайно появилась в твоей жизни?

После этого вопроса он сделал театральную паузу, для того, чтобы полюбоваться произведенным эффектом. Но Татьяна тоже была актрисой, поэтому эффекта никакого не получилось – она постаралась реагировать безэмоционально, даже безразлично, словно с ней в номере никого и не было. Она знала, что Кожедуб – это не человек, а существо, продукт сумасшедших селекционеров по имени скунсолис – такое жутко вонючее, но ужасно хитрое животное. И он него можно ждать любой гадости и лжи. Кожедуб увидев, что его первая фраза не произвела никакого впечатления на Татьяну, продолжил своё повествование.

— Нет, детка, Катюша Маслова появилась в твоей жизни не случайно, — философски заметил он. — В нашей жизни вообще практически нет места случайностям. Всё закономерно, всё развивается по своим законам и формулам, ничего в жизни не происходит просто так. Даже кирпич на голову падает не просто так. Катюша Маслова – это мой агент, которого я приставил следить за тобой. Да-да, не таращи на меня так свои зеленые глаза, меня не напугаешь и не соблазнишь, я кремень! Ты в аутсайде, детка, ты попалась на наживку, которую я тебе подбросил и клюкнула, как мелкий окунёк клюет на кусочек масляного хлеба и в результате попадает на крючок. Маслова приставлена была к тебе мной, чтобы следить за тобой и провоцировать на противоправные действия, такие, например, как было в клубе, когда ты напала на меня и ударила ногой в нос. Это уже статья и немалая. Лет пять можешь получить. Но я добрый дядя, я забуду об этом нападении на сотрудника милиции при исполнении, если ты сознаешься в убийстве, которое совершила и сдашь своего сообщника!

— Вы лжете, — непослушным языком произнесла Татьяна, — Катя не такая… она не может быть вашим агентом…

— Такая не такая, — равнодушно произнёс Кожедуб, сложив руки на груди, как Наполеон, — кто это знает какая она? Ты сама знакома с ней всего второй день, а уже делаешь выводы. А я вот тебе скажу, что пару месяцев назад твоя любимая Катюша попалась на крупной краже в этой самой гостинице. Она украла из номера у клиента дорогой мобильник и бумажник, полный денег. Её поймали за руку. Поэтому у твоей новой «подруги» после этой кражи могла бы круто измениться жизнь, если бы не я. Первое, она могла получить срок, второе, слететь с работы, потому что воровку никто держать в гостинице не будет, а третье, загнуться через полгода от голода где-нибудь в поселке «старателей», превратившись в общедоступную подстилку. Но я, капитан Кожедуб, её спас от этих напастей, я поверил, что эта кража была совершена ею в первый и последний раз. И Катюша осталась на работе. Но ведь просто так никому ничего не сходит с рук, ты должна это понимать. Катюша в благодарность за мою доброту должна была отработать выданный ей кредит доверия. И она его отработала. Она написала на тебя донесение в котором указала, что ты рассказала ей, что именно ты убила Зиновия Самуиловича Офиногенова и похитила деньги.

— Это ложь… — прошептала совершенно потрясенная этим подлым предательством Татьяна. – Я ни верю ни единому вашему слову…

— Это уже не имеет значения веришь ты или нет, — спокойно сказал Кожедуб, — дело сделано. Я думаю, что ты умная баба, детка, вот и подумай о том, с чего кому-то это понадобиться в наше звериное время помогать совершенно незнакомой певице, рисковать своим последующим безбедным существованием в городе Вольфрамске, где капитан Кожедуб является и судьёй, и прокурором? Вот, давай с тобой допустим на минуточку, что я солгал, что Катерина Маслова и правда не мой агент, а просто тебе помогает по доброй воле. Представили? И что дальше? Ну, положим, поможет она тебе, ты избежишь заслуженного наказания и укатишь в свою Москву, а я-то останусь с ней здесь один на один. И тогда уже, поверь мне, жизнь ей малиной не покажется. Подумай, ну насколько же нужно быть глупой, чтобы не понимать этого? Подумала? А ведь Катерина Маслова совсем не глупа, если ты это успела заметить. Она школу закончила на отлично и учится в институте на заочном. Она не дурочка и не девочка уже, чтобы подставлять свою голову под удар ради спасения какой-то столичной знаменитости!

Всё то, что говорил Кожедуб было крайне логичным и очень достоверным, но в голове у Татьяны никак не укладывалось, что Катерина её предала и сердце в это не верило. Да, Москва, столица, там деньги затмили все человеческие отношения, там предательство вошло в норму, поддавшись звериным законам кто у кого урвет кусок пожирнее, но провинция — она всегда была другой, более чистой и более неиспорченной. Неужели то, что вещает этот отвратительный «скунсолис» – правда? А ведь Татьяна уже было подумала, что нашла настоящую искреннюю подругу, она даже хотела предложить Катерине переехать в Москву и помочь ей там обустроиться, а вот он удар в спину, словно нож воткнули, как Офиногенову – Катерина агент Кожедуба!

— Так что теперь, детка, — деловито произнёс Кожедуб, — рекомендую тебе взять листок бумаги, ручку…

И тут вдруг он внезапно замолк, застыл, словно окаменел, лицо его приобрело зеленовато-бледный оттенок и страшный рокот вспенившейся в вулкане лавы донесся из низа его живота. Капитан вскочил со стула, рокот, доносящийся из его нутра от этого резкого движения усилился, Кожедуб обеими руками схватился за живот. Татьяна с удивлением наблюдала за этой картиной. Гроза окрестностных уголовных элементов на полусогнутых по стенке, ничего больше Татьяне не сообщая, стал поспешно продвигаться прочь из номера, двигаясь так, словно на голове у него стояла китайская ваза древней императорской династии Цзи и он боялся её уронить.

— Эй, куда вы вдруг уходите? – окликнула его Татьяна.

Но Кожедуб ничего ей не ответил, глаза его были выпучены, как у жабы, а рот растянут в жуткой гримасе почти до ушей. Он чувствовал себя металлической бочкой, у которой внезапно оторвалось дно. Кожедуб схватился за ручку двери номера Татьяны и бегом на полусогнутых метнулся в конец коридора, где находился туалет для персонала гостиницы. Но вдруг за три метра до вожделенной цели на его беду из лифта вышел Фёдор Аркадьевич Сергеев в компании с губернатором края, проживающем на этом же этаже и назвавшим Кожедуба мудилой, когда он сегодня рано утром орал на постового.

— А вот как раз, — радостно воскликнул генеральный директор Фёдор Аркадьевич в сторону губернатора, схватив Кожедуба за локоток, — я давно уже хотел тебе этого человека представить. Это наш лучший сыщик и опер, вообще гений милицейской работы — капитан Кожедуб. Засиделся он в капитанах, я полагаю, с его опытом и знаниями, пора ему двигаться уже на повышение к вам в область. Сам за него перед тобой ходатайствую. Он как раз сейчас расследует это дело об убийстве продюсера и я думаю убийца не избежит наказания.

Губернатор протянул начальственную руку Кожедубу для приветствия, но тот не мог оторвать свою ладонь от живота, ему казалось, что если он сейчас отпустит вздувающийся живот, то его разорвет изнутри. Кроме того, он стоял на полусогнутых и пританцовывал, изгибаясь, словно танцевал румбу. Сергеев нахмурился, губернатор был обескуражен и тут вдруг Кожедуб издал такой звук, который в приличном обществе издавать не принято. Кожедуб понял, что всё кончено – всё конец карьеры, распаковывай чемоданы, резко согнул голову и проскочил, словно между прутьями забора, между губернатором края и генеральным директором ОАО «Сибцветмет» прямо в двери туалета. В сердцах наматывая туалетную бумагу на руку, он думал о том, что вот этого промаха Сергеев ему никогда не простит!

Глава 12.

Шпики полковника Тарасова, приставленные к Сквозняку в качестве «хвоста» сидели в серого цвета «Жигулях» и попивали кофе из пластмассовых стаканчиков – привычку, которую они переняли от американских киношных копов. Только те покупали свой кофе с гамбургером в забегаловках, а наши ради экономии брали кофе в термосе из дому вместе с бутербродами. Шпиков было двое – примерно одного среднего возраста, примерно одной внешности, одетые неброско и неприметно вероятно для того, чтобы сливаться со стеной на которой была криво начертана чёрной краской надпись «Для мусора». К шпикам эта надпись никак не относилась, просто для слежки за Сквозняком они припарковали свою машину возле мусорных бачков, огражденных бетонными плитами, около которых грузилась большая мусорная машина. Попивая кофе шпики наблюдали как Сквозняк и его попутчик вышли из «Мерседеса» и направились в продуктовый магазин возле которого они остановились.

— Долго нам еще за ними мотаться? – недовольно спросил тот, что сидел за рулём и прихлёбывал кофе с молоком. – С утра уже за ними колесим…

— Ты бы лучше не ворчал, — ответил второй, — а пошёл бы за ними в магазин, посмотрел чего они там делают. А то сбегут через задний проход, потом нас с тобой полковник Тарасов через этот же задний проход пропустит…

— Да куда они денутся? – отмахнулся первый. – Мне больше интересно что это за мужик со Сквозняком ездит и зачем они заезжали в редакцию газеты «Факт налицо»? Кстати, насчёт газеты, ты читал, что певица Татьяна убила своего продюсера за сто тысяч баксов ножом в спину? Не читал? Почитай, у меня газета в бардачке лежит.

— Не люблю я читать, — ответил второй, — с детства не любил, да и плевать мне на певицу Татьяну. Я вообще не знаю кто это. А насчет мужика, который со Сквозняком ездит, так вот я говорил же Тарасову, что нам цифровой фотоаппарат нужен. Сейчас бы сняли его, а вечером бы по базе пробили что за чёрт в тельняшке. А теперь вот сиди и смотри базу на свою память надейся.

— Полковник Тарасов приверженец старых методов, — сказал первый, — скажи ему только про фотоаппарат, он расскажет как советский разведчик за пару секунд запомнил в немецком тылу том немецких документов и скажет, что зрительную память надо развивать. Что-то и правда долго их нет. Пойти что ли незаметно проверить, а то ведь у нас с тобой задание следить, чтобы Сквозняк из города не сбежал.

И тут на их лобовое стекло упал пакет из-под мусора, разорвался и из него посыпались прямо на капот очистки от апельсинов, куриные косточки, мятые бумажки и прочая дребедень. Очевидно мусоропогрузчик работал неаккуратно, а может быть, кто-то не дождался пока погрузчик погрузится и кинул свой мусор за забор. Шпик из-за руля выскочил, как пуля и ринулся разбираться. Около рычагов погрузчика спиной к нему, нагнувшись стоял мужичонка – водитель и что-то там колдовал с механизмами мусоросборника. Три бачка из четырёх были уже загружены в машину, остался один.

— Эй, ты, говновоз, ты какого хрена не смотришь куда мусор летит? – заорал на него шпик, но водитель даже не повернул головы.

Пришлось шпику в нарушение инструкций подскочить еще ближе на шаг к водителю и повторить свой вопрос. Тот стал бормотать что-то про неисправные механизмы и тут шпику пришло в голову, что он уже видел со спины этого мужика, да и слишком опрятен он был для водителя мусоровоза. Его рука непроизвольно рванулась к кобуре, но мужик резко повернулся и метко ударил его с разворота своим локтем прямо в солнечное, а потом кулаком в челюсть, отчего шпика отбросило назад и вверх и он, перевернувшись, оказался в пустом контейнере. Ноги его взлетели наверх, а головой он воткнулся внутрь смрадного ящика. Краб, который как оказалось, притворялся водителем мусоровоза, за шиворот вытащил шпика наружу и еще одним ударом кулака в челюсть ввел его в состояние глубокого нокаута, после которого еще два часа не можешь вспомнить в каком месте у тебя находится пися. Потом вытащил у шпика пистолет из кобуры и мобильник из кармана, забросил всё это в открытый люк машины, а самого стал грузить внутрь с помощью контейнера.

Тот вывалился на гору мусора и покатился ближе к стене. Его слегка присыпало пустыми бутылками и банками, мешками и рваньём. Машина была заполнена доверху, очевидно это был последний рейс мусоровоза, после которого он намеревался ехать на свалку. Второй шпик за рулём начал нервничать. Он ждал когда из магазина выйдут Сквозняк и его попутчик, а его напарник никак не мог разобраться с мусором, упавшим на их стекло. Неужели так трудно заставить мусорщика придти и убрать то, что он кинул им на капот? Дверь магазина открылась и через лобовое стекло с грязными потёками на нём шпик увидел, что вышел мужчина. Чертыхнувшись, он включил дворники, но те отказывались справляться с грязью. Тогда он выскочил из машины и увидел, что из магазина вышел не Сквозняк, а какой-то пенсионер, повернулся и окликнул своего напарника по имени. Но тот не отозвался. Тогда он решил сам за ним сбегать, заскочил за забор, споткнулся о подставленную ногу и головой воткнулся прямо в тяжелый бампер мусоровоза.

Он сразу же понял, что это нападение, но не сразу сообразил что же делать. Поэтому Краб подхватил его за шиворот и еще несколько раз воткнул в бампер, словно крепостной таран. После пятого удара голова Шпика безжизненно повисла. Краб обыскал его, закинул так же как и у первого мобильник и пистолет внутрь машины, потом погрузил в пустой контейнер и отправил внутрь мусоровоза. Тем временем вернулись Сквозняк и водитель мусоровоза.

— Ну, давай, мужик, покедова, — пожал руку хмурому водителю Сквозняк, — говоришь на свалку сейчас?

Тот хмуро кивнул и стал догружать последний, оставшийся полным, контейнер. Краб всегда поражался умению Сквозняка «разводить» людей. Они незаметно вышли со служебного хода магазина, представившись продавщице сотрудниками ФСБ, потом Сквозняк подошёл к работающему мусорщику, и стал возмущаться, что тот у него в соседнем дворе машину поцарапал, когда мимо проезжал. Мусорщик стал отпираться, но Сквозняк выглядел грозно, поэтому быстро увёл водителя смотреть царапину. Пока они ходили, Краб управился со шпиками и теперь можно было со спокойной совестью отправляться к «Мерседесу».

— Ну что показал мусорщику машину, которую он якобы поцарапал? – спросил Краб.

— Ткнул в первое попавшееся авто в том дворе, — ответил Сквозняк, — в старый «Жигуль» какой-то с вмятиной на боку. А водила мне стал говорить, что он вообще тут не ездит, что по другой дороге всегда, ползал по снегу, следы искал. Но потом мы с ним нашли общий язык, еще покурили постояли вместе. А ты как упаковал этих двоих, удачно?

— Как на складе, — ответил Краб, — покатаются немного в мусоре, там мягко и пахнет почти так же как в плацкартном вагоне, в котором я сюда ехал. Пока мусоросборщик их на свалку привезет, пока выгрузит – у нас в запасе часа четыре есть.

— Не сдохнут они там? – спросил Сквозняк. – Хоть и уроды, да подыхать им вроде не за что.

— Ничего с ними не будет, они наверху на мусоре лежат, — ответил Краб, — пистолеты их и мобильники тоже где-то в мусоре валяются. Когда они очнутся, мы с тобой уже будем на пути в Вольфрамск.

Жоржик Жохович Чернушкин ждал Краба и Сквозняка в своём подпольном кабинете. Ему позвонили сверху из офиса турфирмы «Робинзон Крузо» и сказали, что посетители идут, он принял вид важный и деловитый. Вообще-то напрямую со всякого такого рода темными делами, связанными с наркотрафиком он не занимался – у него в руках был свой бизнес по подделке документов, который приносил ему неплохие дивиденды, но кто же в наше время откажется от лишних денег, если они сами плывут к тебе в руки? Поэтому когда к нему обратился один из весомых московских уголовных авторитетов с предложением подыскать желающих совершить поездку в Вольфрамск на снегоходах за долю малую, он отложил это дело в своей черепной коробке и как в воду глядел – к нему сегодня припёрлись эти двое типов на вид как раз подходящие для столь опасного путешествия. Для уголовного авторитета, сделавшего заказ, было важно, чтобы люди повезущие караван были людьми откуда-то со стороны, не из бригады, чтобы в том случае, если их поймают при переходе с наркотиками, они не знали кто их хозяин и на авторитета не вышли спецслужбы. Но с другой стороны, важно было, чтобы кандидаты не были какими-нибудь лохами-недоумками, которые дальше первой стоянки не уедут.

За свою большую уголовную практику Чернушкин стал хорошим физиономистом, поэтому сразу же увидел, что эти двое – как раз то, что ему нужно, чтобы заработать свои проценты на поставке нарко-караванщиков» авторитету. Чувствовалась в них сила, воля и упорство. Сам Жоржик Жохович подробностей дела переправки наркотиков в Вольфрамск не знал, да и знать не хотел – человек он был уже пожилой, оттого ведал – кто меньше знает, тот дольше живёт. Он просто должен был передать конверт с деньгами для покупки билета на самолет и на карманные расходы двум претендентам, они должны будут добраться до соседней с Вольфрамском области в город Северный, куда наркотрафик был уже налажен и оттуда везти на двух снегоходах через лес партию груза в сам Вольфрамск. Больше ничего Жоржик Жохович не знал и дальше нос свой не совал, чтобы его ему не дай бог не прищемили.

Но поскольку дело было серьёзное, то на это самое второе «собеседование» с претендентами на поездку в Вольфрамск, авторитет решил провести сам. Но не лично, а закрывшись в соседней комнате из которой в эту было прорублено окошечко, сделанное под висящее на стене зеркало. Авторитету было и видно и слышно что происходит в комнате, но его самого никто не видел и не слышал. Вход в кабинет Жоржика Жоховича был не один, существовал еще потайной выход на случай облавы или вот на такой, когда к нему должен был придти в гости гость, которого в офисе «Робинзона Крузо» видеть были не должны. Ход этот был хорошо спрятан, выходил в соседний подвал и через него как раз и прибыл авторитет для «собеседования».

Краб и Сквозняк же прошли в комнату Жоржика Жоховича в сопровождении всё той же девушки с красивыми бедрами из верхнего офиса турфирмы «Робинзон Крузо». Чернушкин предложил им присаживаться на стулья. Сразу же поговорили о гонораре, который составлял по пять тысяч долларов на нос, но только при обратном по прибытии в Москву. Хитрый Жоржик Жохович понимал, что этим мужикам никакого гонорара не заплатят – они привезут груз куда надо, там их и похоронят. Не пускать же их обратно по лесу на снегоходах обратно до соседней области в город Северный, зачем этот риск? А иного пути для них из Вольфрамска нет – в городе четко следили кто и когда прибыл в город, кто и когда убыл. Но подробностей этих раскрывать претендентам на пять тысяч баксов на нос Жоржик Жохович не стал – если они лохи, вопросов не задают, насчёт аванса не спрашивают — так это еще и лучше. Авторитет, который прятался за зеркалом, велел Чернушкину поговорить с претендентами на общие темы, чтобы выяснить кто они, откуда и что за люди. Жоржик Жохович был по призванию психологом, поэтому начал с вопроса – умеют ли они водить снегоход?

— На снегоходе в Вольфрамск ехать глупо, — ответил Краб, — он ревёт, как раненый мамонт, его за километр слышно. Он не везде проёдет и ничего не чует, потому что тупая железка. Ехать на снегоходе – прямое самоубийство, нас засекут.

— Так и что – идти что ли пешком? – с издёвкой спросил Жоржик Жохович. – С рюкзачками на плечах, как золотоискатели на Аляске?

— Зачем пешком, — спокойно ответил Краб, — нужны собачьи упряжки. Две штуки. Собаки не так сильно шумят, как снегоходы, бензина им не нужно, они сами чуют опасность и чужих. Правда скорость передвижения будет поменьше, но и риск тоже поменьше. А если попадем в метель и придётся сидеть сутки или больше, снегоход не поможет, а собаки – это корм, который сам себя перевозит.

Жоржик Жохович не знал что ему сказать в ответ, но показывать собственную неосведомленность в каких-либо вопросах он очень не любил. В случаях, когда его загоняли в угол, он начинал подтрунивать над собеседником. Вот и сейчас он так поступил.

— Тебе мозги изнутри на череп не давят? – спросил он, намекая на то, что Краб тут умничает.

— Ну, ты, виртуоз фальшивых ксив, ты за базаром следи, — быстро сбил надменную улыбку Жоржика Жоховича Сквозняк, — а то я гляжу тебе твои зубы тоже сильно жмут.

Чернушкин, у которого была вставная челюсть, не испугался – зубы ему давно либо выбили, либо они сами выпали, но и препираться дальше с претендентами на верную гибель ему было ни к чему. Самому Жоржику Жоховичу никогда не приходилось ходить через тайгу, и даже на зоне, где он периодически сидел, ему как хорошему художнику всегда находилась более терпимая работа, чем валить лес – например, рисовать эскизы татуировок и разрисовывать кухонные наборы для начальства, которые делал местный столяр. Чернушкин после угроз Сквозняка непроизвольно глянул на зеркало и сам себя поймал на этом, отвернулся.

— Ну уж с собаками вы там сами решайте, это уже не моя забота, — сердито сказал он, — вас встретит наш человек в аэропорту города Северного, куда мы вас направим и уже с ним все вопросы решайте – на собаках ехать, на верблюдах или еще на чём. Моё дело маленькое. Прямо сейчас направляйтесь в аэропорт, по прибытии выходите на площадь перед аэровокзалом и ждите, не дергайтесь. К вам подойдет наш человек сам. Он скажет пароль, спросит вас: «Вы прибыли на областную конференцию метеорологов? А где же профессор Вассерман?». Вы ответите: «У профессора Вассермана инфаркт миокарда». Запомнили? Повторите?

— А поглупее ничего придумать было нельзя? – спросил Сквозняк. – Мы так же похожи на метеорологов, как ты на космонавта.

— Нельзя, — хмуро ответил Жоржик Жохович, — в Северном сейчас как раз проходит областная конференция метеорологов. Поэтому повторите пароль и отзыв.

Сквозняк и Краб повторили. Тогда Чернушкин отдал Крабу и Сквозняку конверты и пожелал счастливого пути. Те конверты забрали и вышли в металлические двери кабинета «виртуоза фальшивых ксив».

А когда двери захлопнулись, через минуту в кабинете Чернушкина открылась еще одна потайная дверь в стене его рабочего кабинета и из неё показался пожилой, но еще вполне моложавый кавказец в хорошем костюме, дорогих ботинках и черной водолазке. Кисти его рук были покрыты синими татуировками и густой растительностью, как у обезьяны шимпанзе. Жоржик Жохович моментально подскочил с места, как радивый ученик вскакивает когда в класс заходит комиссия отдела образования.

— Ну что, Шерстяной, вроде бы отличные кандидатуры я тебе подобрал? – довольный собой спросил Чернушкин, суетясь вокруг неторопливого авторитета. – Этот мужик в тельняшке дело говорит про снегоходы, лучше на собачьих упряжках ехать…

Шерстяной ничего не выражающим взглядом посмотрел на Чернушкина, присел на стул, низко склонив голову и спросил:

— А ты что разбираешься в переходах через тайгу?

— Нет я не разбираюсь… — растерялся Жоржик Жохович, который и правда турист был неважный. – Я просто хотел узнать как ваше мнение насчет этих кандидатов. Ведь если ты их забракуешь и их не встретят в пункте назначения, они могут вернуться обратно в Москву и придут сюда. Я не хочу, чтобы мне угрожала опасность, я мирный художник, занимающийся тихим промыслом. Я же не боевик.

— Сюда эти двое не вернутся в любом случае, — успокоил его Шерстяной, — если я их забракую, то их и похоронит в пункте назначения тот, кто их встретит.

Жоржик Жохович облегчённо вздохнул, не решаясь присесть перед авторитетом без его разрешения на свободный стул и преданно засмеялся, не понимая отчего на вора в законе Шерстяного вдруг напал такой озабоченный вид. Но по крайней мере Жоржик Жохович и тайного сигнала не подал, о котором они договаривались. А сигнал был в том, что если Шерстяной увидит из-за зеркала, что кандидатуры не годятся, он позвонит на мобильный Чернушкину. Но вор в законе не позвонил, значит, вроде бы всё в порядке. А раз всё в порядке, то Жоржик Жохович решил, что теперь пора бы уже и ему поговорить и о своем гонораре за выполненную работу. Всё-таки как он всё провернул в столь короткое время — подогнал Шерстяному двух таких экземпляров, которые готовы идти куда угодно за мифические пять тысяч долларов и даже, лохи, аванса не попросили. Чернушкин мялся, вор в законе молчал, что-то обдумывал и Жоржик Жохович решил нарушить ход его мыслей своим меркантильным вопросом.

— А какова будет моя доля в этом деле? – осторожно поинтересовался он, переступая с ноги на ноги.

— Что? – переспросил вор, поднимая голову.

— Я насчет моей доли хотел поинтересоваться, — уточнил Чернушкин, — какова будет моя доля в этом деле.

Шерстяной медленно поднялся со своего стула, доброжелательно, даже как-то по-отечески положил руку на плечо Чернушкина, похлопал и прижал его слегка к полу.

— Да ты присаживайся, Жоржик Жохович, на стул, что ты торчишь тут, как алюминиевая ложка в холодной баланде?

Чернушкин повиновался, сел на стульчик, а вор стал мерить шагами комнату туда-сюда. Комната была маленькой и шагов хватало только два туда, два сюда. Жоржик Жохович вертелся на своих толстых ягодицах на стуле, чтобы всегда быть к вору лицом, как подобает, а тот молчал и Чернушкин думал, что он обдумывает сумму его гонорара.

— Так что ты у меня спрашивал? – остановился наконец справа близко от Чернушкина Шерстяной.

— Я спрашивал про мою долю, — чуть не плача в третий раз ответил Жоржик Жохович.

— Ах, доля!!! – понятливо кивнул авторитет и широко улыбнулся оскалом матерого волка. – Доля твоя, Чернушкин, будет горькой!

С этими словами он выхватил из кармана брюк длинный шелковый шнурок, несколькими быстрыми движениями обмотал его вокруг шеи опешившего Жоржика Жоховича и сильно сдавил. Тот засучил ножками, задыхаясь, схватился за шнурок, но ослабить давление петли не мог – прочная нить уже впилась в дряблую кожу шеи, утонула в ней. Чернушкин попытался вырваться, сполз со стула, но Шерстяной держал крепко и давил жёстко. Жоржик Жохович понял, что настал конец его бесславной карьеры крупного жулика, мысленно в голове умолял вора в законе не душить его, пытался что-то сказать, но из горла вылетал только неопределенный хрип и сип.

Через пять минут все было кончено. Шерстяной отпустил удавку и труп Жоржика Жоховича с посиневшим лицом повалился на пол. Вор в законе, уставший бороться с жирненьким, но еще крепким Чернушкиным, присел на стул тяжело дыша. Всё-таки и ему было уже не двадцать лет, физические упражнения давались ему все с большим и большим трудом. Он поставил ногу на лежащего на боку Чернушкина, достал из кармана таблетку валидола и положил под язык.

Его зверски мучил один вопрос, который задать ему было некому – зачем Сквозняку, который по его собственному заверению завязал с криминалом и занялся рестораном и фабрикой в Климовске отправляться в какое-то рискованное путешествие за пять тысяч, которые ему никто никогда не заплатит. Уж не настолько он глуп, чтобы не понимать – в любом случае его попытка ввязаться в эту авантюру закончиться для него смертью. И опять появился на горизонте этот морпех Краб, которого Шерстяной пытался в своё время перетащить в ряды своих боевиков на зоне и который от его заманчивого предложения отказался. Но зато спас жизнь Сквозняку и так отделал отморозков-спортсменов, что Шерстяному на полгода никто не предъявлял больше своих полномочий на власть в зоне.

Шерстяной был в непонятках – он ожидал увидеть в комнате у Чернушкина парочку хохлов, которые намечали отправиться в Вольфрамск на заработки или парочку чеченцев, которые еще не сунули в этот город свои носы и желали попробовать прихватить комбинат, но чтобы увидеть у Жоржика Жоховича Сквозняка на пару с Крабом – вот этого он и представить себе не мог. Ему было непонятно, а все непонятное его пугало. Вообще Шерстяной был огромным трусом, от этой трусости и проистекала его агрессия. В детстве он боялся, что на улицах его родного города на реке Куре на него нападут хулиганы, поэтому он не ждал, что они нападут – нападал первым, он боялся, что у него украдут его велосипед и чтобы у него был запасной, он крал сам. Если кто-то ему даже чуть-чуть угрожал, Шерстяной устранял его напрочь, чтобы эта маленькая угроза со стороны не переросла в угрозу большую, чреватую для него осложнениями. Он нутром чувствовал, что что-то тут неладно в сегодняшней ситуации и что Жоржик Жохович, который видел Сквозняка и Краба, может представлять опасность и для него самого. Потому что он знал – его начали травить, на него объявлена охота, опять начался передел собственности и ему нужно цепко держаться обеими руками, чтобы не слететь со своего маленького трона.

Поэтому ему нужны были финансовые вливания со стороны для взяток, для заказных убийств и эти вливания могли бы дать поставки наркотиков в Вольфрамск. Но каким боком здесь Сквозняк и Краб, что их сподвигло на эту пустую затею? Голова трещала от вопросов. Шерстяной сам спросил бы у них зачем им поездка в Вольфрамск, но они не должны были знать кто стоит за эти наркотрафиком, хозяин этого их «туристического путешествия» должен был остаться в тени. И еще Шерстяной хорошо понимал, что кроме этих двух мужиков – Краба и Сквозняка дойти до Вольфрамска и обеспечить ему наркотрафик вряд ли кто сможет. Это было видно даже по тому, что Краб сразу же предложил умную идею – идти на собаках. Он был прав во всем – собаки не шумят, как мотор снегохода, чуют опасность и их можно сожрать или же скормить соплеменникам в случае непредвиденной остановки во время непогоды. Кроме того собаки могут идти не по льду, где все видно, как на ладони, а прямо по лесу. А если принять во внимание боевые навыки Краба, то лучшей кандидатуры для обеспечения доставки наркотиков и придумать было нельзя.

Шерстяной ушел через потайной ход. Теперь, когда обнаружат труп Жоржика Жоховича наверняка подумают, что это проделки приходивших к нему двух гостей.

Глава 13.

Незадолго до произошедшего с капитаном Кожедубом туалетного конфуза, когда он чуть было не опорожнился в присутствии официальных лиц, Катерина, стоя в укромном уголке в подсобке ресторана усердно размешивала в чайной чашке с заваренным крепким чаем насыпанный туда пурген. Ей нужно было успеть всё размешать еще до того, как чай остынет, чтобы не притащить наверх постовому милиционеру совсем уж холодные помои, которые он может и отказаться выпить. И тогда пропал такой хорошо продуманный план. Два бутерброда с колбасой, сделанные самолично Катюшей и украшенные веточкой зелени были уже готовы, лежали на тарелочке и выглядели так аппетитно, что могли соблазнить не только постового милиционера, но даже и министра пищевой промышленности. Увлеченная процессом девушка не заметила, что в подсобку позади неё кто-то тихо зашел и осторожно прикрыл за собой двери. Катерина стучала ложкой, а подлый пурген никак не хотел растворяться. И в это время за её спиной негромко кашлянули.

— Ой! – воскликнула Катя, повернулась и выронила ложку, которой мешала чай.

За её спиной с ехидной улыбкой стоял самолично капитан Кожедуб, засунув руки в карманы и покачиваясь, словно на палубе. Катерина присела, подняла с пола ложку, но засовывать её обратно в чашку не стала, положила на поднос. Кожедуб молча улыбался, наблюдая за тем как откровенно растерялась девушка. Ему доставляло удовольствие видеть, что его боятся.

— Тут посторонним нельзя, — растерянно сказала Катерина, — тут продукты… потом пропадают…

Кожедуб огляделся – полки ресторана были полупустыми, запасы подмели начисто приехавшие гости юбилея «Сибцветмета». Он прислонился спиной к дверям подсобки, преградив тем самым выход для девушки и сложил руки на груди. Она взяла в руки поднос с бутербродами и чаем, показывая милиционеру, что ей нужно идти разносить заказы. Но Кожедуб и не думал уступать ей дорогу. Он глядел на неё молча и пристально, как питон на зайца, а потом резко шагнул к ней навстречу, схватил с подноса аппетитный бутерброд, засунул его себе в рот почти целиком и стал медленно жевать, глядя холодными глазами прямо в лицо Катерине. Девушка взгляда не выдержала, глаза отвела, поднос в её руках стал слегка подрагивать.

— Что ж ты, девушка, сама себе жизнь портишь? – спросил Кожедуб набитым ртом. – Ты думаешь эта сука московская, певичка эта безголосая за тебя заступится, если я вас прижму? Да первую тебя сдаст с потрохами, потому что ты для неё всего лишь провинциальная дурочка, за счет которой она хочет от заслуженного наказания уйти!

— Я не понимаю о чём вы говорите, — пролепетала Катерина, — пропустите меня, пожалуйста, мне нужно заказ нести…

— Какой заказ? – спросил Кожедуб. – Вот этот что ли? – он ткнул пальцем в оставшийся на подносе бутерброд и чай. – Так его уже практически нету!

Он взял с подноса чашку чая, бутерброд, откусил его и запил сладким чаем. Катерина ахнула. Ведь этот взрывной сюрприз, этот дьявольский фейерверк она приготовила не для него.

— Вкус какой-то странный у твоего чая, — сказал Кожедуб, сделав первый глоток, — с бергамотом что ли?

— Да, с бегемотом, — растерянно пробормотала ему в ответ Катерина.

— Так вот я о чём хочу тебе сказать, землячка, — продолжил Кожедуб, жуя бутерброд и прихлебывая чай, заправленный пургеном, — ты, Катя, наша родная, вольфрамовская девчонка. Здесь родилась и выросла. Я отца твоего хорошо знаю и мать знаю, моя жена в той самой школе работает, где ты училась. Ты её знаешь. Мы с тобой, Катя, практически одна семья, родня можно сказать, а ты свою семью предаешь ради какой-то заезжей знаменитости, нападаешь на меня, человека, который порядок в городе охраняет…

— Вы что-то путаете, — испуганно проговорила Катерина, — я на вас не нападала…

Капитан милиции зловеще усмехнулся, блеснув зубами. Вероятно иногда жевал отбеливающий «Орбит». Или свет так упал, что его зубы сверкнули, как у вурдалака, но Катерине стало жутко. В подсобке был полумрак, про Кожедуба ходили слухи разные. Что для того, чтобы добиться своего он не брезговал никакими способами вплоть до откровенных пыток. У дверей подсобки с внешней стороны наверняка сейчас стоят два его «пса» помощника, которые никого не впустят сюда – кричи она, не кричи – всё равно никто ей не поможет, раз уж она попалась в этот капкан. И ласковый тон, и разговоры про семью – всё это так для того, чтобы пыль в глаза пустить, а не если поддастся она на его уговоры «утопить» Татьяну, написать на неё пасквиль, тогда самое страшное – впереди, Кожедуб ни перед чем не остановится. И Катерине стало жутко так, что внутри стало холодно, как в морозильной камере. Кожедуб запрокинул голову и вылил в себя остатки чая вместе с осевшим на дне пургеном.

— Эх, хорошо чаёк попить, — сказал он.

Катерина непроизвольно кивнула в знак согласия.

— Я ведь узнал тебя в клубе, — продолжил Кожедуб, поставив пустую чашку обратно на поднос и отряхивая руки, — твои рыжие волосы, твой силуэт эротичный, это все трудно с кем-то спутать. Ты вместе с Татьяной пряталась за занавеской у сцены, а потом выпрыгнула вместе с ней в окно. Вы вместе с этой певичкой напали на меня на складе, надели мне на голову коробку из-под сигарет и потом ударили больно между ног. Но тебя, именно тебя, Катя, я прощаю. Прощаю потому что дядя Кожедуб добрый, он не обижает маленьких девочек, которые не ведают, что творят. Но прощает только в том случае, если девочки становятся послушными и помогают дяде Кожедубу. Вот ты поможешь мне и я тебя прощу! Поняла? А если поняла, то расскажи мне, Катя, о чём вы болтали с Татьяной? Она рассказывала тебе как она убивала Офиногенова и кому передала деньги?

— Она его не убивала, — ответила Катерина, — она вошла в гримерку, когда он был уже мертв!

— Так-так, — довольный собой проговорил Кожедуб.

Наконец-то Катерина проговорилась, заговорила о сути дела, призналась фактически, что водит дружбу с этой мерзавкой Татьяной. А ведь отпиралась поначалу. Но сболтнула лишнего, что и требовалось доказать. Чашка на блюдце, стоящая на подносе в руках Катерины слегка позвякивала, что выдавало то, что у девушки дрожат руки. Кожедуб подошел к ней, обнял её за плечи, облаченные в белую блузку и усадил рядом с собой на какой-то деревянный ящик, стоящий возле стеллажей.

— Ты меня не бойся, я не страшный, — сказал он, — я только для плохих дядей и тетей страшный, а для хороших я защитник и друг. Так ты мне не ответила — кому ты сказала Татьяна передала деньги через окно гримерки?

— Она не убивала продюсера и не брала деньги, — упрямо повторила Катерина.

И тут Кожедуб решил, что хватит уже заигрывать с малолеткой, пора переходить к старому испытанному сто раз способу запугивания и энергетического подавления.

Он с силой ударил по подносу, который стоял на коленях у Катерины, чашка и блюдце слетели с него, ударились о стену и разбились вдребезги. Сам поднос поскакал, как кенгуру по полу и залетел куда-то под стеллажи. Катерина сжалась и отпрянула от милиционера, а Кожедуб словно на пружинах вскочил со своего места и брызгая слюной стал орать на неё:

— Что ты мне горбатого тут лепишь, мерзавка? Что ты выгораживаешь её? Её отпечатки есть на ноже и на раме! Ничьих больше нет, только её! А может быть, сдается мне, ты, моя маленькая приличная девочка Катя Маслова, солистка танцевального ансамбля и есть та самая сообщница убийцы, которая забрала деньги через окно? А? Ты, признавайся лучше? Что, детка, попал я прямо в ворота с центра поля? В таком случае я даже расскажу тебе как на самом деле дело было! Ты пришла в номер к Татьяне накануне концерта во Дворце Культуры, принесла ей ужин, а она предложила тебе заработать тысячи три! Или пять? Сколько?

— Я не приходила к ней накануне концерта! – воскликнула подавленная агрессией Кожедуба Катерина. – Можете проверить по кассе ресторана, от неё не было заказов! Я ни с кем не снюхивалась и ничего не брала!

— Я не знаю где вы снюхались, но знаю одно – вы сообщницы! – заорал прямо в лицо девушке Кожедуб. – И получите на полную катушку! Она за убийство, а ты за соучастие, дура! И всё твоё будущее пойдет прахом, поняла? Университеты будешь проходить на нарах, а кто тебя зечку после отсидки замуж возьмет – только такой же конченый, как ты! Тебе этого нужно, этого — отвечай?

— Не-е-ет! – не выдержала психической атаки Катерина и разрыдалась.

Закрыла лицо ладонями, согнулась и плечи её стали сотрясаться, словно в лихорадке. Кожедуб, морально удовлетворенный, потянулся, побоксировал с невидимой тенью в полумраке подсобки, дав девушке поплакать, а потом подошел к ней, ласково потрепал по плечу и сказал:

— Ну-ну, хватит плакать, я же добра тебе, дурочке, хочу, чтобы ты по молодости своей и глупости в дерьмо не влезла, чтобы потом всю жизнь не отмыться. Давай-ка, выйдем-ка с тобой отсюда, займем на время кабинет директора и ты напишешь, всё как было, напишешь, что тебе говорила Татьяна об этом деле.

— Я не знаю что писать, — тихо произнесла Катерина.

— А я тебе подскажу что писать, ты не волнуйся, — весело проговорил Кожедуб. — Я-то ведь точно знаю, что это Татьяна убила своего продюсера, а ты мне просто поможешь это доказать. Пойдем с тобой на некоторые уловки. Помнишь как Глеб Жеглов в кино подкинул кошелек карманному вору? Иногда в нашей работе и такое приходится делать, если точно знаешь кто убийца, а никак этого доказать не можешь. Немножко прибавишь в показаниях, всего самую малость – так, мол, и так, заикалась Татьяна о том, что убила Офиногенова из-за денег. Поможешь мне – выгорожу тебя, будешь дальше учиться в своем институте, работать на хлебном месте в ресторане, а откажешься сотрудничать со следствием – не обессудь, раздавлю, как танк черепаху.

Он схватил Катерину за локоть, пинком открыл двери подсобки и потащил её по коридору к кабинету директора. Дородная женщина Анна Израилевна, руководящая рестораном была в курсе того, что на её территории хозяйничает гроза окрестностей, поэтому когда он ворвался к ней в кабинет, вскочила с места, понимая, что сыщику нужно пространство и поспешила выскочить вон. Кожедуб толкнул Катерину за директорский стол, положил перед ней бумагу, ручку, а сам плюхнулся на диван и деловито закинул ногу на ногу. Катя сидела ни жива, ни мертва, её словно парализовало.

— Начинай так, — подсказал Кожедуб, — как ты познакомилась с Татьяной. Какого числа в какое время…

Катерина не шевелилась, ручку не брала, по щекам её градом текли слезы.

— Я не буду ничего писать! – твердо сказала она.

— Ну вот опять двадцать пять, — хлопнул руками по дивану Кожедуб, — опять положение вне игры, клинч. Мы же только что с тобой все обсудили и мне кажется ты поняла, что твоя драгоценная жизнь и не испорченная уголовным наказанием судьба тебе дороже, чем… ну что ж ты за дурочка-то такая?

— Я не буду писать неправду, — тихо сказала Катерина, — я не буду наговаривать. Сейчас не тридцать седьмой год, вы меня не заставите!

— Я не заставлю? – рассердился Кожедуб. – Ошибаешься! Ты у меня еще на коленях ползать будешь в собственной моче и просить чтобы я дал тебе листок бумаги и ручку, чтобы ты все написала! Ты что думаешь тебе с рук сойдет, что вы меня дураком выставили в ночном клубе вместе с этой певичкой? Нет, детка, Кожедуб провокаций не прощает! Я задержу тебя на семьдесят два часа, имею полное право! Посидишь в камере, подумаешь, авось чего умное тебе в голову и придет! Заодно и этой стерве помогать не будешь выкрутиться из сложившейся для неё неприятной ситуации!

Он свистнул и в кабинет ворвались два его непременных помощника, вооруженные дубинами. Он кивнул им, мол, забирайте, девку, в машину её, повезём в отделение. Катерина не сопротивлялась – Кожедуб был ассом своего дела, мог довести кого угодно до сердечного припадка и до чистосердечного признания. Кожедуб разошёлся, вошел в хорошую спортивную форму, размялся и ему захотелось прямо сейчас навестить Татьяну, чтобы и на ней проделать вот такой же психологический тренинг по подавлению личности. Авось и столичная знаменитость не выдержит его агрессии, будет раздавлена и во всем сознается. Он еще не подозревал, что в его желудке уже начал своё волшебное разрушительное действие подлый пурген.

— Пусть переоденется, — приказал он помощникам, — и ждите меня на улице, да смотрите, чтобы она не сбежала. Посидит она у меня в СИЗО с нашими зечками, а я попрошу их научить её уважать старших. На улицу суку!

Сам он вышел из кабинета, Катерине позволили переодеться в свое, вытащили на улицу, заковав руки в наручники спереди и остановились возле милицейского «козелка». Катерине было холодно, она вся тряслась от мороза и от страха, а милиционеры подтрунивали на ней, предлагали отпустить её на все четыре стороны, если она обещает с ними хорошо провести время. И ржали, как кони, а Катерина плакала, все больше замерзая, но Кожедуб никак не возвращался. Милиционеры покуривали, рассказывая друг другу анекдоты, а Катерина тряслась от холода. На неё из окон смотрели, она чувствовала эти взгляды, ей было стыдно, что она, как какая-нибудь преступница закована в наручники и выставлена на всеобщее обозрение. Она была всего лишь слабой девушкой, она не была героиней, способной выдержать пытки, она уже готова была сломаться, разреветься во весь голос, но она была не способна совершить подлость и наклеветать на человека, которого обожала. Тем боле, что она была уверена на все сто процентов, что Татьяна не убивала Офиногенова!

Когда Кожедуба вынесло в туалет, как вылетевшую из ствола пулю, Татьяна выскочила сразу же вслед за ним и рванула в противоположную сторону, чтобы по запасной лестнице спуститься на кухню ресторана. Ей хотелось самолично убедиться в том, что Катерина и правда всего-навсего агент Кожедуба, приставленная им следить за ней, а никакая не подруга ей. Просто спросить у неё, глядя ей прямо в глаза правда ли то, что только что ей рассказал Кожедуб. Татьяна поймет, увидит, если Катерина соврет ей, она едва сдерживала рыдания. Когда она только лишь выскочила из номера и тут же постовой любитель чтения, милиционер, приставленный охранять её и Алмаза номера, отбросил свою книгу на диван и что было силы бросился к ней.

— Не положено! – закричал он с ходу. – Не положено выходить!

Татьяна поймала его руку на захват именно так как учил её отец – офицер морской пехоты, головой постового она открыла захлопнутые двери своего номера, рывком закинула постового внутрь и закрыла за ним двери на ключ. Милиционер стал барабанить и проситься наружу, сетуя на то, что его дескать уволят с работы, но Татьяна не стала его слушать. Тем более, что она увидела как со стороны, куда несся на полусогнутых Кожедуб, из лифта выходит Сергеев. Генеральный директор «Сибцветмета» хоть и обещал ей поддержку и справедливое разбирательство в деле убийства Офиногенова, но теперь уже Татьяне казалось, что здесь в этом городе Вольфрамске все против неё.

Даже Алмаз и тот перестал с ней общаться, видимо и он для себя решил, поддавшись общему мнению, что она и есть убийца Офиногенова. Татьяна достигла конца коридора и побежала вниз по лестнице. Но ей даже спускаться не пришлось – она увидела на улице милицейский «козелок», а возле него двух всегдашних помощников Кожедуба, которые вместе с ним дубасили в ночном клубе посетителей, а рядом Катерину в накинутой на плечи куртке. Они о чем-то смешном разговаривали, потому что менты улыбались во все свои широкие рты. Татьяне показалось, что плечи её подруги трясутся от смеха. Ей смешно! Предала Татьяну, как Павлик Морозов своего папку и веселится. Ноги у Татьяны подкосились и она присела на подоконник. Было очевидно – её подло предали. А чего она могла еще ожидать в этом чужом для неё сибирском городе? Да и случись все это в Москве – разве было бы иначе? Там вообще все твои коллеги только и ждут того, чтобы с тобой что-то нехорошее приключилось, чтобы тебя не стало и одним место возле узкой кормушки шоу-бизнеса стало больше. Стал бы в Москве ей кто-то помогать? Вряд ли…

Утопить – пожалуйста, а вот помочь в трудную минуту – на такой поступок мало кто способен.

Татьяне очень не хватало сейчас отца. Где же он сейчас, ведь по идее он должен был уже приехать в Москву. Приехать-то приехал, а дальше? У него нет допуска чтобы лететь в эту запретную зону города Вольфрамска. Как он доберется?

Татьяна привстала с подоконника на лестничной клетке и медленно стала подниматься наверх, а потом побрела в сторону своего номера. Настроение было на нуле, раздражали эти стены, эти картины висящие на них с изображением пейзажей Вольфрамска и этапов трудовых побед. Всё раздражало. Она подошла к своему номеру. Милиционер, закрытый внутри уже перестал колотить в дверь, стыдно, наверное, было за то что с ним так легко справилась девушка. Татьяна сунула ключ в замочную скважину и тут из номера следующего за номером Алмаза выглянул его жилец — губернатор края, румяный и весёлый от выпитого за вечерним банкетом спиртного. Вероятно Сергеев проводил почетного гостя до дверей номера и сам отправился восвояси, а губернатор никак не мог угомониться.

— Э-э, как вас там? – пьяно выкрикнул он, увидев Татьяну. – Певица! У меня к вам деловое предложение. Мы сейчас едем в сауну с товарищами продолжать банкет. Не споёте для нас там, скажем, за три тысячи долларов?

— Э-э, как вас там? – передразнила произношение чиновника Татьяна, негромко произнеся все это в его сторону. – Губернатор! А не пошёл бы ты мелкими шагами в хорошо известном тебе направлении вместе со своими товарищами под руку?

Самое важное лицо края от подобного обращения моментально окрасилось багрянцем, словно песенный месяц который находится там, где волны бушуют у скал. Татьяна, довольная собой, открыла двери своего номера ключом и оттуда выкатился, словно потерявшийся мячик, постовой милиционер.

— Ну, вы вообще, как так… — недовольно запыхтел он, не смея ничего предпринять в отместку. – Я доложу Кожедубу…

— Мерзавка!!! – выкрикнул губернатор края.

— Сам такой! – ответила ему Татьяна.

Она зашла в свой номер и заперлась изнутри. В этот момент она почувствовала себя очень одинокой маленькой букашкой, сидящей на листике травы где-то посреди огромного поля, где каждый жук может её безнаказанно сожрать, а каждый сапог запросто и незаметно для самого сапога раздавить. Вот какова цена её славы, цена целой армии её поклонников, кочующих с концерта на концерт. Оказывается всё шелуха, когда тебе по настоящему одиноко и позвонить некому, и выплакаться даже некому, и помощи просить не у кого. И она подумала – а вот если бы Зяма был жив, если бы погиб не он, а кто-то другой, а обвинили бы в убийстве того другого тоже Татьяну – пришёл бы к ней на помощь Офиногенов? В последнее время он очень часто любил повторять – ты, Татьяна, мне, как дочь и правда относился к ней по отечески, но все это было тогда, когда дела шли, диски с песнями продавались, а многие эфиры даже не приходилось проплачивать, потому что Татьяна была востребована народом, а следовательно интересна и телередакторам.

А если бы пришла беда, то как отреагировал бы Офиногенов? Ведь в сущности Татьяна была для него той же дойной коровой, которая пахала, как папа Карло, а половину своего заработка отдавала продюсеру. Собственные-то, родные дети Офиногенова живут за границей и не работа у них, а синекура, типа, занимают должности, например, советника мэрии города Лондона по культуре и искусству малой народности алеуты. Как будто в Лондоне кого-нибудь когда-нибудь может заинтересовать какой-то вопрос относительно того где живут эти самые алеуты – в чуме или в иглу? А дети Офиногенова сидят и деньги ежемесячно получают, а не скачут на морозе с открытым горлом как Татьяна. Так что как ни клялся ей Зяма в вечной своей непроходящей любви, а тоже бы отвернулся, если бы с ней случилась беда. Только один человек всегда готов ринуться ей на помощь – её родной отец, человек, которого все зовут Крабом, Алексей Никитович Крабецкий.

— Где ты, папа, мне так плохо, — прошептала Татьяна, глядя как за окном сгущается черная зимняя сибирская ночь.

Глава 14.

Сквозняк и Краб сошли по трапу самолета в городе Северном, который свое название оправдывал на сто процентов. В Москве тоже была зима, но тут всем зимам зима. И хотя светило яркое солнце, освещая сопки и тайгу, раскинувшуюся на них, но мороз пробирал до самых костей. Никакого транспорта к самолету не подали, до аэровокзала нужно было идти пешком или лучше бежать, хорошо еще, что здание аэропорта находилось метрах в ста от полосы, на которую прирулил самолет. Пассажиры стали получать свой багаж прямо из брюха самолета, а у Краба и Сквозняка багажа не было и они отправились в аэровокзал, из которого вышли на улицу. Встречающих было немного, из стоящих у аэровокзала таксистов к ним тоже никто не кинулся, сразу видна была тихая и несуетливая жизнь маленького сибирского городка – надо ехать, сами подойдут, нечего перед ними тут скакать.

— Ну и где этот мымрик, который должен был нас встретить? – спросил Сквозняк, поёживаясь от холода. – Может быть, пойдем внутри его подождем, а-то я тут сейчас превращусь в ледяной столб.

— Погоди, — остановил его Краб, — нам Чернушкин сказал ждать его на крыльце, вот и подождём минут десять хотя бы.

Пассажиры из их самолета стали грузиться кто в машины, кто в автобус, следующий до города, Сквозняк стал подпрыгивать на одном месте и тихо материться. Аэропорт пустел, а к ним никто не подходил. Сквозняк предположил, что их кинули, заслали к черту на кулички и теперь никто не встретит.

— А какой смысл нас кидать? – спросил Краб.

— Без всякого смысла, — ответил озябший в конец Сквозняк, — как будто у нас все делается со смыслом. У нас как раз все делается без смысла и через задницу.

И тут позади них раздался голосок, похожий на щебетание воробья, который спросил:

— Вы прибыли на областную конференцию метеорологов?

Краб и Сквозняк одновременно обернулись. Перед ними предстал невысокого роста человек с лицом азиата, облаченный в длинную дубленку и большую меховую шапку. На ногах у него были унты. Лицо человека было обветренным, морщинистым и коричневым, из-за чего возраст его определить было весьма затруднительно – ему могло быть как шестьдесят лет, так и двадцать пять.

— А где же профессор Вассерман? – спросил человек.

— У профессора Вассермана белая горячка, – ответил Сквозняк, переврав пароль и сразу стал возмущаться. – Ты что, вообще, посылку с пингвинами из Московского зоопарка встречал что ли? Не мог что ли раньше подойти? Холодно же, как у моржа в заднице, мы же замерзли уже здесь, как цуцики!

— Я смотрел, однако, — ответил встретивший их человек, хитро прищурив и без того узкие глаза и жестом пригласив их следовать за ним.

Они спустились с невысоких ступенек аэропорта и двинулись вдоль его фасада.

— Ты что чукча что ли? – спросил Сквозняк у встретившего их человека.

— Я тунгус, — ответил тот, — эвенк по научному. Меня Ванавара зовут.

— А-а, знаю-знаю я тунгусов, — показал свою образованность Сквозняк, — слыхал я метеорит там у вас недавно упал. Как там тебя малёхо не придавило?

— Нет, — добродушно ответил тунгус, — я еще тогда не родился…

Сквозняк сказал, что Ванавара слишком сложное имя, что звать его они будут просто Тунгус. Так оно легче для произношения. Ванавара согласился. Они свернули за обшарпанный угол аэропорта и подошли к видавшему виды «козелку» поцарапанному и старому, как тот самый метеорит, что упал в тунгусскую тайгу в начале прошлого века. Сквозняк предположил, что в этом «козелке» еще сам Ермак покорял Сибирь. Тунгус хитро улыбался и молчал. На провокационные вопросы и подколки Сквозняка никак не реагировал. Они сели в машину, тунгус сел за руль и Сквозняк заволновался.

— Эй, ты, потомок инопланетян с метеорита, ты машину водить умеешь хоть? – спросил он. – А-то давай я поведу!

Но тунгус ничего не ответил, завел мотор и вывез их на широкую заснеженную дорогу. Помчались в сторону города, абориген рулил лихо, не хуже, чем участник ралли Париж-Даккар, на ходу преодолевая снежные заносы. Сквозняк успокоился и перестал ворчать – тунгус, как то ему показалось вначале оказывается не отстал от цивилизации на сто лет и весьма неплохо управлялся с современным транспортным средством. На одном из поворотов они свернули в сторону куда-то в лес. Тунгус пояснил, что город Северный им повидать не придется, потому что в путь они отправятся уже сегодня в ночь на двух собачьих упряжках. Одна повезет груз, упакованные в водонепроницаемую пластмассовую бочку, а на другой упряжке поедет он сам, будет указывать им путь до Вольфрамска. За двадцать километров до города он их оставит и разобьет бивак, чтобы дожидаться их возвращения и вести их обратно, а им без него нужно будет ехать строго на Север и тогда они выедут прямо в условленное место – поселок «старателей», где передадут товар азербайджанцу Тофику, а сами отправятся в обратный путь.

— Ты что проводник наш будешь что ли? – удивился Сквозняк. – У вас тут что сокращение штатов что ли на днях случилось? Ты нас встретил, ты же нас и поведешь…

— Меньше народу — больше доходу, — хитро улыбнулся Ванавара, — зачем нам лишние люди?

Не согласиться с этим было нельзя. Сквозняк спросил про оружие и тунгус ответил, что даст им теплую одежду, валенки, шапки и охотничьи ножи. Огнестрельное оружие – двустволка будет только у него. Сквозняк стал возмущаться, что придётся без оружия ехать. А если засада?

— Стрелять нельзя, однако, — сказал Тунгус, — нужно тихо-тихо ехать, стараться проскочить, как заяц, чтобы никто не заметил. Тогда никто не узнает, что товар достиг города и его легче будет продать. Если начнём стрелять – прилетит вертолет и тогда нам крышка. На вертолете отряд бывших десантников и командир у них майор Синица – лютый зверь, бывший афганец, в плену сидел у душманов, там ему мозги напрочь отбили.

Не согласиться с доводами Тунгуса было нельзя – Краб знал — можешь не стрелять, лучше не стрелять – на войне, как на войне. Доблесть разведчика не в том, чтобы оставить после себя гору трупов, взрывать здания и стрелять из гранатомета, как в голливудских фильмах. Нужно проскочить так, чтобы даже муха на стене не проснулась. В этом Тунгус был прав, а Сквозняку хотелось стрельбы и погони.

— Я давно говорил хозяину, что лучше возить товар в Вольфрамск на собачьих упряжках, — продолжил Ванавара, — но меня никто не слушал. Считали, что я глупость говорю, а Ванавара знает, что говорит. А вы сказали хозяину и он послушался, решил что пойдете вы на упряжках. Я хороших собак вам дам. В прошлый раз месяц назад я отправил караван на снегоходах, их всех расстреляли прямо из вертолета из пулемета на льду реки. И товар потонул, и снегоходы, и люди. Мой брат потонул, однако. Поэтому я с вами не пойду до Вольфрамска, я не могу рисковать – на мне его семья осталась. Я сам видел как брат погиб, своими глазами. Тот участок, где их расстреляли самый опасный, он за десять километров до города. Идти можно только по замерзшему руслу реки, по обеим сторонам скалы, никуда не деться, как в коридоре. А по берегу не пройдешь, там пути нет. Вы этот участок пойдете ночью, авось пронесет и вас не заметят.

— Вертолет часто летает? – спросил Краб.

— Постоянно, — ответил тунгус, — еще патруль на снегоходах ездит по окрестностям. Если засекут – на собаках от них не уйдешь. У них автоматы. Надо делать всё так, чтобы не засекли. На моей памяти два каравана расстреляли – один месяц назад зимой и второй минувшим летом, когда хотели пройти на лодках. Товар весь утонул в реке.

— Реку, небось, всю потравили наркотой, — сказал Краб.

— Эту реку еще до нас потравили, — ответил Ванавара, — раньше отец говорил лосось и семгу руками ловили в этой реке. А как стал комбинат работать, стал в реку пускать отходы, все живое и вымерло. Но по берегам реки еще много живности – соболя, куницы, лоси, волки. Много охотников в наших краях промышляет. Иногда бандитствуют, но думаю мы с ними не встретимся. Всё, мужики, приехали в мой дом.

Тунгус остановил машину возле небольшой избушки, расположенной на берегу реки. Из-за домика донесся дружный собачий лай.

Игорь Леонидович Чмырдин чувствовал себя отхожим местом. Ему прямо в его журналистскую творческую душу не то чтобы даже плюнули, а хуже, гораздо хуже сделали. Чмырдину, чтобы окончательно исключить последствия жевания бумаги и тяжелого свинца, пришлось горстями пить таблетки от рези в желудке, а потом еще делать неприятное промывание кишечника и страдать от унижения, когда молоденькая медсестричка, подхихикивая, вставляла ему в основание огромную клизму и Чмырдин по своему обыкновению даже не рискнул с ней позаигрывать – настолько в непристойном положении он находился.

— А что это у нас редакторы теперь собственными газетами питаются? – подтрунивала она над ним, когда он со скрипом тужился за занавеской.

Простить вот так своих обидчиков, отпустить по христиански – нет, это было не в натуре Чмырдина. Месть, только месть могла успокоить его растревоженную душу и не только душу, но и нижнюю часть тела. В милицию обращаться было глупо, Чмырдин знал – начнётся волокита, допросы, очные ставки, размышления о том уголовное это дело или административное, потом подадут в розыск на двух типов, которые навестили его кабинет, розыск будет длиться пару лет, даже в том случае, если тот кого ищут, будет жить в соседнем дворе от того кто его ищет. Нет, Игорь Леонидович в этом деле был уже ученым, он знал, что лучше всего обратиться к бандитам, а еще лучше к уголовному авторитету, который «крышевал» его газету «Факт налицо». Самолично Чмырдин с этим вором в законе никогда не встречался, но зато исправно отчислял от прибыли небольшую часть в так называемый «общак» и считал, что в случае неприятностей смело может обратиться к своей «крыше» за помощью. Раньше, до случавшегося с пожирание газеты, никаких таких обстоятельств для обращения к «крыше» у Игоря Леонидовича не было, а сейчас вот они появились и Чмырдин, заранее договорившись по телефону с представителем вора в законе о встрече, отправился за город в резиденцию авторитета ко времени, которое ему было назначено.

Жил вор в законе на Рублевском шоссе, Игорь Леонидович рулил своей машиной «Фольксваген» через всю Москву, но ехал не напрямую к вору, схема была гораздо сложнее. Чмырдин для начала сперва встретился с представителем вора в законе, его «пристяжью» на Нижних Мневниках, оставил свою машину на стоянке, пересел в черный джип с тонированными стеклами, где его обыскали, отобрали телефон, цифровой фотоаппарат и диктофон, обещав все это вернуть после встречи с вором, а потом уже его непосредственно повезли на встречу с авторитетом. Игорь Леонидович ничего не знал об этом воре – ни его возраст, ни его кличку. Отчисления в общак ему, как наследство передал прежний главный редактор газеты «Факт налицо», который решил заняться продажей унитазов, из журналистики ушел навсегда и посадил на своё место Чмырдина. Оттого, предчувствуя своё внедрение в жестокий мир криминала, Игорь Леонидович волновался и жирные коленочки его, на которых он сжимал в руках видеокассету с записью глумления над ним и последний номер газеты «Факт налицо» со статьёй «Нож вместо микрофона», сильно тряслись.

Наконец приехали. Массивные ворота в высоком кирпичном заборе бесшумно открылись и пара молодчиков, прячущих под куртками короткие автоматы, пропустили джип внутрь. Чмырдина вытолкали из машины и повели по высокому крыльцу внутрь настоящего замка из стекла и бетона. От вида этого великолепия поджилки Чмырдина затряслись пуще прежнего, он едва не упал в обморок от перенапряжения. Его оставили под наблюдением и еще час он ждал в приёмной на кожаном диване под хмурым взглядом гориллы в черном костюме, который медленно жевал жвачку так, словно самого Чмырдина пережёвывал. Игорь Леонидович пытался с ним заговорить, но молчание было ему ответом и главный редактор понял, что лучше ему сидеть молча и не вякать лишнего. Наконец, его пригласили.

Игорь Леонидович робко вошел в сумрачный кабинет, завешенный тяжелыми бархатными занавесками и заставленным предметами антиквариата. Посреди всей этой роскоши восседал в кресле за невысоким журнальным столом пожилой кавказец с волосатыми, как у шимпанзе руками, исколотыми синими татуировками перстней. На воре в законе был расшитый золотом, словно у султана Брунея, халат и курил он длинную трубку, пуская ароматный дым. За спиной авторитета стояло две гориллы еще страшнее той, что сторожила его в коридоре. Игорь Леонидович пожалел, что пришёл сюда – он увидел у правой стены огромный аквариум с плавающими там рыбами и его журналистское воображение подсказало ему, что рыбы – это пираньи, а тех кто авторитету неугоден, гориллы бросаю в этот аквариум и там их пожирают хищные твари. Ноги его совсем подкосились, он едва не выронил видеокассету и свою газету на пол. Вор в законе заметил это.

— Проходи, мил человек, — успокаивающе предложил он, — меня бояться не надо, я несправедливо никого не обижу.

Голос и уверенность авторитета подействовали на Чмырдина успокаивающе, он в некоторой степени обрел уверенность в себе, решительно прошёл и присел на предложенный ему стул. В конце концом он же им деньги платит за свою безопасность, чего он тут должен лебезить. Авторитет предложил рассказать что привело его в этот дом. Перенапряжение, предшествующее разговору, сыграло с главным редактором злую шутку, Чмырдин собрался с мыслями и начал совсем не с того и не тем тоном, которым следовало бы.

— Понимаете, я исправно плачу в общак, — начал говорить Игорь Леонидович вызывающе, потому что переборол страх и его понесло, — и поэтому считаю, что вы должны меня защищать от всяких наездов…

Игорь Леонидович переборщил и это не могло сказаться на тоне разговора, который моментально свернул в другое русло.

— Э-э, тормози, пентюх, — грубо перебил раздухарившегося Чмырдина вор в законе, заметно рассердившись, — ты, крыса газетная, платишь нам в общак только для того, чтобы мои ребята тебя не сожгли и не размазали по стенке. Ты платишь за то, что спокойно живешь и работаешь. А если на тебя наехали, то это оплачивается по отдельному прайсу, понял?

Игорь Леонидович совсем растерялся. Что же он, дурак безмозглый, с ходу начал тут права качать вместо того, чтобы просто пожаловаться? Вот попал так попал! И зачем он вообще в этот страшный и опасный дом сунулся? Чмырдин торопливо закивал – мол, понял я все, ошибся, простите, больше такого не повторится никогда и покосился на аквариум с пираньями. Жуткие твари, наверное, еще сегодня не кушали, потому что носились из угла в угол, как умалишённые.

— Я не это хотел сказать… — дрожащим голосом произнёс Игорь Леонидович и не найдя больше слов, протянул кассету с записью, сделанную с камеры наблюдения в его кабинете. – Вот…

Вор в законе глянул на кассету в дрожащей руке главного редактора и кивнул одному из своих охранников, мол, делай дело. Тот выхватил кассету из рук главного редактора и сунул её в видик, который находился под большим плазменным экраном в углу, противоположном от аквариума. Изображение задергалось и установилось. Оно было мутноватым, черно-белым, но все равно увидеть что происходит на экране можно было. Звука в записи не было, поэтому все это напоминало кинофильм эпохи кинокомедий с Чарли Чаплиным. На экране Игорь Леонидович жевал свою газету, запивая минералкой, давился и кашлял. Это не могло не насмешить авторитета и он захохотал. Чмырдин обиженно захлопал короткими ресницами.

— Ты чего это творишь-то, чувачок? – хохотал вор в законе и даже его гориллы заулыбались. – Ты чего это газету жрёшь? Тебя что журналистика совсем не кормит?

— Меня заставили!!! – в сердцах воскликнул Игорь Леонидович. – Вот они заставили!

И он ткнул пальцем в экран, на котором Сквозняк и Краб стояли к камере спиной и лиц их видно не было. Но Чмырдин специально поставил кассету именно с этого места, потому что знал, что его обидчики один за другим сейчас повернутся на камеру и лица их будут видны. Так и случилось – они повернулись по очереди. Авторитет внезапно перестал ржать, когда первый из обидчиков обернулся лицом к камере и воскликнул:

— Ну ни хрена себе, дак это ж Сквозняк! А если второй не Краб, то я не Шерстяной.

В это время и второй обидчик Игоря Леонидовича повернулся лицом на камеру.

— Точно Краб, смотри-ка ты! – узнал и его вор в законе. – Так это они тебя газету сожрать заставили? Краб и Сквозняк тебя заставили газету жрать? Ну-ка, дай-ка посмотреть чего ты там понаписал…

Чмырдин понял окончательно, что пришёл сюда зря. Оказывается его обидчики хорошо знакомы вору в законе и судя по тону авторитета, они совсем ему не враги. Теперь наверняка он еще и должен останется. Хорошо, если только денег. А если его сейчас второй раз заставят газету жрать, которую он притащил для того чтобы показать? Этого он уже не выдержит! Игорь Леонидович обречено протянул последний экземпляр своей газеты, открытый как раз на статье «Нож вместо микрофона».

Вор в законе быстро пробежал статью глазами, потом сильно сжал свои и без того тонкие губы и спросил, не обращаясь ни к кому:

— Какого хрена им надо в Вольфрамске? Какая связь между этой певицей Татьяной, которая завалила продюсера, Крабом и Сквозняком?

— Я не знаю, — невпопад ляпнул Игорь Леонидович, не уловив, что вопрос был риторический, — они мне ничего не сказали…

— А я не тебя и спрашивал, шмажник хренов! – грубо заткнул главного редактора вор в законе.

Игорь Леонидович уловил, что авторитет назвал его тем же ругательным словом, что и бандит, который заставил его съесть собственную газету – «шмажник хренов» и он окончательно понял, что «курочки-то» из одного «гнездышка», то есть пришёл он жаловаться правой руке на левую, или даже наоборот. Это не сулило ничего хорошего, ведь как известно рука руку моет.

— Дерьмо какое-то, — гневно сказал вор в законе, бросив газету Чмырдина на пол, — что это за название «Факт на лицо»? Ты бы еще назвал её «Хрен на рыло»!

Игорь Леонидович хотел объяснить, что название уже было, когда он пришёл на работу в редакцию и ему оно не очень нравится, но менять его на другое – таких полномочий ему не давали, да и брэнд работает, вертится. Но похоже, вора в законе, всё это уже не слишком интересовало.

— Так они объяснили тебе за что они заставили тебя сожрать газету? – спросил авторитет.

— Они хотели опровержения, — жалобно проблеял барашком Игорь Леонидович, — заставляли меня написать опровержение…

— А от меня-то ты чего хочешь? — спросил вор в законе. – Чтобы я вместо тебя опровержение написал?

Чмырдин теперь уже хотел только одного — бежать долго-долго, чтобы убежать подальше из этого страшного дома, чтобы спрятаться так, чтобы его долго-долго искали и не могли найти.
Ему уже не хотелось никакого возмездия, он понимал, что попал из огня да в полымя и что ему придётся все-таки написать это самое опровержение и разместить его в ближайшем же номере своей газеты, а подставившего его под такой жуткий пресс Стручка уволить на фиг без выходного пособия. И главный редактор уже даже начал судорожно в голове сочинять начало: «Редакция газеты «Факт налицо» в лице Чмырдина И. Л. приносит свои глубочайшие извинения...» и так далее.

— Я хочу домой… — еле слышно произнёс, впав в состояние паралича Игорь Леонидович.

Вор в законе безразлично махнул рукой и гориллы поволокли Чмырдина под руки, подтащили его к выходу, потому что он сам уже не мог идти. Но он всё-таки успел услышать как вор в законе поднял трубку своего телефона за его спиной и приказал кому-то там установить – какая есть связь между произошедшим в Вольфрамске убийством продюсера Офиногенова, в котором обвинили певицу Татьяну и теми самыми личностями, которых узнал на экране сам вор в законе – Крабом и Сквозняком. Больше ничего Чмырдин не слышал – его вытащили за дверь и спустили с лестницы. Он упал и покатился, считая ребрами ступеньки. Внизу его подхватили другие люди и в свою очередь спустили с крыльца.

«Хорошо хоть обошлось без аквариума с пираньями!», – думал Игорь Леонидович, катясь вниз по мраморным ступенькам.

Чмырдина вытащили во двор, запихали в джип, вывезли на Нижние Мневники, где пинком выкинули из машины на потеху прохожих, а сами развернулись и поехали обратно. Игорь Леонидович под хихиканье прохожих, стал подниматься с грязной дороги, отряхнулся, а потом повернулся к тем, кто над ним смеялся и закричал, срывая на них своё достигшее немыслимого предела нервное напряжение:

— Смейтесь-смейтесь, паяцы, клоуны, филёры! Ничтожества! Жалкие людишки! Быдло недоразвитое!

Он переходил к все более и более жестким оскорблениям пока ему не дали в рыло и он не упал, потеряв сознание.

Глава 15.

В номер к Татьяне постучали. Она не хотела никого видеть, сидела, прижавшись спиной к стене и без звука смотрела телевизор, щелкая пультом с канала на канал. Постучали еще раз, уже более требовательно, но Татьяна не реагировала. Она подумала, что наверняка это вернулся из туалета капитан Кожедуб, чтобы продолжить с ней свои душеспасительные беседы. Но не тут-то было, она его больше к себе в номер не пустит. Постучали снова. А может быть, это Алмаз? Завтра все-таки состоится большой концерт на стадионе, им дуэтом две песни нужно будет спеть, может быть, Алмаз хочет чего-то уточнить. Но он бы позвонил бы по телефону, прежде чем ломится в двери. Да и не стал бы он так нагло и сильно стучать чисто по-ментовски. Нет, это не Алмаз. Снаружи подергали ручку, пытаясь открыть.

— Пошли все на фиг! – крикнула она. – Чего вам надо?

— Татьяна, это я, Фёдор Аркадьевич Сергеев, — ответили из-за двери, — я хотел с тобой поговорить.

«Небось уже губернатор края уже пожаловался, что я его послала на три буквы, — подумала Татьяна, — теперь этот приперся приглашать меня в сауну». Ей не хотелось никого видеть, но всё равно она встала со своей кровати и пошла открывать хозяину города, в котором ей приходилось пока оставаться. Сергеев вошёл к ней, прошел в номер, присел за стол, на котором лежала гитара Татьяны и точно так же как и Кожедуб провёл пальцами по струнам. Гитара отозвалась мягким перебором. Но разговор Сергеев повел не о губернаторе края и не о сауне.

— Ну как настроение? – спросил генеральный директор у Татьяны. – Готовы завтра с Алмазом «порвать» стадион?

Татьяна видела, что Сергеев пришёл не за тем, чтобы поинтересоваться её настроением и готовностью «порвать» стадион со зрителями, на уме у него было что-то другое, но что он не спешил пока выкладывать. Татьяна на его вопрос отвечать не стала, а напомнила, что он накануне обещал ей свою поддержку и помощь, а выходит так, что капитан Кожедуб её откровенно «прессует», заставляя сознаваться в том, чего она не делала, приставил к ней своего агента Катерину Маслову, которая следила за ней, у дверей опять же, день и ночь дежурит милиционер, который не выпускает её из номера.

— Я между прочим, не под стражей! – возмущенно сказала Татьяна. – Я имею право выйти на улицу и посмотреть достопримечательности вашего города! А меня не выпускают!

— Да чего тут смотреть? – в ответ произнёс Сергеев. – Смотреть-то тут нечего, достопримечательностей у нас нет. А если хочешь на улицу выйти, так позвонила бы, я бы машину прислал. Ты же всё-таки «звезда», зачем тебе по улице шляться в одиночку, еще какие-нибудь пьяные хулиганы привяжутся. Сейчас выходные, народ празднует юбилей, выпивает само собой, безобразничает. А Кожедубу я сегодня с утра уже сказал его прыть умерить в отношении тебя. Я приказал ему найти настоящего убийцу и как он мне доложил кое-какие продвижения в этом деле уже есть, расследование не стоит на месте. Но сама понимаешь – отпечатки на ноже твои, на раме твои, ты основная подозреваемая.

— Я всё это уже слышала! – сказала Татьяна. – Ничего нового вы мне не можете сообщить?

— Монтировщик сцены из дворца Культуры Миша Светлов… — начал говорить Сергеев.

— При задержании его Кожедубом свалился со скалы и сейчас находится в реанимации, — продолжила Татьяна.

— Откуда знаешь? – удивился генеральный директор.

— Сорока на хвосте принесла, — ответила Татьяна, — вы мне лучше скажите, смогу ли я завтра по окончании концерта уехать в Москву? Не могу же я тут сидеть. У меня в Москве масса дел. Нужно дописывать песню на студии…

— Ты пока что никуда не сможешь поехать, — ответил Фёдор Аркадьевич, — ты разве сама не понимаешь, что ты подозреваешься в убийстве? Это не кража с прилавка в магазине банки помидоров, это мокруха, как говорят опера и уголовники. Поэтому ты вынуждена будешь находиться в Вольфрамске до тех пор пока Кожедуб не найдет настоящего убийцу. А ему я дал категорическое задание отыскать того, кто убил Офиногенова и деньги, которые пропали в срок — сорок восемь часов. Два часа из отпущенного ему времени уже прошли. Я лично буду курировать его расследование. Жаль, что мне самому придётся уехать завтра сразу после концерта вместе с коллегами в столицу, но я дам тебе номер своего мобильного телефона и если Кожедуб будет зверствовать – немедленно звони мне. Мы задержим тебя и Алмаза здесь всего-то еще на пару дней. Как раз к тому времени, я надеюсь, и похищенные деньги найдутся, и мы выплатим вам все сполна, что должны. Номер в гостинице и питание за мой счет. Я просто хочу, чтобы всё было по закону и надеюсь, что Кожедуб выведет настоящего убийцу на чистую воду, а ты будешь продолжать нас радовать своими песнями. И на Кожедуба не обижайся, он неплохой мужик. Просто он оперативник, сыскарь, иногда по роду своей профессии бывает грубым. Но на самом деле он принципиальный и справедливый, невиновного на нары не посадит.

Татьяне ничего не хотелось отвечать генеральному директору ОАО «Сибцветмет», поэтому она и позволила ему произнести этот монолог, слушая его вполуха. Сергеев начиркал номер своего сотового на листочке бумаги на столе и вышел за дверь. А уже через минуту из соседнего номера раздался визгливый голос Алмаза, истерично кричащий что-то и возмущающийся произволом. Видимо и его уведомили о том, что ему придётся просидеть в Вольфрамске еще пару суток. По крайней мере Татьяне не одной здесь скучать, пусть и он посидит тоже.

Она, перебирая струны на гитаре, вспомнила свой недавний разговор с Катериной, их подозрения относительно того, что убийцей и вором является завпост Дворца Культуры Николай Георгиевич Рыбаковский, а его сообщницей, которой он якобы передал деньги является танцовщица Лиля. Зачем Катерина, которая, как оказалось, работает на Кожедуба так активно вбивала в её голову эту версию? Уж ни для того ли чтобы выгородить кого-то еще? Но кого? Саму себя? Или Мишу Светлова? Или капитана Кожедуба? А если дело было и вовсе не так как думалось раньше? Отчего Кожедуб так старательно хочет повесить это убийство на Татьяну? А сам он не причастен ли к этому делу? Если раскинуть мозгами как следует, попытаться представить как оно могло быть на самом деле, то картина получается весьма нелицеприятная.

Начать с того, что Катерина сидит на коротком поводке у Кожедуба, потому что совершила кражу бумажника и мобильника в гостинице. А разве тот же Миша Светлов не может быть на таком же коротком поводке у капитана Кожедуба, да еще и в строгом ошейнике, допустим, за какую-то замазанную опером его проделку – драку, кражу гитары из ДК, грабёж, изнасилование, да мало ли что? Светлов не выглядит пай-мальчиком, кроме того любит выпить и вполне мог преступить закон. А Кожедуб мог поймать его на этом, но не сажать на нары, а сделать своим сексотом или, что хуже начать манипулировать им и заставить его совершить убийство продюсера Офиногенова. Светлов отлучился со сцены после того как Сергеев передал деньги, убил продюсера и сразу же через решётку окна тому же Кожедубу передал похищенные деньги. И тогда получается, что те деньги, что Светлов швырял в клубе — просто его доля за это, провернутое Кожедубом, убийство. А когда Миша прокололся, начав раньше времени сорить деньгами, то Кожедуб якобы при задержании скинул его со скалы, намереваясь убить. Но Светлов оказался крепким парнем и выжил. А свидетель Кожедубу не нужен, наверняка он захочет Светлова убрать и тогда концы в воду – капитан милиции, оборотень в погонах — убийца засадит на нары Татьяну, а сам пойдет вверх по служебной лестнице.

От этой сумасшедшей версии, которая неожиданно пришла ей в мозг, у Татьяны закружилась голова и она прилегла на кровать. Но кому она могла рассказать всё это, с кем посоветоваться в правильности своих рассуждений? Катерина, как оказалось, её предала, Алмаз визжит до сих пор из-за того, что его оставили в провинции еще на пару дней, да и помощник из него, как из коровьего хвоста пулемет. Как бы там ни было, а единственный человек которому можно было хоть как-то доверять в этом городе был генеральный директор «Сибцветмета» Сергеев. Татьяна слезла с кровати, подошла к столу и взяла с него бумажку с телефоном Федора Аркадьевича. Потом взяла свой мобильный и набрала его номер.

Но как только в трубке мобильного телефона пошли гудки, в голову Татьяне внезапно залетела откуда-то из сфер еще одна дельная мысль. Она подумала, что если поразмыслить и принять во внимание, что Катерина это агент Кожедуба, то почему тогда пурген, который предназначался постовому в коридоре достался самому капитану Кожедубу? В том факт, что на сыщика в номере Татьяны подействовало слабительное – она не сомневалась, слишком уж ярко были выражены симптомы – Кожедуб даже мимо Сергеева, которого боготворил, проскочил, как пуля просвистел. Но если Катерина всё же агент Кожедуба, тогда зачем же она своего шефа напоила этим зельем и не предупредила его о последствиях? Что-то тут не стыковалось. Возможно Кожедуб сильно преувеличил своё влияние на Катерину. Татьяне интуиция подсказывала, что нужно самой подойти к Катерине и выяснить этот вопрос, а не пользоваться для выводов лживыми словами капитана Кожедуба.

Сергеев на том конце провода поднял трубку, Татьяна только лишь хотела что-то сказать, как в этот момент двери гостиничного номера Татьяны вдруг с треском распахнулись и в них влетел разъяренный Алмаз. Глаза его сверкали, словно дискотечные стробоскопы, а ноздри раздувались, как у раззадоренного тореадором быка на арене Колизея!

— В чём дело я не понимаю? – с порога истерично завопил он. – Почему из-за тебя я должен торчать в этой забытой богом дыре?

— Алло, слушаю вас, — спрашивал в трубке Фёдор Аркадьевич, но Татьяне в виду сложившихся обстоятельств пришлось его отключить.

— Минуточку, юноша, — обратилась Татьяна к Алмазу, подбоченясь и положив свой мобильный телефон на столик, — я вижу, что между нами возникло недопонимание. Не пойму я отчего это ты решил, что сидишь в этой богом забытой дыре из-за меня, а не из-за себя самого?

— Да потому что я не убивал Зяму!!! – взвизгнул Алмаз, как поросенок, которому дверью загона прищемили хвостик.

— И я не убивала, — спокойно ответила Татьяна, — тем не менее я тоже здесь буду сидеть двое суток и не воплю по этому поводу, как ты, словно горный марал в период брачного гона.

Алмаз нехорошо хохотнул и лицо его перекосила ядовитая усмешка. И тут Татьяна увидела в выражении его глаз такое ехидное злорадство, что чуть не подавилась собственным спокойствием. Она вдруг увидела, что Алмаз-то её уже давно на нары посадил, уже и приговор ей зачитал и уже, наверное, подумывает о том, как он сам, пока Татьяна будет на зоне рукавицы шить, будет её песни исполнять на концертных площадках столицы и окрестностей.

И в этот самый момент неожиданного прозрения она как раз и увидела певца таким, каким он на самом деле Алмаз и был – хитрым притворщиком, лукавым карьеристом. Она вдруг увидела его без той самой маски доброжелательности и соучастия, которую он всегда носил на своем подправленном скальпелем пластического хирурга лице. Татьяна вдруг вспомнила слова Алмаза, которые он любил повторять и которым она раньше не придавала значения, и которые сейчас рекламным придорожным щитом всплыли в мозгу. Алмаз говорил, что всё человечество делится всего на две категории — на людей, заслуживающих чтобы им льстили, и на помои, которые можно презирать. И что к первым нужно относиться по человечески, а к помоям – так, как они этого заслуживают. Очевидно для Алмаза Татьяна уже перекочевала из разряда людей в разряд помоев. Но рановато всё-таки он смыл её сливным бачком и сам уже устроил пляски на её трупе.

И тут Татьяна подумала – а почему она, собственно говоря, этого своего коллегу – певца Алмаза автоматически исключила из подозреваемых в убийстве Зямы. Он что – ангел с крылышками и чем-то лучше того же Светлова или завпоста Рыбаковского? Алмаз притворщик, профессиональный лицедей, умеющий когда надо скрывать свои истинные чувства, расшаркиваться, кланяться и целоваться с теми людьми, которых он терпеть не может, ездить на светские тусовки и говорить там комплименты людям, которых только что поливал грязью. Этот двуликий человечишка вполне мог поссориться с Офиногеновым в гримерке, вспылить и всадить ему нож в спину. А потом выйти на сцену и сказать Татьяне, что Зяма её зовет, чтобы подставить Татьяну. Да и с пропавшими деньгами всё просто решается, если хорошенько призадуматься. Вполне возможно никакого сообщника у убийцы и не было – он просто выбросил деньги наружу из окна, чтобы оправдать мотивацию этого убийства, а какой-нибудь случайный прохожий, житель города Вольфрамска подобрал и припрятал сейчас у себя доллары дома до лучших времен.

Чем дальше Татьяна рассуждала о том, что произошло в гримерке, тем круг подозреваемых не сужался, а наоборот – расширялся. Алмаз смотрел на Татьяну свысока – он-то считал, что он лично никак не замаран в этом убийстве, его и зацепить не за что – он кругом чист, не то, что Татьяну, которая и на ноже, и на открытой раме своих отпечатков понаоставляла. А между тем по рассуждениям Татьяны и Алмаз мог бы быть убийцей Офиногенова.

Татьяна решила воспользоваться методом Кожедуба и огорошить Алмаза неожиданным обвинением. Она подошла к нему вплотную, сощурила глаза и заглянула ему прямо в его подленькое дрожащее нутро.

— Ты думаешь, Алмазик, я не заметила свежего пятна крови на рукаве твоего концертного костюма, когда ты выходил на сцену? – язвительно спросила Татьяна. – Как ты объяснишь его происхождение – скажешь, что нос расковырял? Или это пятно от томатного сока?

Естественно, никакого пятна крови Татьяна на костюме Алмаза не видела, да и вообще, когда уходила со сцены, ничего не видела, поскольку после выступления была выжата, как лимон и отрешена от реального мира. Но все их концертные костюмы остались во Дворце Культуры до завтрашнего выступления на стадионе, поэтому Алмаз не мог знать – измазан ли его костюм кровью или нет. Татьяна, как говорится в определенных кругах, просто брала Алмаза на понт. Если он виновен в убийстве Зямы, то скорее всего испугается – а вдруг и правда пятно существует? А если не виновен, то ему и пугаться нечего. И Алмаз испугался вначале, даже вздрогнул и попятился. Но быстро пришёл в себя, потому что был великолепным актером и умел владеть своим состоянием.

— Ты что тут городишь мне? – истерично вскрикнул он, взмахнув руками и отступая. – Какое пятно? Откуда ему взяться? Это провокация! Ты мне тут с больной головы на здоровую не перекладывай, я… я…

— Что, Алмазик, заволновался, я в цель попала? – спросила Татьяна, наступая на него, словно каток и даже копируя агрессивную манеру поведения Кожедуба. – Убил ты, Алмазик, Зиновия Самуиловича, а денежки в окно выбросил, чтобы местные алкаши их быстренько к рукам прибрали! Хитро придумал, ничего не скажешь! Всё рассчитал. А потом мне сказал, мол, зайди, Татьяна, Зяма тебя зовет. Меня подставить хотел и подставил, да вот одного не учел, что рубашечку свою концертную в крови Офиногенова испачкал!

Алмаз растерявшись от такого напора, отступая, запнулся о стоящий стул и шлепнулся на попу. Он Татьяну побаивался, потому что её драться учил отец – офицер морской пехоты и махала она кулаками и ногами отменно, а вот Алмаз все свое безоблачное детство больше с девочками дружил, на скрипочке играл, да куклам бантики завязывал. Потому драться совсем не умел и драк старался избегать. Когда певец повалился, Татьяна быстро подскочила и прижала его к полу ногой, чтобы он не смог подняться.

— Это не я!!! – закричал он. – Я не убивал Зяму! Меня же уже допрашивали и я все написал! Всё, как было я написал!

— Лучше сознайся добровольно, — предложила Татьяна, еще больше придавливая его к полу, — если я Кожедубу расскажу про пятна крови на твоей концертной рубашке, то он пытать тебя будет – иголки вгонять под ногти и на дыбе подвешивать – тут в Вольфрамске принято так добиваться правды. Быстро в пыточной камере во всем сознаешься и под всем подпишешься!!! Колись, тебе говорю, чтобы пыток избежать!

Услышав про пытки, Алмаз испугался, поднапряг свои изнеженные бездельем мышцы, вывернулся из-под ноги Татьяны, вскочил на четвереньки, побежал, как лошадка в сторону коридора, а потом подскочил, как ошпаренный и рванул к двери, которая в это время открылась и Алмаз врезался прямо в живот входящему в номер Фёдору Аркадьевичу Сергееву.

Генеральный директор весил килограмм под сто двадцать, Алмаз почти вдвое меньше, поэтому певец, наткнувшись на такую гору, отлетел назад, как от броска вертикального батута, свалился на спину и растянулся на полу вверх животом. Сергеев даже не шелохнулся, как будто мошка на лету ударилась в него и упала.

— А-а, вы тут репетируете, — по своему понял происходящее Фёдор Аркадьевич, — я вам не помешал?

— Нет, мы уже почти закончили, осталось пройти лишь финальную сцену, — ответила Татьяна, наступила ботинком на горло упавшему Алмазу, потом картинно воздала правую руку к небу и произнесла с пафосом, — умри, холоп!

— Это мюзикл какой-то знакомый, — предположил генеральный директор, присаживаясь на стул, — я кажется его уже видел даже. О-о, вспомнил «Нотр дам де Пари»! Верно?

Татьяна кивнула – «пари», так «пари» — какая разница? Алмаз задыхался и пытался скинуть ногу Татьяны со своего горла. Она отпустила его, Алмаз вскочил с пола, сильно кашляя, побежал прочь, наткнулся на косяк, ударился, отлетел от него, упал, вскочил и, наконец, выбежал в коридор, из которого разгневанно крикнул:

— Плохо, когда всякое говно считает себя калом!!!

А потом, как метеор, рванул в свой номер и закрылся на ключ.

— Это он про кого сказал? – спросил Фёдор Аркадьевич, недоуменно нахмурившись.

Не дай бог про него!!!

— Это он из роли, — ответила Татьяна, — это у него роль такая ругательная. Просто по сценарию в конце мюзикла поверженный добром злодей спасается бегством и кричит всякие гадости.

— А-а, — понял Сергеев, — однако не нравится мне все это, когда со сцены матом ругаются. Во времена Чехова такого не было, да и в Советское время тоже, а теперь, что творят, то и хотят!

— А чего вы это вернулись? – спросила Татьяна, взяв со стола гитару и плюхнувшись с ней на кровать.

— А чего я вернулся — ты ж мне позвонила, а говорить ничего не стала, я звоню-звоню, а ты трубку не берешь. Что-то случилось?

Татьяна во время перепалки с Алмазом и не заметила, что её телефон разрывается от звонков. Оказывается это Сергеев названивал. Вообще заметно было, что генеральный директор относиться к ней гораздо лучше, чем к Алмазу, но не заигрывает, а как-то так покровительственно, по отцовски с ней общается. Татьяна, которая поначалу хотела рассказать Сергееву о своей версии в которой главным злодеем выступал капитан Кожедуб, решила пока повременить с докладом – благо время до отъезда генерального директора в Москву еще было. Она решила провести собственное расследование, а уже потом рассказать о результатах Сергееву. И всё-таки его помощь ей была нужна.

— Мне бы машину покататься по городу, — сказала Татьяна, — обещали. Дадите на вечер?

— Бери мою служебную с водителем вместе, — предложил Фёдор Аркадьевич, — а я на губернатора машине поеду. У нас сейчас вечернее заседание будет, так что нам все равно по пути.

«Ага, я знаю, заседание в сауне», — подумала Татьяна, но вслух свою осведомленность не высказала.

— Внизу у входа стоит черный джип «Тойота», — продолжил Сергеев, — в ней мой водитель сидит. Я его предупрежу, он тебя покатает куда скажешь. А мне пора.

Сергеев поднялся и вышел из номера. Татьяна тоже стала собираться. Адрес «киностудии» Рыбаковского она знала, так что навестить его неожиданно она смогла. А «прессовать» подозреваемых, как оказалось на примере с Алмазом, у неё получалось не хуже Кожедуба. С Алмазом справилась и с завпостом Николаем Георгиевичем тоже справится. Главное, разыскать его и чтобы он был на месте!

Когда эскорт с машинами начальства отъехал от крыльца гостиницы Татьяна вышла из номера и стала спускаться вниз. У ресторана остановилась, задумалась, а потом повернула и пошла через зал ресторана на кухню. В зале её встретил официант, вышколенный безупречно, как поведение отличника на перемене и попытался проводить к столику. Но Татьяна сказала, что ужинать не собирается, а хотела бы увидеть Катерину. Официант сразу же замялся и стал какой-то сморщенный, так что Татьяне захотелось его прогладить утюгом, он стал пугливо озираться и посоветовал обратиться к директору ресторана Анне Израилевне, куда и проводил. Татьяна прошла в кабинет, директриса, узнав знаменитость, засуетилась, предложила кофе. Но Татьяна от кофе отказалась, спросила где ей найти Катерину? Анна Израилевна потупила взор, стала перекладывать на столе какие-то бумажки и бормотать что-то о том, что она не знает где Катерина, при этом боязливо поглядывать из-под бровей.

— Я сама видела, что её забрал Кожедуб, — поставила вопрос ребром Татьяна, — догадываюсь раз здесь её нет, то он увёз её с собой. Но ладно, я вообще не по этому поводу к вам пришла. Скажите мне, пожалуйста, была ли пару месяцев назад такая история, чтобы Катерина украла из номера гостиницы бумажник и мобильный телефон? Уж вы-то должны об этом знать.

— Что вы! – всплеснула руками Анна Израилевна. – Катю Маслову я знаю с детства, она никогда не возьмет чужого. А почему вы спрашиваете? Кто вам это сказал? Кожедуб? А впрочем я могла быть в отпуске, поэтому не знаю. Когда это было?

Татьяна поняла, что директриса поначалу сболтнула не то, а потом испугалась, что поперечила капитану Кожедубу и стала оправдываться. Но Татьяне сразу понятно стало, что никакой истории с похищением бумажника и мобильного телефона вовсе не было. Кожедуб соврал ей. Это было собственно и все, что хотела узнать Татьяна. Она поднялась со стула и вышла из кабинета директрисы ресторана.

Глава 16.

Сквозняк и Краб с товаром выехали в ночь как о том и говорил накануне Тунгус. Краб умел управляться с собачей упряжкой, поэтому он шёл вторым на санях с грузом, которые везли семь собак, а на первых санях, прокладывая дорогу ехали Тунгус и Сквозняк. Собакам не страшна была ночь, они чуяли куда ехать, Тунгус знал куда править, а вторая упряжка шла следом за первой. Вокруг мелькали занесенные снегом деревья, небо было чистым и звездным, светила полная луна, освещая покрытые снегом пространства, через которые ехали две собачьи упряжки. Псы бежали молча без лая и визга за своими вожаками – коренными, которые шли первыми. На поле Краб поравнялся с первой упряжкой, которой правил Тунгус. Сквозняк полулежал на санях, завернувшись в тулуп и держа в руках двустволку Ванавары, которую тот ему после долгих уговоров доверил. Краб вооружился кроме длинного охотничьего ножа еще и маленьким литым металлическим топориком, который сунул сзади за пояс. Метать топоры он умел также прицельно, как осетр мечет икру. Попробовал кинуть и этот топорик пару раз с разных расстояний в дерева, которые окружали домик Тунгуса и все время он непременно втыкался лезвием в мягкую плоть дерева. Хороший был топорик, словно специально сделанный для метания.

— Слышь, Краб, — окликнул его Сквозняк, когда они поравнялись, — я тут подумал, что наша жизнь – это та же собачья упряжка. Если ты не коренной, то картинка у тебя перед носом никогда не меняется, всё время перед твоим носом маячит чья-то жопа!

— Тс-с! – оглянулся на него Тунгус. – Тихо, однако! Тайга очень хорошо звук передает, кричать не надо!

— Да ладно тебе! – махнул на него рукой Сквозняк. – Мы тут одни на сотни километров! Кто тут нас вообще услышит?

Но все-таки он подчинился проводнику и замолк, углубился в созерцание окружающих пейзажей. Луна тем временем зашла за тучу, стало совсем темно и собаки бежали по нюху наверное или сам Тунгус ориентировался по одним ему только известным приметам. Краб особо собак не понукал, они были свежими, отдохнувшими, хорошо накормленными в дорогу, поэтому и бежали в охотку, разминая застоявшиеся в вольере мышцы.

— Вот, однако, — вполголоса проговорил Тунгус, — здесь бы не прошли на снегоходах – и темно, и снег глубокий, а собаки идут и хоть бы что. Я иногда поеду в город, там напьюсь, лягу на упряжку, а они меня прямо к дому притащат. А на снегоходе разве б я пьяный доехал? Разве привез бы меня снегоход прямо к дому? Нет, снегоход хорошо, а собака лучше. А еще лучше олешка, а вкусно…

— Ну ты, эскимос, — перебил его Сквозняк, — меня затыкал, а сам разболтался, как конферансье на летней эстраде.

— Однако тихо можно всё-таки говорить, даже нужно, потому что заснёшь, — пояснил Тунгус, — собаки ведь не машина, радио не включишь. Потому погонщики собак и пели всегда песни. Как говорится, что вижу, то пою. Луна не светит, можно, однако, свалиться в канаву…

Песня Тунгуса про луну и канаву, спетая под нос, Сквозняку не понравилась и он попросил проводника заткнуться. Некоторое время ехали молча, был слышен только скрип полозьев саней, да дыхание собак. Погода была хорошей для прогулки – ни ветерка, ни снежинки. Но Краб понимал, что на подходе к Вольфрамску им лучше было бы тащиться через метель или снегопад, чем вот так идти по открытому пространству, просматриваемому со всех сторон. В пурге и снегопаде они не так будут заметны, да и вряд ли вертолёт поднимется в небо, если ветер будет достаточно сильным. Конечно, существует риск, что они собьются с пути, но лучше сбиться с пути и померзнуть пару дней, чем быть расстрелянным с вертолета и утонуть в полынье загаженной реки. Сквозняк, который от молчания и мерного движения саней стал засыпать, чуть не выронил двустволку, дернул головой, кашлянул и воспрял духом.

— Эй, эскимос, — обратился он к Ванаваре, — что ты там говорил про местных браконьеров? Что они тут промышляют и как вообще добираются сюда, если тут на сто миль ни поселков, ни людей?

— Браконьеры в основном они все беглые или в розыске, — ответил Тунгус, — уголовники одним словом. Им лишний раз попадаться на глаза людям ни к чему. Охотятся на песцов, куниц, белок, икру добывают, когда рыба на нерест идет. А весной всё, что добыли, переправляют на Большую Землю. А им за это патроны, соль и другие запасы. Вот и живут они в лесу сами по себе своим государством. Не брезгуют иногда напасть и на грузовой транспорт, если нужда заставит. Разбойники одним словом. И главный у них Басмач. Его в Вольфрамске три года назад судили за тройное убийство, он бежал и ушёл в лес. С тех пор как он у них появился, браконьеры стали даже на поселки нападать, магазины грабить. А в прошлом году четверых геологов убили, забрали у них соль, сахар, спички и одежу. Говорят, что Басмач всё, что награбил на себе носит на поясе, никому не доверяет, даже своим.

— Слышь, а если они на нас наедут? – встревожено спросил Сквозняк. — А у нас одна двустволка на троих?

— Риск есть, однако, — ответил Тунгус, — но если вы смерти боитесь, то зачем тогда согласились караван вести?

— Можно подумать ты смерти не боишься? – ехидно спросил Сквозняк.

— Моя смерть меня найдет там, где положено, — ответил Тунгус, — и не будет спрашивать боюсь я её или не боюсь. К тому же мне свою семью кормить надо, а еще теперь и семья брата на мне. Приходится рисковать, однако, потому что волка ноги кормят.

— И не всегда свои, — хмуро заметил Сквозняк, — слышь, давай-ка больше про этих браконьеров во с Басмачом ни слова, а то я давно заметил – помянешь черта к ночи, он и появится. По-тихому нам бы проскочить, проблемы лишние вообще ни к чему.

Ночь стала густой, как кисель, даже собаки уже поджимали хвосты и с тревогой оглядывались по сторонам. Тунгус сверял маршрут то с компасом, то со звездами на небе, к которым обращался чаще, чем к компасу – видимо так было для него привычнее.

Бивак разбили уже под утро. Ночная поезда на собачьих упряжках отобрала все силы. Хорошо еще Тунгус – дока в путешествиях по тайге в один миг развел костер. Краб стал кормить собак мороженой рыбой, которую везли с собой, а Сквозняк прохаживался от Тунгуса к Крабу и давал советы как лучше делать то, чем они занимаются. Когда костер разгорелся, сел к пламени и протянул свои намокшие унты к огню. Краб зачерпнул в котелок снега и повесил его над костром. Увидев это Сквозняк полез в рюкзак за своим любимым «Дошираком». Медленно светало. Тунгус сказал, что неплохо было бы еще до того как станет совсем светло закончить с едой и костер жечь на малом огне, иначе запах костра и дым, идущий вверх столбом может привлечь нежелательных гостей.

— Ты Басмача с компанией имеешь в виду? – спросил Сквозняк, заливая лапшу быстрого приготовления кипятком.

— Звери тоже могут придти, — ответил Ванавара, — волки здесь дикие. На людей напасть не нападут, будут кругами вокруг ходить, но покоя от них не будет – собаки начнут лаять и визжать. А нам лишний шум совсем ни к чему.

Краб и Тунгус ели солонину, запивая крепким чаем, а Сквозняк хлебал свои макароны. Потом легли отдыхать. Сквозняк, который не правил собаками и потому устал меньше других был назначен постовым, но назначению своему был не слишком рад.

— Что сторожить-то? – бурчал он. – Собак целая стая. Если кто подойдет, псы начнут лаять, проснёмся.

— Я бы подошёл с подветренной стороны, — сказал Тунгус, — собаки бы не учуяли меня. Так что ты тоже следи за ветром, смотри глазами туда, куда ветер дует. А там откуда ветер дует — собаки учуют.

— Ладно учить меня, — возмутился Сквозняк, — что первый раз что ли на стрёме стоять буду?

Устав за время ночного перегона Краб вырубился, словно провалился в глубокую яму. Он лежал на санях возле костра, укутавшись в дубленку с головой и поджав ноги. Получалось подобие маленькой палатки в которой он сам согревал внутренность своим дыханием. Тунгус улегся с другой стороны на свои нарты, а Сквозняк взялся быть истопником – искать в округе и подкладывать в огонь сухие ветки с деревьев, чтобы пламя не дымило. Сговорились, что через три часа Краб сменит Сквозняка и тот получит возможность поспать. Сколько времени прошло Краб не узнал, а проснулся от лая их ездовых собак. Он открыл глаза и вскочил на санях. Картина, которую он увидел, была нелицеприятной.

Сквозняк стоял недалеко от костра с поднятыми вверх руками под стволом двустволки, которую держал бородатый мужик в поношенном овином тулупе и в мохнатой шапке. Ружье, которое Тунгус выдал Сквозняку, болталось у бородатого мужика на плече. Краб огляделся. Бандиты подошли с подветренной стороны и было их шестеро. Они ничего не боялись, потому что их было вдвое больше, все они были вооружены против трех безоружных людей, двое из которых спросонья даже не соображали что происходит. Среди бандитов выделялся один коренастый, невысокий с черной, как у цыгана бородой. Он один из шестерых не держал в руках оружия тем самым показывая, что он главный, что все безропотно подчиняются его приказам. Двое из шести были вооружены автоматами Калашникова, остальные охотничьим оружием.

Бородатый, увидев щурящегося на санях Тунгуса, подошёл к нему и произнёс с угрозой в голосе:

— Ванавара, я же приказал тебе больше не появляться в моей тайге. Ты что, тунгус, смерти ищешь?

— У меня своя семья голодает, Басмач, и семья брата еще на мне, — насупившись, ответил Ванавара, — мне нужно чем-то кормить своих детей и племянников, нужно как-то деньги зарабатывать...

— Что везете? – спросил бородатый, пнув ногой привязанную к саням бочку. – Наркоту опять в Вольфрамск гонишь?

Тунгус кивнул. Краб, который сидел на санях в накинутом на плечи тулупе, оценивал ситуацию. Как и говорил Сквозняк, они своими разговорами притянули ситуацию, когда бандит Басмач, о котором они разговаривали по пути появился со своими головорезами, застыв их спящими, а Сквозняка, вероятно, за сбором дров. Вот – большая тайга, а не разминулись, встретились на неширокой полянке.

— Это кто такие? – кивнул Басмач на Краба и Сквозняка.

— Это так, извозчики, — ответил Тунгус, — прилетели из Москвы тоже денег заработать.

— А что в Москве уже заработать негде, что вы в тайгу кинулись? – спросил Басмач у Сквозняка, который стоял низко опустив голову.

— Пошёл ты… — сквозь зубы ответил ему Сквозняк.

И тут же его ударом приклада ружья между лопаток повалил на землю бандит, стоящий позади него – рослый детина с рыжей бородой. Сквозняк упал в глубокий снег лицом и заскрипел зубами от боли. Краб поднялся с саней во весь рост. Трое бандитов – двое с автоматами, один с обрезом сразу же вскинули свои стволы, готовые сделать из него решето. Басмач резко поднял руку, приказывая своим головорезам не стрелять пока и пояснил:

— Одежду попортите зря, а она нам пригодится. Давай, москаль, скидывай дубленку, унты, штаны ватные, если еще не обмочил. Мертвому одежда ни к чему, ему и голому на снегу не холодно.

Бандиты дружно заржали. Краб продолжал стоять не шелохнувшись. За поясом сзади у него был топор, в унтах нож, но как он мог воспользоваться всем этим оружием один против шести. Сквозняк валялся в снегу под прицелом ружья, Тунгус согнулся на санях, как будто ему на плечи положили трехпудовый мешок, только лишь Краб стоял на ногах один против шести вооруженных огнестрельным оружием людей. Басмач явно не собирался оставлять их в живых, собирался убить как тех четверых геологов, о которых говорил Тунгус по дороге из-за спичек и соли. Да только у них, не то что у геологов спички и соль, у них товару на чемодан баксов. А наркотики бандитам всегда нужны.

— Давай распрягайся, пень! – приказал Басмач Крабу. – Скидывай одежку!

Краб не шевельнулся и тогда один из бандитов, вооруженный автоматом Калашникова кинулся к нему с разбегу намереваясь врезать ему прикладом в челюсть, а потом уже с бесчувственного стащить унты, дубленку, свитер и все остальное. Но бандит и сам не понял что произошло – ударил прикладом в челюсть мужику, а тот в последний момент отклонился, перехватил его руку, развернул к себе спиной, прижал к груди и завладел его автоматом. Всё это произошло за доли секунды. Дальше был передернут затвор и первая короткая очередь из его автомата прошила второго автоматчика насквозь, откинула его на снег, который тут же окрасился красным. Бандит с обрезом автоматически нажал на спусковой крючок и пробил живот своему же корешу, который так неудачно попытался ударить Краба прикладом в челюсть. Краб короткой очередью в его сторону пробил ему оба глаза и бандит с продырявленной головой повалился в сугроб.

Тунгус свалился с саней и стал, как крот, зарываться в снег. Сквозняк резко откатился в сторону, но тот рыжебородый бандит, что держал его под прицелом нажал на спусковой крючок своей двустволки, дробь вылетела дуплетом, Сквозняк вскрикнул, Краб быстро перевёл дуло автомата на рыжебородого и прицельно высадил в него очередь из автомата. Бандит согнулся пополам и воткнулся головой в снег. Краб стрелял без промаха, на стрельбах он всегда был лучшим при стрельбе из любого вида оружия. Остались только Басмач, который растерянно захлопал глазами, потеряв за пять секунд четверых своих людей и еще один молодой парень, лет двадцати, который, увидев, что битва почти проиграна, бросил свое ружьё и ломанулся через снег прочь отсюда под рассерженный лай собак. Паникёра Краб не стал убивать – будет кому рассказать народу, что банда разбита.

Краб перевёл дуло автомата на Басмача, который откидывал полу своей дубленки, очевидно пытаясь достать пистолет. Мертвый бандит с продырявленным своими же корешами животом, который хотел ударить Краба прикладом, медленно сполз на снег между руками Краба. Краб перешагнул через него и стал приближаться, не сводя дула с главаря бандитов.

— Э, мужик, не стреляй, давай договоримся, — предложил Басмач, отступая назад, — это Ванавара вас сдал, он мне передал весточку о том где вы пойдете и где вы будете бивак разбивать.

И в это время позади загромыхала длинная очередь из автомата, пули стали со свистом срезать ветки с деревьев, убегающий по лесу парень взмахнул руками и рухнул в снег. Краб обернулся и увидел Сквозняка с дымящимся автоматом, который он взял у бандита, застреленного Крабом. Правая его рука была сильно окровавлена.

— В натуре, муфлонов нельзя прощать! – сказал Сквозняк и откинул автомат с пустым рожком на снег.

И тут Басмач, который увидел, что Краб отвлекся, выдернул из-под дубленки пистолет. Сквозняк увидел это и заорал:

— Ложись!

И сам первый нырнул в снег носом. Краб автоматически, падая перевёл дуло автомата на Басмача, который уже выхватил пистолет и снимал его с предохранителя и нажал на спусковой крючок. Но оружие отозвалось лишь сухим щелчком – рожок был неполным и как Краб не экономил патроны, они закончились в самый неподходящий момент. Краб, падая на спину, швырнул автоматом в Басмача и попал ему как раз в руку с пистолетом. Басмач выстрелил, но пуля ушла куда-то в синее сибирское небо. У Краба было всего несколько секунд для того, чтобы принять решение и воплотить его в жизнь. Он перекувырнулся назад, присел на колени и выхватив из-за спины короткий топорик метнул его прямо в лоб Басмачу. Топор просвистел, преодолевая те три метра, что их разделяли и с хрустом воткнулся в низкий лоб бандита. Басмач в судороге нажал несколько раз на спусковой крючок, но эти выстрелы уже не могли никому повредить, потому что ушли в небо, как и предыдущий. Басмач завалился на спину, Краб поднялся и стал отряхивать со штанов снег. В это время Сквозняк вытащил из-под саней за шиворот Тунгуса, хотел врезать ему правой рукой в нос, но раненая рука отказалась слушаться, дернула такой болью, что сам Сквозняк взвыл и отпустил шиворот проводника, который упал на колени и стал снова забираться под нарты.

— Оставь его, — сказал Сквозняку Краб, — давай я лучше твою рану посмотрю и перевяжу.

Рана у Сквозняка оказалось серьёзной, но не смертельной – дробинки застряли внутри мышцы, выковырять их в полевых условиях было невозможно, тем более зимой, когда с открытой раной на морозе находится долго нельзя. Сквозняк сказал Крабу перевязать руку — да и ладно пока, так сойдет. Дойдут до Вольфрамска, там можно будет что-то придумать, а пока перекантуется и так. За пару дней ничего не случится. Тунгус лежал под санями и то ли выл, то ли пел там свои народные песни эвенков. Когда Краб закончил перевязку, Сквозняк спросил у него – что делать с предателем? По уму следовало бы его пристрелить.

— Всех бы тебе стрелять, — хмуро сказал Краб и напомнил о парне, которого Сквозняк застрелил в спину, — я даже на войне в спину убегающим не стрелял...

— А вот и зря, — ответил Сквозняк, — сегодня он от тебя убежал, а завтра тебя же и пристрелит. Закон бандитской жизни. И Тунгус, если один раз нас предал, второй раз тоже предаст, лучше бы нам его пристрелить, а то заведет в глушь, как Сусанин поляков, а сам сбежит.

— А как мы тогда без проводника дальше пойдем? – резонно поинтересовался Краб. – Ты дорогу знаешь?

Сквозняк дороги не знал. Кроме Тунгуса никто дороги до Вольфрамска не знал, пришлось его извлечь из-под саней и усадить на нарты. Ванавара, который слышал как Сквозняк громко предлагал его пристрелить, был ни жив, ни мёртв и обветренное лицо его стало белее снега. Его колотило словно в лихорадке и он с ужасом глядел вокруг на окровавленный снег и валяющиеся трупы. Краб, который в одиночку за несколько секунд перебил банду, наводившую ужас на окрестности, вызывал у него и вовсе священный трепет.

— У меня семья голодает и семья брата голодает, — завыл Ванавара, — мне Басмач много денег предложил...

— Слышь ты, абориген, зачатый в чуме пьяным геологом, — сурово перебил его Сквозняк, — мы эту песню уже слышали много раз, она меня, например, нисколько не трогает. Если бы не ловкость Краба, я бы был уже мертвым. А я на тот свет не тороплюсь, это точно. И я тебя бы, говнюка таежного, точно прямо сейчас застрелил бы, но вот куда дальше идти, в какую сторону мы не знаем. Поэтому расклад такой – доведешь нас теперь до самого Вольфрамска и тогда останешься живой, и вернёшься к своим мелким тунгусятам, и к тунгуске своей в чум. А второго варианта у тебя уже нет…

Ванавара торопливо закивал – он уже и не чаял в живых остаться. Конечно, он поведет их куда скажут.

— Однако у меня семья ни в чуме живет, — сообщил он тихо, — в Вольфрамске в двухкомнатной квартире на окраине. Моя жена и четверо детей там живут, а еще брата жена и его двое детей…

— Слышь ты надоел уже со своей родословной, — цыкнул на него Сквозняк, — ты тут мне на жалость не дави, я не жалостливый. Продал ты, гнида, нас Басмачу, а теперь прикидываешься тут мне непорочной девой Марией.

С этими словами Сквозняк резко выдернул из-за голенища унт охотничий нож. Тунгус, увидев это упал на колени на снегу и бросился в ему ноги. Сквозняк оттолкнул Ванавару, повернулся и пошёл по направлению к убитому Басмачу. Нагнулся, разрезал ему ремень, пуговицы на дубленки, распахнул её и срезал толстый пояс с его бедер, похожий на набитую потрохами колбасу.

— А не врал Ванавара, — довольный собой сказал Сквозняк, — точно Басмач на поясе все своё добро носил. Через ткань чувствую, что там пачки денег и золотишко. Всё это теперь Басмачу ни к чему, похороны ему местные волки организуют, а нам его добро пригодится.

Сказав это, Сквозняк кинул «колбасу» Крабу. Тот поймал, достал свой нож и вспорол обшивку. Из дыры застенчиво выглянула пачка североамериканских долларов. Краб высыпал содержимое пояса Басмача на нарты – доллары и рубли, золото и серебряные украшения и пересчитал. Получилось около двадцати тысяч долларов, если и рубли перевести в валюту, а вот драгметаллы Краб оценить не смог – опыта не было. Он уложил все обратно в пояс и кинул его Сквозняку. Тот прицепил достояние покойного Басмача на себя под тулуп и продолжил шарить по карманам убитых бандитов.

— Прекрати мародерствовать! – прикрикнул на него Краб, укладывая богатство покойного Басмача к себе в рюкзак.

— Ну ты, блин, Краб, иногда как скажешь глупость, так просто я сразу в непонятки впадаю, — ответил ему Сквозняк, продолжая обыскивать одежду убитых, — вон раньше в рыцарские времена как было? Говорили благородный рыцарь, екараный бабай. А победил один какой-нибудь виконт другого и доспехи с него снимет, да и кошельком не побрезгует. А кому нам с тобой все это здесь оставлять, белкам на опохмелку?

Краб махнул рукой – пусть делает что хочет. Оставаться в компании с трупами не хотелось, а выходить в дорогу было еще рановато – нужно было перенести место стоянки.

— Слышь, братуха, — подошёл к Крабу Сквозняк, — ты на меня в натуре не серчай, что я проворонил Басмача. Я ветки для костра пошёл собирать, увлёкся, блин, рублю стою суки, а мне в затылок – бац! ствол винтаря воткнулся. Подошли тихо, привычка таёжная.

— Ладно, проехали, — ответил ему Краб, запрягая в нарты собак, — поднимай лучше Тунгуса, пусть своей упряжкой займется.

Ванавара стал тише воды, ниже травы. Стали перебазировать лагерь и наткнулись на вездеход, на котором приехали сюда головорезы Басмача. Он стоял одинокой железной горой, печально уткнувшись носом в ствол березы, словно собака, потерявшая хозяина. Сквозняк слазил внутрь и вылез нецензурно восторгаясь экипировкой и техникой бандитов. Лагерь разбили подальше от вездехода на всякий случай, а когда стемнело, двинулись в путь. Ехали молча – впереди Ванавара со Сквозняком, а позади Краб с привязанным к нартам бочонком с товаром. Иногда Краб слышал как Сквозняк бил Тунгуса по почкам и тот жалобно скулил впереди. Вообще предателя следовало бы наказать, но Краб помнил о том, что он хоть и сволочь, но единственный кормилец у своей семьи и семьи брата, который погиб на этой самой дороге.

Под утро выехали на лед реки и поехали, как по ущелью. С обеих сторон возвышались, словно стены, скалистые берега. Стала подвывать метель, снег бил в лицо, ориентироваться в пространстве можно было только по чернеющим, непокрытым снегом прибрежным скалам и по белому полотну снега, укрывающему речной лед. По гладкой поверхности реки собаки побежали быстрее и вдруг из рева начинающейся пурги ухо Краба выхватило другой, посторонний для дикой тайги звук. Это был глухой рёв вертолетных лопастей. Видимо и Сквозняк услышал его, потому что обернулся на нардах. И в этот момент резкий яркий луч прожектора сверху выхватил их нарты из темноты, а рев лопастей прошумел прямо над головой. И сразу же без предупреждения прямо в луче, освещающем движущиеся нарты застрочил крупнокалиберный пулемет, буквально взорвав толстый лед реки в полуметре от Краба.

Глава 17.

Журналист по фамилии Стручок, накропавший статью о Татьяне в газету «Факт налицо» был молодым человеком двадцати шести лет, пронырливым, как крысёныш и скользким, как уж. Он приехал в Москву из провинциального маленького Зауральского городка, где работал корреспондентом в заводской газете «Фонарь освещения», откуда был уволен за свои попытки в статьях об интересных трудовых буднях завода всегда вставлять какую-нибудь очередную чернуху. Однажды ему удалось, усыпив бдительность главного редактора, просунуть в газетенку «Фонарь освещения» пикантные подробности о времяпровождении директора завода, который эту самую газету и выпускал, с голыми девицами в сауне. Городок сотрясся от хохота. А такое кто ж потерпит, особенно в провинции. Разгневанный Стручок со следом пинка на ягодицах вылетел из своего провинциального городка, подпоясался и помчался в Москву мстить обидчикам. Но в мешанине столичных дел былые обиды быстро забылись, тем более оказалось, что практически все директора всех известных Стручку столичных предприятий ездят с девками в сауну — это не такой уж и вопиющий факт.

В столице Стручок стал быстро подниматься вверх и завоёвывать славу скандального журналиста благодаря своему таланту находить гнусности в любом, даже самом благом и добронацеленном деле. Так же как революционный поэт Маяковский, который среди пестрого весёлого кубинского карнавала нашел таки одного грязного вонючего негра с метлой, недовольного происходящим праздником, так же и Стручок находил во всем, что творилось вокруг него скрытый смысл и тайные подводные течения, которые он и выносил все свои находки на суд широкой общественности. Часто все эти его домыслы оставались только домыслами, но кого это волновало, если статьи Стручка отлично продавались, потому что существовала целая армия людей, которые мыслили так же как Стручок, например, «а-а, я знал, что этот депутат только прикидывается порядочным» или «А-а, я знал, что она всего достигла через постель» и так далее, и все в том же духе. Стручок не брезговал порыться в помойке или залезть в грязное бельё ради получения сенсации. Вот и сейчас он сидел в гостиничном баре и праздновал успех своей статьи «Нож вместо микрофона», к которой прилепился соавтором пиявка Чмырдин, но от этого деться было некуда – редактор всегда сидит на шее у автора.

Стручок, сидя на высоком стуле возле бара пил микс-дринк – апельсиновый сок с водкой и думал о том как послезавтра с триумфом он прибудет в Москву, где все будут жать ему руку и набиваться в друзья. Он бы уехал сегодня, но в Вольфрамске у него осталась еще кое-какая работа – на завтрашнем концерте на улице нужно будет сделать еще пару-тройку снимков Татьяны, а потом дать в номер новую статью под названием «Убийца веселится» или что-нибудь позаковыристее, например, «Вальпургиева ночь шоу-бизнеса». За прошедший день он попытался пару раз пролезть в гостиничный номер к Татьяне для того, чтобы взять у неё эксклюзивное интервью, но всякий раз его гнал оттуда милиционер, приставленный охранять номера, поэтому у Стручка ничего не вышло. Но этот факт не особо тревожил журналиста – он умел и сам неплохо сочинять интервью, для этого совершенно не нужны были те, у кого он это интервью якобы берет. А уж на Татьяне он отыграется – эта тема никем не пахана, он единственный решился подкинуть этот жареный и непроверенный факт журналистам Москвы и неплохо на этом приподнялся. Стоит работать в этом направлении и дальше, раз дело пошло, нужно его двигать.

В баре было немноголюдно и к Стручку справа от него на стул подсел незнакомый ему мужчина маленького роста, неприятный на вид и какой-то приплюснутый. Он попросил бармена налить ему чашечку кофе, а сам, садясь на высокий для его роста стул, вытащил из кармана и кинул на стойку газету. Стручок непроизвольно заинтересовался названием, скользнул глазами и увидел, что это как раз тот самый номер «Факта налицо» с его свежайшей статьёй, который он имел счастье лицезреть только в Интернете, а в своих руках это издание он пока еще не держал. Его глаза загорелись и он не мог оторвать взгляда от обложки на которой была изображена Татьяна с ножом вместо микрофона.

— Интересуетесь московской прессой? – спросил мужчина, заметив что его сосед во все глаза смотрит на газету.

— Еще бы, — с вызовом ответил Стручок, — ведь в ней напечатана моя статья. А где вы взяли свежий номер, ведь тут у вас «Факт налицо» продается с опозданием минимум на месяц?

— Мне товарищ привез сегодня из Москвы, — ответил мужчина, попивая свой крепкий кофе, — а вы и есть тот самый Стручок, подпись которого стоит под статьёй о Татьяне?

Стручок гордо выпрямился. Всё-таки приятно, когда тебя узнают, помнят по фамилии. Вот она популярность! Он даже не стал ничего отвечать на этот вопрос своего собеседника, а только гордо усмехнулся, мол, да, это моя статья и я и есть тот самый Стручок! Мужчину эти его мимические упражнения заинтересовали, он двинулся ближе, пригнулся к журналисту и таинственным полушёпотом сообщил:

— У меня есть любопытная информация о ходе расследования этого дела об убийстве Офиногенова. Капитан Кожедуб, который ведет это дело – мой кум, поэтому я могу подкинуть вам любопытную информацию. Не бесплатно, соответственно.

«Ох, уж эти провинциалы, — подумал Стручок, — они думают, что мы в Москве деньги лопатой гребём. Сейчас небось зарядит несусветную сумму в шести нолях, покажу-ка я ему, что меня эта информация не интересует».

Он никак не среагировал на предложение собеседника о продаже служебной информации, даже головы не повернул, хотя, само собой, ему хотелось бы узнать что-то новое о ходе расследования дела. Но с другой стороны – что нового он мог узнать, если он итак уже расписал в статье всё, что по его мнению произошло в гримерке. Он же уже описал в своей статье «Нож вместо микрофона» как Татьяна под воздействием наркотически-алкогольного опьянения, которым она страдала ежедневно и под воздействием которого писала свои песни, вошла к Офиногенову, который в это время считал деньги – миллион долларов – гонорар за выступление и обвинила продюсера в недозволенной связи с Алмазом, в которого она была влюблена и за которого собиралась замуж. Но в пылу возникшей ссоры продюсер якобы отказался уступить ей Алмаза, собираясь его усыновить и продолжать грязно использовать для своих эротических утех. И тогда Татьяна, поняв, что проиграла борьбу за любовь, выхватила заранее заготовленный нож и исполосовала им продюсера вдоль и поперёк на шесть частей. Почему Стручок написал шесть частей, а не семь или десять он сам не знал. Главное, всё до последнего слова было напечатано в газете «Факт налицо».

И какая истина о том, что случилось в гримерке была кому-то нужна и интересна теперь после того, что наворотил Стручок, выплеснув на страницы газет свою бурную фантазию? Но всё равно лишняя «инфа» по дешевке еще никому не повредила, тем более, что будет фундамент для формирования последующих фантастически-извращенных статей скандального журналиста.

— Так что? – нетерпеливо спросил собеседник Стручка. – Вас интересует информация о ходе расследования?

— Вообще-то нет, — лениво ответил Стручок, — но так, ради приличия могу послушать.

— Чего послушать? — заёрзал на стуле продавец служебной тайны. – Чего послушать? Смотреть надо! У меня всё дело отксерокопировано, лист за листиком с показаниями свидетелей. Ну там на тысячу договоримся?

— Ты что, мужик, сбрендил? — возмутился Стручок, показав, что он собирается уходить тем, что решительно взял со стойки ключи от номера. — Я за тысячу эту газету целиком сожру!!!

Стручок и не подозревал, что его главный редактор Игорь Леонидович Чмырдин сейчас как раз проделывает с газетой этот самый номер, правда не за тысячу, а за бесплатно. Стручок слез с высокого стула, якобы намереваясь уйти, но мужик просительно ухватил его за рукав желтого пиджака.

— Ну хоть за пятьсот рублей! – жалобно попросил он, схватив со стойки свою газету.

И тут Стручок понял, что это он – с некоторых пор москвич, всё считает в долларах, а провинциалы, они до сих пор считают в рублях и торг шёл не на тысячу у. е., а всего-навсего на тысячу рублей. Журналист остановился, посмотрел на молящие глаза мужика, деловито постучал пальцами по кожаному сидению барного стула прожженному сигаретой и сказал:

— Ладно, хрен с тобой, договорились!!!

Татьяна на джипе Сергеева приехала на улицу Передовиков туда, где находилась «киностудия» Рыбаковского. Дом был старый панельный с пристроенным в торце магазином, возле которого толпились страждущие выпить. Водитель генерального директора ориентировался в городе нормально, как и положено было человеку, который возит самого главного человека в городе. Он знал где раньше была студия глухонемых, а теперь находилась киностудия, поэтому подвёз Татьяну к самому подъезду.

— Спускайтесь вниз по ступенькам в подвал, — сказал он, — а там на двери звонок, позвоните. Вас подождать?

— Не надо, — ответила Татьяна, — я в крайнем случае вызову такси.

Водителя не надо было уговаривать, он развернул машину и поехал в сторону управления ОАО «Сибцветмет». Татьяна зашла в подъезд, который страждущие из магазина, вероятно, использовали, как отхожее место и поспешила поскорее спуститься в подвал, где под буро-пятнистым потолком горела тусклая лампочка. Возле двери была прибита табличка, на которой было написано масляной краской «Киностудия НИГЕРЫ». Татьяна в удивлении остановилась, даже подумала сначала, что куда-то ни туда попала, но потом внизу увидела надпись маленькими буквами: «Ответственный за пожарную безопасность Рыбаковский Н. Г.» и поняла, что все-таки зашла по назначению. Металлическая дверь была приоткрыта, поэтому звонить в звонок, болтающийся на двух проводах она не стала, а протиснулась в дверь и оказалась в небольшом коридорчике с открытой в конце его дверью, откуда лился неяркий свет и неслись нецензурный выражения, высказываемые в припадке яростной импульсивности. Татьяна прошла и заглянула внутрь. Она увидела завпоста ДК, который, стоя на стремянке, старался приделать оторванный карниз вместе с висящей на нём занавеской.

— Здравствуйте, — сказала Татьяна.

Рыбаковский вздрогнул, выронил молоток и едва не свалился вниз со стремянки. Он повернулся и Татьяна заметила под его глазом свежий синяк, а на лбу кровавую ссадину. Студия, которую киностудией назвать можно было только условно из-за полной убогости убранства, представляла собой картину из серии «Прошёл торнадо» — старинная камера вместе со штативом валялась на полу, стулья тоже были повалены, стол перевернут, реквизит раскидан и гардины оборваны. Николай Георгиевич на стремянке тоже выглядел помятым и подавленным. Он явно не намечал увидеть в своей киностудии знаменитую певицу, поэтому остолбенел.

— А мне Катюша Маслова про вас рассказала, — начала разговор Татьяна, — говорила, что вы неординарный, талантливый человек, вот я и решила посмотреть что вы тут творите.

Николай Георгиевич пришёл в себя и стал слезать со стремянки. Подошел к Татьяне, поцеловал её руку, поднял с пола стул и предложил садиться. Сам поднял для себя второй стул и сел напротив, закинув ногу на ногу. Надо было как-то начинать разговор, Татьяна пыталась для себя определить что же за человек этот подпольный Тарантино, насколько он способен воткнуть нож в спину человеку ради того, чтобы завладеть деньгами.

— А почему киностудия называется «Нигеры»? – поинтересовалась Татьяна. – Вам не кажется, что название несколько неполиткорректное и если вы намечаете выход своей продукции на мировой рынок, то могут быть проблемы…

— Да задолбали уже эти американцы со своей политкорректностью! – вскочил с места Николай Георгиевич. – Скоро дойдет до того, что они «Три мушкетера» переснимут и роль Дартаньна сыграет какой-нибудь негр, а Атоса – китаец, а Арамиса – мексиканец, а Портоса – араб!!!

— Без негров в фильме нельзя, — сказала Татьяна, — без них фильм был бы не цветной.

— А вообще название моей киностудии не связано с неграми, — пояснил Рыбаковский, — это аббревиатура – первые буквы моего имени, отчества и фамилии – Ни-Ге-Ры. Николай Георгиевич Рыбаковский. Понятно?

— А-а, вот оно что, — догадалась Татьяна, — а почему, извините, у вас такой погром, вы что собираетесь снимать землятресение?

— Тут само землетрясение ко мне заходило полчаса назад, — ответил Рыбаковский, снова пригорюнившись, — капитан Кожедуб. Вот глаз мне подбил и на лбу ссадину поставил. Заставлял, между прочим, на вас дать показания.

— А вы? – спросила Татьяна.

— А что мне оставалось делать, он же меня бил, — ответил Николай Георгиевич, — обещал прикрыть мою студию, сломать дело моей жизни, а меня выкинуть отсюда на улицу.

— Так что вы написали то, что он вам диктовал? – искренне поразилась Татьяна.

Николай Георгиевич развел руки в стороны с таким невинным видом как будто дело касалось обвинения в том, что обвиняемый отлил на угол памятника основателю города Вольфрамска, а не убил другого человека.

— Вы же лжесвидетель, вас же посадят за это, — сказала Татьяна, стараясь сохранять спокойствие, — я не убивала Офиногенова и я могу это доказать.

— Милиции виднее, — скромно потупив взор, ответил Рыбаковский, — они на то и милиция, чтобы знать кто убийца, а кто нет. Я например, лично могу поручиться за то, что Светлов не убивал вашего продюсера, потому что он был хулиганом, задирой, выпить любил, но убийцей он не был и вором не был. А уже по городу пошли слухи, что это именно Миша убил Офиногенова. Это неправда.

— Тогда, может быть, это вы, Николай Георгиевич, убили моего продюсера? – пошла в атаку Татьяна. – Я прекрасно знаю, что вам нужны деньги на съемку вашего нового фильма, время уходит, а дело вашей жизни стоит на месте. А тут вдруг такой шанс заполучить нужную сумму сразу и целиком. Ну как им не воспользоваться провинциальному творцу блокбастеров? Нож в спину и деньги в карман.

— Это неправда, — невозмутимо ответил Рыбаковский, — я не убивал Офиногенова и денег не брал!

— И чтобы скрыть своё гнусное убийство, — так же невозмутимо продолжила Татьяна, — вы под диктовку Кожедуба пишете пасквиль на меня! Лжете, чтобы уйти от ответственности! Вы думаете у вас проканает ваше кисло сляпанное дело? Вы думаете мои адвокаты не увидят, что дело шито белыми нитками?

— Ну а что вы мне предлагали? – визгливо вскрикнул Николай Георгиевич. – Чтобы дело моей жизни погибло, чтобы Кожедуб растоптал мои материалы и выгнал меня отсюда?

— А-а, я поняла, — медленно поднялась со стула Татьяна, — вам легче посадить на нары невинного человека, испортить мне жизнь и карьеру, чтобы сберечь свою дерьмовую киностудию с некоммерческим названием, чтобы сидеть в богом забытом городишке и шлепать никому не нужные киноленты?

— Неправда ваша!!! – закричал Рыбаковский. – Я еще докажу всем, все еще узнают, что я лучший режиссер мира, я еще получу «Оскара» и «Нику».

— В задницу вы получите и «Оскара» и «Нику» на тюремной зоне, куда вас отправят за убийство Офиногенова, — уверенно сказала Татьяна, — и за лжесвидетельство. Спешите снимать свои паршивые поделки, потому что времени у вас осталось мало, скоро за вами придут люди в черном.

Татьяна развернулась, показывая свое намерение уйти.

— Но погодите, — упал на колени Рыбаковский, — не губите, подскажите мне что делать. Я не убивал Офиногенова, я вам клянусь. У меня есть кое-какие свидетельства, я видел что-то странное. Но вы же видите – Кожедуб прет, как танк, я боюсь, мне некуда бежать из этого города. Я пытался ему рассказать, но он ударил мне под глаз, он не хочет ничего слушать, он хочет засадить вас за решетку. Он раздавит меня, как мошку, я всего лишь завпост ДК, у меня даже нет профильного образования по специальности…

— При чём тут ваше образование, если вы ничтожный лгун и трус?

— При том, что мне некуда бежать, — заплакал Николай Георгиевич. – Я мечтаю поехать в Москву и показать кинопродюсерам свои сценарии, но ведь их никто не будет смотреть, ведь у каждого кинопродюсера есть друзья детства, сокурсники, родня и всем надо дать заработать. Поэтому они будут снимать и показывать дерьмовые фильмы, лишь бы не дать подойти к этой кормушке кому-то со стороны. Без протекции в Москве ничего не делается, я знаю, никуда без волосатой лапы. А я еще к тому же не еврей и не «голубой», мне-то вообще как пробиться в люди с такими недостатками?

— При чем тут все это? – спросила Татьяна. – Неудачники всегда ищут причину не внутри себя, а снаружи, а не стараются упорно делать дело и двигаться вперед. Вот так и вы. Если вы уверены, что в Москве все делается по протекции, я вам её составлю, сведу вас с продюсерами ведущих телеканалов и за вас поручусь как за своего друга. Но и вы должны мне помочь выпутаться из этой дерьмовой истории и себя вытащить тоже, потому что сегодня Кожедуб валит вину на меня, а завтра свалит на вас и тогда кино вы будете смотреть в клеточку. Что вы говорили у вас там есть за свидетельства?

Николай Георгиевич стал нервно щелкать пальцами и кусать губы. В этот момент он мало походил на стареющего плейбоя и на «нового Тарантино» всемирного кинематографа.

— А вы что правда в действительности знакомы с продюсерами ведущих каналов? – робко поинтересовался Рыбаковский.

Татьяна уверенно кивнула. Она, по правде говоря, лично было мало с кем знакома, зато продюсеры её знали все. Этого было достаточно, чтобы навестить их кабинеты без особого приглашения. Рыбаковский поверил ей, сел напротив и она заметила, что завпост так волнуется, что по кровавой ссадине его течет капелька пота. Видимо он и правда знал что-то такое, что заставляло его очень сильно беспокоится, прежде чем начать говорить.

Скандального журналиста по фамилии Стручок взашей втолкнули в какой-то темный подвал, где он, запнувшись о высокий кирпичный порог, споткнулся и упал, больно ударившись коленкой, а затем растянулся, как веник на сыром и холодном полу. А до этого его сначала били по почкам, а потом запихали в багажник какой-то машины, которая потом какое-то время тряслась по ухабам и где Стручок чувствовал себя свиным окороком в морозильной камере. А еще до этого он вышел на улицу из гостиничного бара вместе с человеком, предложившим ему сделку по продаже служебной информации о расследовании убийства Офиногенова, человек предложил ему пройти к машине, где якобы лежали те самые документы. Ничего не подозревающий журналист Стручок деловито пошагал по направлению к старой «Волге», когда вдруг у самой машины получил такой сильный удар кулаком по спине, что носом врезался в задний бампер, поскользнувшись на скользкой дороге и свалился буквально под задние колеса машины. И вот тогда его стали пинать по почкам. Прицельно, очень больно, но мягкой обувью, чтобы не оставлять синяков.

— Помогите! — попытался звать на помощь столичный скандальный журналист, карабкаясь по бамперу «Волги».

Но из его горла вылетал только жалобный хрип – дыхание сперло. Никто не пришёл к нему на помощь, но Стручок и не видел – был ли кто-то поблизости из людей или не было никого. Он попытался отползать под машину, но его вытащили за ноги и несколько раз воткнули носом в дорожный лёд, отчего Стручок на минуту даже потерял сознание. Потом его посадили на задницу, натянули ему его спортивную шапочку на голову по самый кончик носа и мир для него вообще погрузился в полный мрак. Затем руки завернули за спину и связали его же собственным ремнём, выдернутым из брюк. Стручок решил, что когда его начнут тащить куда-то, он соберет полные лёгкие воздуха и что есть силы закричит: «Помогите!!!», чтобы кто-то его услышал и хотя бы вызвал милицию. А ведь он написал в своей статье «Нож вместо микрофона», что Вольфрамск – это русский Чикаго тридцатых годов, но не думал никогда, что всё на самом деле так и обстоит.

И вот когда его связанного и слепого подхватили за шиворот, Стручок сделал шумный вдох, готовый загудеть громче паровоза, но тут же его метко коленом пнули прямо в солнечное сплетение снизу так больно, что он поперхнулся собственным воздухом и не то что крикнуть, даже газы испустить не мог. Щелкнул замок багажника и Стручка грубо затолкали внутрь машины. Пока он корчился там, пытаясь снова начать дышать, «Волга» завелась и поехала, увозя несчастного журналиста в неизвестном направлении. Он ерзал-ерзал в багажнике и таки смог приподнять шапку так, что один глаз мог видеть, да только смотреть пока было не на что – в багажнике «Волги» было темно, хоть глаз коли. И вот машина остановилась, его вытащили из багажника, потащили к какому-то старому дому и зашвырнули в подвал, дав сильного пинка под зад.

— Вы за это ответите! – закричал Стручок в сторону обидчика, когда растянулся на полу. – Всё это станет известно широкой общественности! Я напишу об этом всём в своей статье!

— А кто тебе сказал, что ты вообще отсюда когда-нибудь выйдешь? – спросил насмешливый голос его сегодняшнего собеседника, обещавшего ему продать информацию о ходе расследования убийства продюсера Офиногенова. – Ты сдохнешь в этом подвале, мразь лживая!

Стручок ни на шутку испугался. Ведь и правда могут заточить здесь навсегда, как графа Монте Кристо. Да только здесь не замок Иф, а холодный и мрачный сибирский подвал без отопления, где больше двух суток от холода не протянешь. Стручок был человеком разумным, поэтому решил не угрожать больше своим обидчикам, а наоборот, попытаться договориться с ними, чтобы его простили и отпустили обратно на волю. И он сразу же просёк из-за чего, собственно говоря, его могли зашвырнуть в этой сырой, холодный и мрачный подвал.

— За что вы меня так? – жалобно спросил он, пытаясь выдернуть кисти рук из завязанного сзади кожаного узла. – Что я вам сделал? Если из-за статьи моей, так я не виноват. Я-то ведь написал совсем другое, всю правду написал, как на самом деле было. Это наш редактор Игорь Леонидович Чмырдин все так приукрасил, что мне самому теперь стыдно, я вам клянусь.

— Откуда ты можешь знать как было? – спросил его собеседник откуда-то из темноты. – Если даже я сам, капитан Кожедуб, ведущий это дело, не знаю как оно на самом деле было и кто убийца! Поторопился ты, журналюга, ох, поторопился делать выводы и выносить обвинения!

— Это не я выносил обвинения, я ж вам говорю – это Чмырдин всё написал! – ответил Стручок, понимая, что его сейчас снова будут бить, но уже, возможно, более продолжительное время, чем ему досталось возле автомашины «Волга».

Его собеседник, который оказался капитаном Кожедубом стал приближаться. Испытывать боли Стручку не хотелось, он очень боли боялся. Поэтому он попытался на коленях отползти в угол, но когда он падал, то сильно ударился коленной чашечкой, поэтому привстав на неё испытал адскую боль, вскрикнул и свалился на бок.

— Я знаю как было!!! – закричал Стручок. – Я один видел то, что никто больше не видел! Не убивайте меня, я ценный свидетель, я был на сцене в тот момент, когда убили Офиногенова!

Капитан Кожедуб, который уже намеревался прицельно футболистским ударом врезать по балде журналиста, словно по мячу во время пенальти, остановился и свой удар притормозил.

— Врешь, собака, — неуверенно сказал он, — как ты мог быть на сцене, если она охранялась?

— Я везде и всегда пролезаю мимо охраны, — торопливо затараторил Стручок, — у меня такая профессия, чтобы везде пролезать и замечать то, чего другие не видят. Все Дома Культуры одинаковы и всегда можно попасть на сцену через колосники, через верх, через дымовой люк, вариантов множество. А когда от твоих умений пробираться через узкие щели зависти твой гонорар, научишься даже в унитазе прятаться, лишь бы получить эксклюзивную информацию или фото. Я был на сцене, прятался за роялем, наблюдал за Алмазом и Татьяной и делал снимки.

— Ты мне тут гнилую пургу не гони, — грубо прервал его Кожедуб слабым пинком в живот, — что конкретно ты видел?

Он подхватил журналиста за шиворот, посадил на полу, а сам присел рядом. Стручок торопливо затараторил. Когда он закончил, Кожедуб вскочил, размахнулся ногой и со всего маху ударил журналиста прямо в челюсть. Стручок завалился на спину больно ударившись затылком о холодный и твердый пол. Кожедуб набросился на него, как коршун на цыпленка и стал безжалостно избивать ногами, молотя уже куда попало, потому что он так сильно разозлился как не злился ни разу даже за последние такие нервные дни. Стручок не мог ни крикнуть, ни отползти, ни защититься. Его тоже впервые избивали так жестоко. Раньше ему плескали соком в морду, давали пощёчины, обзывали и даже пытались вызвать на дуэль, но то, что происходило с ним сейчас заставило его задуматься о целесообразности журналисткой карьеры. Хотя не исключено было, что эта теперь карьера могла бесславно погибнуть в сыром и холодном подвале вместе с ним самим.

Глава 18.

Краб попытался увернуться от пулеметной очереди, свернуть направо, но собаки, одуревшие от ужаса, наоборот понесли влево и едва не угодили прямо в прорубь, сделанную пулеметной очередью. По самому краю проскочили, едва-едва не нырнув в реку. Собаки со страху так сильно рванули вперед, что в долю секунды обогнали нарты Тунгуса, на которых Сквозняк уже выдернул из-под себя автомат и передёрнул затвор. Он нашел у убитых Крабом бандитов Басмача еще три запасных рожка патронов, поэтому решительно поднял ствол оружия и дал очередь вслед вертолёту, который промчался мимо и теперь шёл на разворот. Ванавара, который испугался еще больше собак, заголосил на всю округу и попытался бросить управление упряжкой, но Сквозняк врезал ему по голове кулаком и пообещал пристрелить, если он только задумает просить поводья.

Вертолет тем временем с натужным рёвом возвращался. Краб и его упряжка вырвались вперед метров на двадцать, его собаки неслись что было сил, скуля и лая, а упряжка Тунгуса наоборот затрусила и стала отставать не смотря на то, что Ванавара стегал своих псов по спинам кнутом. Луч прожектора из-под брюха вертолета выхватил из темноты нарты Сквозняка и он тут же нажал на спусковой крючок автомата, стреляя прямо по фонарю вертолета. Сквозняк пытался лишить вертолетчиков их искусственного освещения. На улице была еще ночь и без фонаря вертолетчикам намного труднее будет увидеть на снегу нарты и попасть в них из пулемета. Но автоматная очередь Сквозняка не достигла цели, видимо на меткости его стрельбы сказалась рана правой руки — фонарь не погас, и вертолет завис в воздухе, поймав упряжку Сквозняка в луч света. Собаки стали метаться, пытаясь разбежаться в разные стороны. От этого упряжка завертелась на месте.

— Стоять, бросить оружие! – заорали в мегафон с вертолета. – Приказываю остановиться или мы будем стрелять на поражение!

Сквозняк, щурясь от яркого света, бьющего прямо ему в глаза, попытался выстрелить на голос, но автомат заклинило и он отказался стрелять. Выругавшись, Сквозняк отбросил оружие далеко в сторону. У него был еще один автомат. И тут Тунгус не выдержал, поддался панике или просто захотел смыться, воспользовавшись ситуацией. Он с криками спрыгнул с нарт и быстро побежал куда-то в сторону берега.

— Стоять на месте!!! – скомандовали ему с вертолета.

Но Тунгус и не думал останавливаться. Тогда вертолет развернулся чуть-чуть и дал меткую очередь в его направлении. Крупнокалиберные пули прошили тунгуса насквозь, буквально разорвали на куски, пробили лед и Ванавара провалился в холодную и черную воду. Течение быстро засосало его под лед и понесло вниз по реке.

Краб притормозил своих собак, он не мог бросить Сквозняка на неуправляемой упряжке под огнём пулемета. Краб уже стал разворачиваться, чтобы подхватить своего товарища, когда вдруг Сквозняк схватился за поводья, дернул их и покрыл собак и всех их хвостатых предков таким трехэтажным матом, что псы, испугавшись его голоса больше, чем рева лопастей вертолета, быстро организовались и рванули вперед. Краб понял, что разворачиваться не надо, нужно просто проскочить этот участок, где они на льду между высоких берегов, как на ладони, а потом уйти в лес. Сбить вертолет им было нечем, ракеты с собой не было, поэтому можно было только убежать и спрятаться в тайге. Краб подхлестнул своих собак и они помчались вперёд. Краб правил ближе к береговой скале, чтобы не маячить на белом льду, где в него попасть было очень даже легко, а вот у скалы он вместе с упряжкой будет не так заметен. Сквозняк тоже выбрался из освещенного лучом места и вытащил из нарт второй автомат, который предусмотрительно захватил с места их битвы с бандитами Басмача. Его собаки бежали вслед за собаками Краба и общались короткими гавканиями.

Стрелки с вертолета не спешили больше стрелять из пулемета, видимо хотели захватить «караванщиков» живыми. Сквозняк лег спиной на нарты несущиеся по поверхности замерзшей реки, ногами уперся в боковины, а приклад упер подмышкой в поверхность нарт для большей устойчивости. Луч прожектора медленно догонял его и когда настиг, Сквозняк нажал на спусковой крючок и высадил полный рожок в направлении брызжущего в глаза света. Вертолетчики дали крен влево, патроны у Сквозняка кончились, а луч прожектора как горел, так и продолжал гореть. Сквозняк выругался, выкинул израсходованный рожок автомата и стал прилаживать новый. И тут вдруг прожектор мигнул раз, второй и погас. Видимо всё-таки что-то удалось Сквозняку задеть – то ли провод, то ли лампу, которая погорела чуть-чуть после выстрелов и погасла.

— А-а!!! – заорал радостный Сквозняк. – Получили архиереи махорки в пасхальное тесто от Павки Корчагина!!!

Но как только фонарь погас от меткого попадания Сквозняка, разозленные вертолетчики стали поливать шквальным пулеметным огнём силуэт нарт внизу, с которых им повредили прожектор. Сквозняк попал буквально под свинцовый дождь. Вертолетчики очередью из пулемета ударили наперерез по собакам Сквозняка и двоих из псов упряжки разорвало на части. Остальные запутались в упряжи, завизжали, нарты перевернулись и Сквозняк свалился с них. Коренной пёс провалился в полынью, сделанную пулеметными патронами, стал барахтаться, пытаясь выбраться, но упряжь мешала ему и он потащил за собой остальных.

— Сквозняк, беги сюда!!! – закричал Краб, который к тому времени прижался уже к черной скале.

Он остановил собак и увидел как Сквозняк поднялся на снегу и бросился к прибрежной скале по льду в его направлении. Было темно, но тут вдруг как назло предательница луна выглянула из-за облаков и осветила своим тусклым светом пространство. Природа, как оказалось, тоже была против них. Сквозняк что было силы рванул к берегу, туда, где ждал его Краб, а из вертолета, который нырнул совсем низко, снова ударил пулемет. Краб увидел снежные фонтаны и рушащийся лед, а за ними фигуру Сквозняка, петляющего между пулями и старающегося добежать до скалы.

Лопасти летучей машины подняли вихрь снега, за которым ничего не стало видно. Крабу показалось, что он услышал как вскрикнул Сквозняк. И сразу же после этого пулеметчик перестал стрелять, вертолет резко взлетел наверх, избегая столкновения со скалой. Стало тихо, поднятый лопастями в воздух снег медленно ложился обратно на землю.

Краб окликнул Сквозняка раз, другой, но никто ему не ответил, только визг тонущих собак оглашал окрестности. Краб позвал друга еще, но молчание было ему ответом. Снежный вихрь улегся окончательно на ледяную гладь и Краб в свете луны увидел раздробленный лед на краю которого валялась меховая шапка Сквозняка, которую выдал ему Тунгус. Самого его друга нигде видно не было, очевидно было, что он не успел добежать до спасительного берега, а если и упал в воду, то вряд ли смог выбраться с раненой рукой.

Краб позвал Сквозняка еще раз, соскочил с нарт и бросился в сторону, где только что видел своего друга. Лед под его ногами затрещал и он сам чуть не угодил в холодную черную воду. Вертолет возвращался, Краб понял, что Сквозняку он ничем уже не поможет, нужно было уходить самому. Он побежал к нартам, прыгнул на них и погнал вдоль берега. Луна вообще раззадорилась и светила ярко, словно специально подавая вертолетчикам их мишень, как на ладони. Краб гнал собак, но они уже устали, к тому же тяжелая бочка с товаром – груз, который Краб вез в Вольфрамск мешал им бежать быстрее. Первый залп из пулемета чуть не раздробил нарты, буквально в тридцати сантиметрах позади стал крошить лёд и Краб едва успевал уйти от пуль, взрывающих ледяную броню реки позади него. И тогда он выхватил свой охотничий нож и несколькими движениями обрезал веревки, которыми был привязан к нартам товар. Бочка покатилась и упала на снег, где её моментально раздробила на куски пулеметная очередь, потопив обломки вместе с наркотой в реке.

Краб и сам собирался избавиться от этого груза, но немного позже. Закопать его где-нибудь или сжечь. Его целью было добраться в Вольфрамск, а наркоту он туда привозить не собирался. Нарты без бочки с наркотиками побежали быстрее, практически полетели и тут Краб увидел узкий отворот вправо, похожий на русло ручья. Он дернул поводья и собаки сами нырнули в спасительную щель. Вертолет пролетел мимо, продолжая крошить лед реки на кусочки. Краб оказался под кронами огромных сосен, прикрывающих его, словно крыша. И тут как раз и луна спряталась снова за облака. Тайга погрузилась в ночной мрак, даже собственного носа не видно было. Краб услышал стрекотание вертолета, он завис недалеко от того места, где спрятался Краб и висел, как стрекоза над цветком.

Краб быстро привязал собак к торчащему из берега пересохшего ручья дереву, вытащил из-за пояса пистолет с тремя патронами, который забрал у Басмача и сам стал подниматься наверх по склону. Луна опять вышла из-за тучи и уже с верха скалы Краб увидел как из брюха вертолета вывалилась толстая веревка и по ней быстро десантировались на берег реки четыре человека. Они достигли земли, включили фонарики и стали шарить ими по скале и берегу реки, медленно приближаясь к тому месту, где Краб привязал собак. Псы почуяли чужаков и стали дружно гавкать. Десантники разделились по двое и стали окружать то место, где были привязаны собаки.

Одна пара десантников удалялась от Краба, зато вторая шла прямо к нему в руки. Он спрятался за ствол большого и толстого дерева и когда десантники проходили мимо, освещая окрестности фонариком, кинулся на заднего, ударом рукояти пистолета по макушке метко вырубил его и откинул в сторону с тропинки. Тот покатился вниз по снегу и свалился с трехметровой высоты со скалы вниз на лёд реки. Второй повернулся, вскинул автомат, но Краб оказался быстрее – бросился на него и повалил в снег. Десантник держал в одной руке фонарь, а в другой автомат – ума не хватило привязать фонарь к стволу. Если бы хватило ума сделать так, то у Краба не было бы шансов обезоружить десантника, а поскольку он держал правой рукой автомат за рукоять, а ремень лежал на плече, а левой светил фонарём, то Краб сначала легко выбил автомат, потом провел точный удар по горлу и завалил десантника в снег. Потом наскочил на него сверху и буквально вбил его в снег до самой почвы ударами по лицу, приговаривая:

— За Сквозняка, тебе мразь, за Сквозняка!!!

Когда лицо десантника стало походить на кровавое месиво, Краб забрал валяющийся в стороне автомат, фонарик и пробрался к двум остальным, которые караулили возле лающих собак, стоя спинами друг к другу и светя фонариками вокруг. У одного из них на поясе пищала рация. Краб размахнулся и кинул свой фонарик в сторону, где росли прям таки новогодние ели с пушистыми лапами. Фонарь зашуршал с еловых веток посыпался снег, оба десантника обернулись и направили туда автоматы. И тогда Краб, который оказался у них за спинами, дал короткую очередь над их головами и скомандовал:

— Оружие на землю далеко вперед, руки вверх!!! Быстро!!!

Очевидно погибать за идею десантники не хотели, поэтому побросали автоматы и старательно подняли руки вверх. Краб быстро спустился и ударами прикладов по спине положил обоих мордами в снег, а руки заставил держать на затылке. С вертолета того, что происходило видно не было – мешали густые заросли, но было слышно стрекотание вертолетного винта. И тут рация у одного из них на поясе ожила.

— Второй-второй, это первый, что там у вас?

Краб схватил рацию и ответил сам:

— Слушай, Первый, это говорит Санта Клаус, твои ребята у меня тут лежат без оружия мордами в снегу. У тебя есть пять минут, чтобы убраться отсюда, иначе я их пристрелю. Ясно выражаюсь?

— Второй-второй, — не поверил Первый, — кто это говорит?

Краб прижал коленом к снегу того у кого забрал рацию и сунул её ему под нос.

— Первый, это я – майор Синица, — хрипло и подавленно сказал тот, — мы тут конкретно облажались, улетай, а то он нас пристрелит…

Пилот вертолета, видимо все понял, потому что шум лопастей стал удаляться.

— Вернёшься за ними через два часа! – приказал ему напоследок Краб и сломал рацию.

А затем приковал десантников друг к другу их же собственными наручниками, болтающимися у них на поясе, сделал из них «сиамских близнецов», автоматы подобрал, снял рожки и раскидал оружие и боеприпасы в разные стороны. Затем отвязал собак, прыгнул в нарды и помчался по реке вперед на Север, как и говорил ему покойный Ванавара.

Он мчался и никак не мог забыть гибели друга. Конечно, Сквозняк искал смерти, он сам ему об этом говорил, он хотел вот этого всего – экстрима, адреналина в крови, стрельбы, ему без этого было скучно. Но всё равно у Краба на душе было погано – он потерял друга и чувствовал свою вину в том, что это так случилось. Зачем он потащил его в Вольфрамск? Хотя и в Москве Сквозняка прижало так, что вряд ли он мог бы выкрутиться и остаться живым. Полковник Тарасов ни за что бы ни слез с него. Краб ехал на нартах, собаки бежали легко, везя его одного без поклажи.

Скалистые берега кончились, река стала широкой с зарослями елок по обоим берегам. Заслышав шум вертолета, который возвращался за своими неудачниками, которых Краб раскидал, как щенков, он спрятался вместе с упряжкой в лесу и переждал. А потом продолжил свой путь на Север, ориентируясь по компасу на своих «Командирских» часах. Понемногу стало светать. До Вольфрамска, судя по рассказам Ванавары, оставалось каких-то километров двадцать.

Краб присвистнул и собаки побежали быстрее. Небо затуманилось, тучи опустились так низко, что едва не касались верхушек сосен. Снова стало темно, словно ночью. Подул пронзительный ветер со снегом, завыл где-то между деревьями, словно голодные волки. Собаки тоже услышали этот вой и стали пугливо оглядываться, поскуливать и поджимать свои пушистые хвосты.

— Что присели, псы? – прикрикнул на них Краб. – Ветра испугались? Поднажмите четвероногие, недолго ехать осталось. Приедем — мороженой рыбки вам дам.

Вой ветра прекратился, собаки вдруг резко рванули вперед так быстро, что Краб едва с нарт не скатился, упал и шапка слетела с головы. Хорошо уши были привязаны под подбородком, а то так бы и осталась в снегу. Он стал одевать шапку на голову, непроизвольно оглянулся и увидел позади среди снега и деревьев несколько подвижных точек, которые стремительно приближались к его повозке.

— Ох, ты, ё-моё, это ж волки! – понял Краб.

Стало быть это не ветер выл, а серые голодные твари голос подавали. Видимо сильно оголодали, ночная охота окончилась неудачей, теперь решили поживиться собаками, а им закусить.

— Вперед!!! – крикнул Краб и хлестанул собак по спинам длинным хлыстом.

Но собаки и без понуканий бежали что было силы, чуяли хищников и не хотели доставаться им на обед. Краб снова оглянулся. Стая волков уже была совсем близко, вперед вырвался один матерый волчище с ободранной мордой, с которой капала желтая слюна, наверняка, вожак стаи. Краб сунул руку за пазуху и выхватил оттуда пистолет Басмача. В обойме было всего три патрона, а больше у бандитов боеприпасов к Макарову Краб не нашел. Ну ничего – удастся завалить вожака, остальные поотстанут – испугаются выстрелов. Вот стрелять-то недалеко от города не хотелось бы. Итак уже наверняка майор Синица взобрался на вертолет и рыщет по окрестностям в его поисках. Но делать было нечего. Волчище бежал, как гепард, быстрей «Феррари». Краб вспомнил слова Сквозняка о том, что волка ноги кормят, но не всегда свои. Ему не хотелось, чтобы сегодня серый вожак позавтракал его ногами. Одной рукой он правил собаками, второй прицелился прямо в пасть волку и нажал на спусковой крючок. На нартах стоял он неустойчиво, собаки испугались выстрела и рванули в сторону, Краб едва не свалился с нарт и даже не увидел — попал он в волка или нет. А когда поднял голову, то увидел, что вожак по-прежнему бежит за ним и уже почти догоняет.

— Ах ты, оборотень! — ругнулся Краб.

Он присел на нарты, уперся ногами в боковины, взял пистолет в обе руки, прицелился точно в пасть волку и нажал на спусковой крючок. Пуля с грохотом вылетела из ствола, послышался визг, вожак перевернулся через голову, засучил лапами, поднимая тучу кровавого снега. И тут собаки Краба наехали на какой-то камень или же снежный холм, нарты подкинуло, Краб, который держал обеими руками пистолет не успел ухватиться и слетел прямо в снег. Он вскочил быстро, повернулся, крикнул собакам: «Стоять!», но не тут-то было – они и не думали останавливаться, помчались дальше, сбросив лишний балласт из-за которого они могли угодить в пасти своим дальним сородичам. Краб остался один на один со стаей. Он повернулся и увидел, что волки остановились, увидев, что вожак убит, но видимо голод был сильнее страха – из стаи выскочил волк с белыми пятнами на спине, явный продукт скрещения бродячей собаки и волка и кинулся на Краба.

Стоя на своих двоих Крабу ничего не стоило пристрелить «метиса» с первого выстрела, в стволе остался всего один патрон, а волков было еще штук восемь. Волк с белым пятном забился в предсмертной судороге, Краб выстрелил еще раз, убив молодую волчицу, но и это стаю не остановило – они как чувствовали, что патроны у него кончились и не спеша стали окружать его, оголив свои клыки. Краб отбросил пистолет и стал отступать к развесистому дереву. Слава богу, волки по деревьям не лазят, а вот он может от них уйти, если удастся забраться. Из стаи выпрыгнул новый лидер, бросившись прямо на Краба, но он зацепился руками за ветку, подтянулся и уже было ушел от зубов волка, но вдруг почувствовал, что его ногу в унте сдавили хищные клыки. Волк успел впиться ему в ногу. Краб потяжелел сразу килограмм на пятьдесят, подтянулся и попытался стряхнуть волка, но тот уже прокусил унту и сдаваться не собирался. Краб повис на одно руке, второй выхватил из-за голени унтов свой охотничий нож, подтянул колено ноги, в которую вцепился волк к груди и вонзил лезвие хищнику прямо в глаз. Волк завыл, задергался, ветка не выдержала, обломилась и Краб рухнул вниз.

Волки бросились на него скопом. Краб кромсал острым, как бритва ножом направо и налево. Сталь у ножика была и правда отменной – с одного удара перерубила волку переднюю ногу. Но и хищники рвали Краба со всех сторон. Хорошо еще, что на нём была одета толстая дубленка, но и она за две минуты схватки превратилась в лохмотья. Но и волки понесли ощутимые потери. В рукопашной с волками Краб отрубил одному переднюю лапу, а другого ухватил за морду и всадил в горло нож. Из восьми волков осталось в живых только трое – два трусливых, из которых один без хвоста и еще один без лапы. Краб поднялся на ноги, два трусливых волка повернулись к нему хвостами и затрусили в сторону, где на окровавленном снегу лежал мертвый волк с белым пятном на спине. Тот волк, которому Краб отсек лапу жалобно скулили и лизал кровоточащую культю. Трусливые волки стали раздирать на части волка с белым пятном и жадно жрать его мясо. Очевидно решили – зачем подставляться под нож, если можно поживиться и родственниками. Только сейчас Краб почувствовал как он устал и что хищники его изрядно понадкусывали.

Он повернулся, посмотрел на свои часы с компасом и побрел строго на Север. Пару раз оглядывался, но увидел, что волки за ним не увязались – им теперь еды хватит надолго. Он шёл, проваливаясь в глубокий снег, с каждым шагом теряя силы, но останавливаться было нельзя. Стоит только присесть – не заметишь как замерзнешь. Надо было идти и он шёл. По расчетам Вольфрамск был уже совсем недалеко. Стало совсем светло, день начинался. А Тунгус говорил, что волки на людей не нападают. Напали вот, едва ноги унёс. Он шел, шел, просто на автомате, как робот, пока наконец не вышел к высокому разрытому с одной стороны холму с деревянным поселком наверху и работающими на склоне людьми. Именно сюда он и должен был выехать с товаром, найти азербайджанца Тофика и передать ему бочку с наркотой. Люди на склоне обернулись, увидев, что из леса вышел ободранный окровавленный мужик и стали спускаться ему навстречу.

— Ну вот и всё, вроде бы дошёл, — подумал Краб.

Разум кричал ему – не расслабляться, но организм уже не выдержал нагрузки этой ночи, предохранитель сгорел, густая пелена упала на глаза Краба, мозг затуманился, он потерял сознание и рухнул в пушистый снег.

Глава 19.

Николай Георгиевич Рыбаковский печально оглядел свою разгромленную киностудию «Нигеры», дело его жизни рушилось буквально на глазах. Но в этот печальный момент в его глазах вдруг замелькала другая фантастическая картинка, смазавшая эту реальную. Он увидел как сама известная певица Татьяна приводит его в кабинет к продюсеру по кинопроизводству какого-то ведущего российского телеканала и представляет его как надежду российского кинематографа. Рыбаковский скромно потупляет взор, продюсер с уважением жмет ему руку, приглашает присесть в глубокое кожаное кресло, предлагает кофе с коньяком, а сам в это время жадно листает на своём столе его сценарий, покручивая свои усы и бормочет себе под нос:

— Черт возьми, это гениально! Где же вы раньше были? Именно этого нам и не хватало!

А потом продюсер в полном восторге вскакивает из-за стола, начинает бегать и суетиться, зовет всех своих режиссеров, актеров, гримеров и прочих работников киностудии, а затем громко кричит на весь телецентр:

— Немедленно этот сценарий в производство! Главную роль и самый большой гонорар сценаристу!

От таких мечтаний золотых в груди Рыбаковского затеплилось, как в печке буржуйке, которую после долгого лета затопили наконец-то сухими дровами. Татьяна устала ждать, когда Николай Георгиевич опустится с неба на землю и слегка пнула его под колено своим ботинком. Он вздрогнул, но вернулся в действительность и сразу же спросил:

— Вы помните, Татьяна, на сцене во время нашего юбилейного концерта среди призов стоял такой маленький сундучок?

— Не помню никакого сундучка, мне не до этого было, — ответила Татьяна, — да и при чем тут какой-то сундучок?

— А при том, что до убийства Офиногенова он был пустой, я сам нёс его из кабинета Сергеева на сцену, — ответил Рыбаковский, — красивый такой сундучок, небольшой. Еще маленький такой стальной ключик торчал в замке и я открыл его, посмотрел внутри он обит бархатом, мне понравилась вещица. Потом вдруг началась паника, когда обнаружили труп продюсера, все со сцены убежали. А потом, когда уже все кончилось, мне Сергеев сказал не розданные призы со сцены убрать обратно в его кабинет. Я взял сундучок и чувствую – он не пустой, там внутри что-то перекатывается, а ключа-то больше нет в замке.

— Не пойму к чему вы вообще все это рассказываете? Нити повествования я никак не уловлю!

— Я тоже не придал всему этому значения тогда, — продолжил Рыбаковский, — не до того было. А потом задумался над вопросом – кто и что, и когда положил в этот сундучок? Ведь он был пустой, а стал полный. И подумалось мне, что убийца деньги не выбросил в окно и не передал сообщнику, кроме тех, что он для запутывания следов кинул под тумбочку и которые потом обнаружил Светлов, а вернулся на сцену и запер деньги в сундучок.

— Бред какой-то, — помотала головой Татьяна, — зачем ему это делать, если вы потом сундучок этот отнесли в кабинет к Сергееву?

— Ну?… — хитро прищурился Рыбаковский.

Татьяну как током ударило, даже правда передернуло, словно статический заряд самообразовался у неё внутри, прокатился по всем мышцам до самых кончиков пальцев и ногтей – Рыбаковский намекал, что Офиногенова убил сам Сергеев. Эту версию она даже не рассматривала – она знала – у любого преступления должен быть мотив. У всех, кто присутствовал на сцене, мотив был – это украсть деньги, а вот у Сергеева никакого мотива не было, денег у него и так немерено. Но выходило, что именно он положил деньги в сундучок и запер его на ключ, а потом велел отнести сундучок к себе в кабинет. Значит он и воткнул нож в спину продюсеру. Но если же это не Сергеев убил Офиногенова, а кто-то другой вонзил ему нож в спину, а деньги спрятал в сундучок, то отчего тогда Сергеев не рассказал тому же Кожедубу, что похищенные деньги оказались в сундучке из призов. Хотя почему сразу «не рассказал»? Может быть, он как раз и рассказал, Кожедуб же не обязан отчитываться перед всеми о ходе расследования. Но если какой другой убийца, а не Сергеев подложил деньги в сундучок и закрыл их там, то опять выходит, что убийцей мог быть любой из тех, кто находился на сцене. Тогда вообще глупость получается и замкнутый круг…

Зачем кому-то убивать Офиногенова, если не из-за денег? Из-за чего еще тогда?

— Когда я обо всем этом рассказал сегодня Кожедубу, он сразу же стал меня избивать и громить студию, — продолжил Рыбаковский, — а потом приказал мне о сундучке молчать и заставил меня сесть и писать то, чего не было…

— Что конкретно? – поинтересовалась Татьяна.

Но ответить ей Рыбаковский не успел – по коридору послышались торопливые шаги и в студию, открыв дверь с пинка, буквально ворвался капитан Кожедуб с двумя своими помощниками. Он увидел сидящих друг напротив друга Татьяну и Николая Георгиевича, остановился, как вкопанный на пороге, а потом хлопнул в ладоши и произнес, с торжеством потирая свои ладони друг о друга:

— Что, попались сообщнички? Шепчемся как от уголовной ответственности уйти? Обмануть законность и порядок?

— Ничего такого не было не подумайте, — вскочил с места испуганный Рыбаковский, полагая, что его снова сейчас начнут бить, — мы просто говорим на отвлеченный темы.

Николай Георгиевич так сильно испугался, увидев Кожедуба, что даже стул на котором он сидел, уронил вскакивая. Татьяна же напротив закинула ногу на ногу, скрестила руки на груди, посмотрела на ехидно ухмыляющегося сыщика и спросила:

— И как это ты везде успеваешь нагадить, а, капитан Кожемяка?

Лицо того перекосилось – он мечтал, чтобы при его появлении все трепетали, а пока не получалось мечты воплотить в реальность – москвичи его никак не боялись!

— Моя фамилия Кожедуб!!! – по-звериному взревел милиционер. – Кожедуб, понятно? А не Кожемяка!

— Что «дуб», это понятно, — ответила Татьяна, — это и без фамилии видно. Ты лучше ответь мне где сейчас находится Катерина Маслова? Ты ведь наврал мне, что она твой агент. А я выяснила, что никакой кражи никакой в гостинице она не совершала. Где Катя, я хочу знать?

— Ха-ха, ха-ха, — хохотнул Кожедуб, — твоя подружка сейчас в СИЗО сидит вместе с нашими местными зечками. До утра она или напишет на тебя показания, или останется без зубов!

— Ну и сволочь же ты, Кожемяка! – сказала Татьяна, вставая со стула.

— А вот это уже оскорбление сотрудника милиции при исполнении, — любуясь собственным собой, произнёс милиционер, — за это можно и ответить!

— Это оскорбление? – с невинным видом переспросила Татьяна, ступая по направлению к капитану, походкой фотомодели на подиуме. – Какое ж это оскорбление, это так детские шутки. А вот это уже оскорбление, я так считаю.

Она шагнула вперед и со стремительного, но короткого разбега врезала Кожедубу прямо между ног так, что того перегнуло, словно школьный угольник, лицо его побелело от скорби и он, падая, воткнулся головой в пол.

— Схватить её!!! – прохрипел Кожедуб своим помощникам посиневшими губами.

Но те не решались двинуться с места – одно дело своих местных Вольфрамовских юнцов на дискотеке колотить дубинами по спине, а другое «звезде» всероссийского масштаба руки крутить, тем более, что им было хорошо известно, что Сергеев ей обещал свою помощь и поддержку. На это они пойти не могли даже по приказу Кожедуба. Татьяна была вне себя.

— Ты, мразь, оборотень в погонах, раз Катю посадил в СИЗО, то и меня сади туда же! – сказала она, присев перед корчащимся на полу капитаном. – Я же сотрудника милиции при исполнении пнула в пах. Сколько там за это мне светит – лет сто, наверное, за такую дрянь, как ты, мне дадут?

— В машину её!!! – приказал Кожедуб, приподнимаясь на локте. – В камеру к зечкам!

Татьяна повернулась на каблуках и сама пошла к выходу. В камеру, так в камеру. А-а, была не была, раз уж ввязалась в драку, так теперь – семь бед – один ответ.

Кожедуб самолично затолкал её за металлическую дверь с прикрытой заслонкой в двери, именуемой кормушкой. Татьяна переступила порог камеры и едва не задохнулась от ударившего в нос запаха затхлости, туалета и давно не мытых тел. Камера была небольшой – двухэтажные нары стояли рядами вдоль стена, а посреди длинный деревянный стол. Обитательницы мрачного места увидели её, но встретили молчанием, никаких криков, типа, ура!!! – у нас в камере «звезда», не последовало. Татьяна вгляделась в лица женщин, но Катерины нигде не было видно. Она прошла вперед, бросила матрас, который ей всучил Кожедуб на скамейку возле стола и начала с того, что поздоровалась. Отец хоть и не любил рассказывать о том как сидел в зоне, но иногда разговаривал с Татьяной на эту тему – о тамошних порядках рассказывал, о том как вести себя нужно правильно, если не дай бог попадешь за решетку, в общем беседы на эту тему у них были. Вот – пригодились!

«И главное, — отец говорил, — кто бы ты ни был на воле, а в тюрьме тебе свою состоятельность придется доказывать заново».

— Мир сему дому, — поздоровалась Татьяна, — кто смотрящая за камерой?

— Ну, я, — ответила из угла женщина лет сорока, сидящая на нарах в компании худой и мелкой бабенки и второй – гром-бабы, похожей на борца сумо, — в чем вопрос?

Руки смотрящей, держащие карты, были в наколках, очевидно ни первую ходку делала.

— В этой камере моя подруга сидит Катя Маслова, — сказала Татьяна, — что-то я её среди вас не вижу…

— Не видишь ты её потому что она чуханка и живет под нарами, — издевательским тоном ответила смотрящая, — да и ты, фифа, свой матрасик можешь возле параши кинуть.

У Татьяны по всему телу пробежала судорога, а в висках громким эхом застучал пневматический молот. Страх жуткой ледяной мясорубкой скрутил внутренности. Для неё вдруг наступило осознание того, что всё, чем она жила в прошлой жизни – концерты, гастроли, записи новых альбомов – все это рухнуло в одночасье и что вот это всё, что её в данный момент окружает – этот несносный запах туалета и потных тел, эти лица, зажатые в узкой камере и непохожие на женские из-за того, что нормальной женщине в таких условиях выжить и сохранить себя практически невозможно, всё это может в скором времени стать её настоящим. И от осознания этого, а может быть и от лопнувшего в душе гнойника внутреннего страха, вдруг в голове Татьяны сработал какой-то неведомый переключатель, ей стало не страшно, а наоборот захотелось врезать этой смотрящей по её наглой физиономии, а в мозгу внезапно всплыли все рассказы отца о зоне. Краб мастерски владел феней, которой научился от своего друга Сквозняка, но в обычной жизни никогда её не употреблял, зато рассказывая истории и анекдоты из уголовной жизни, сыпал блатным жаргоном, как грозовая туча ледяным градом. И Татьяна вдруг почувствовала, что внутри неё своей силой ожил её отец Краб. Она повернулась лицом к смотрящей, в упор взглянула на неё и с вызовом сказала:

— А ты я вижу на Кожедуба шестеришь, стукачка красная? Тебе не в смотрящих ходить, а в подлипалах кумовских.

Камера ахнула то ли от невиданной смелости заезжей москвички, то ли от её изысканного блатного жаргона, построенного грамотно, словно она не на сцене пела, а в малолетке сидела с младых ногтей. Похоже, что и смотрящая растерялась. И тут Катерина вылезла из-под нар, где её и вправду заставили сидеть, бросилась к Татьяне, схватила её за плечи и прижала к себе.

— Смотрящую и правда Кожедуб к себе вызывал перед тем как тебя сюда кинуть! – крикнула она едва шевеля разбитыми в кровь губами. – Они меня заставляли на тебя показания писать!

— Всё, певица, теперь и ты зачуханена, — крикнула худая бабенка, подлипала смотрящей, — законтачила тебя твоя ковырялка. Теперь и твоё место под нарами!

Татьяна не обратила на эти крики шестерки смотрящей никакого внимания, отвела глаза от разбитых губ Катерины, повернулась к смотрящей, сощурилась и спросила у неё:

— А тебя за что Кожедуб купил, а стучевило хозяйское? За пачку чая? Или за блок сигарет?

Смотрящая ничего не ответила, хотя её просто колотило и трясло от злости. Она так изысканно выражаться не умела, срывалась на бульварный мат, поэтому скрипнула зубами, бросила карты на нары и ногой толкнула гром-бабу, мол, иди разберись. Та поднялась, загородила собой проход и двинулась на девушек. Вскочила и худая бабенка — подпевала смотрящей, но пропала за спиной у гром-бабы, её видно не было.

— Мама, — испуганно прошептала Катерина и спряталась за Татьяну.

Татьяна поняла – от драки не уйти. Придется вспомнить уроки отца. Если на тебя движется танк, то его и останавливать надо противотанковыми приёмами, а не голой задницей. Гром-баба ногой откинула скамейку, скамейка отлетела в сторону и с грохотом упала на пол. Гром-баба, надвигаясь, почесывала свой пудовый мужской кулак. Густые усы над её верхней губой топорщились, как колючки ежа. Татьяна стояла спокойно и ровно, опустив плечи и расслабив руки. Однажды ей удалось даже отца опрокинуть на землю во время спарринга, а он уверял, что не поддавался ей, что ей самой удалось его обхитрить. Вот и настало время проверить – правда не поддавался ей отец или же все же уступил дочери? И тут Татьяна увидела нерешительность, скользнувшую во взоре гром-бабы. Конечно, одно дело Катюху дубасить, за которую и заступиться некому, а другое дело на «звезду» наехать, которая еще и поливает блатным жаргоном, как пожарная машина. Даже в голове у тупой гром-бабы шевельнулась мысль — а вдруг кто за певицей стоит кто серьезный? В таком раскладе за этот наезд гром-бабу потом и в зоне достанут. Татьяна увидела нерешительность громилы и поняла, что морально она уже подавила гром-бабу, можно было и без драки остановить это безобразие. Но смотрящая тоже заметила нерешительность своей помощницы и заорала на неё:

— Дави суку московскую! Что ты замялась, приссала что ли?

Гром-баба заревела, как медведь и пошла в атаку. Катерина завизжала от ужаса. И тогда Татьяна с пола рывком запрыгнула на стол, в два шага оказалась рядом с гром-бабой и двумя пинками ударила по самому больному месту на теле женщины – по грудям. Сиськи у гром-бабы оказались малюсенькими – очевидно все ушло в усы, Татьяна размахнулась руками, нагнувшись и с двух сторон ударила ладонями по ушам гром-бабы, а потом, крутанулась, как юла и с разворота влепила гром-бабе прямо в челюсть так, что голова у неё мотнулась и глаза закатились наверх в реальном нокауте. Уложилась меньше чем в пять секунд и гром-баба поплыла. Вздох удивления пронёсся по камере, гром-баба стала заваливаться и придавила своим массивным телом маленькую тщедушную вторую подпевалу смотрящей, которая запищала, как мышь, попавшая в мышеловку. Татьяна с видом победительницы прошлась по столу, спрыгнула с него и оказалась возле смотрящей.

— Под нары, мразь! – приказала она ей.

Та испуганно стала жаться в угол, потом её рука нырнула под матрас, чтобы выхватить оттуда припрятанную пику. Но Татьяна оказалась быстрее – схватила её за другую руку, завернула руку за спину смотрящей, а другой рукой ухватила за волосы на затылке и носом воткнула в тумбочку. Дверца тумбочки открылась и изнутри посыпались шоколадки и печенья. Пика со звоном упала на пол. Татьяна развернула смотрящую и рывком запустила её к противоположной стене. Она пролетела, орошая пол кровью из носа и повалилась на пол по инерции закатившись под нары. И тут с верхних нар спрыгнула женщина и с размаху пнула смотрящую прямо в лицо. Еще парочка зечек накинулась на гром-бабу, пиная её массивное, но недвижимое тело, а еще несколько бросились вытаскивать худую подпевалу на ходу больно щипая её и уязвимо шлепая куда попало. Начался настоящий кавардак.

И тут железные двери камеры открылись и на пороге неожиданно появился сам Сергеев. Из-за его спины вбежали надсмотрщики с дубинами и стали расталкивать дерущихся женщин. Фёдор Аркадьевич увидел Татьяну, стоящую у окна и поманил её пальцем. За пару секунд с помощью охраны в камере воцарились тишина и порядок. Татьяна не пошла на зов Сергеева, тогда он сам подошёл к ней, взял за руку и молча потащил к выходу.

— Я одна отсюда не выйду, здесь ни за что, ни про что сидит моя подруга, — сказала Татьяна и кивнула на Катерину.

— Забирай её с собой, — разрешил Сергеев, — этот Кожедуб я вижу совсем распоясался. Хорошо еще мне мой водитель позвонил, что тебя бросил на киностудии. Я ему приказал вернуться за тобой, а он приехал и мне позвонил, что тебя Кожедуб забрал. Ну я ему устрою Варфоломеевскую ночь!

Праздник для народа, который был организован на местном стадионе был в самом разгаре. Народ, несмотря на мороз веселился вовсю, подогреваемый спиртными напитками, шашлыком и звучащей со сцены, которая была установлена сразу же за хоккейной коробкой, громкой музыкой. Татьяна прибыла на концертную площадку из гостиницы на выделенном ей минивэне в компании с Катериной. Алмаз должен был выступать сразу же после неё, но вместе с ней отказался ехать, обидевшись на вчерашнюю их стычку. Потребовал себе отдельную машину и Сергеев ему её выделил. Татьяну отсутствие Алмаза не огорчало – с Катериной они не расставались и расставили все точки над «ё» в своих взаимоотношениях. Обе поняли, что капитан Кожедуб и одной и другой клеветал, стараясь их рассорить и настроить друг против друга.

На хоккейной площадке заканчивался хоккейный матч команды ОАО «Сибцветмет» против какой-то другой приезжей команды с похожим названием в которому тоже звучали цветные металлы. Катерина объяснила, что это команда из их же структуры, занимающаяся тоже обработкой цветных металлов, но откуда-то из средней полосы и что Сергеев дал этой команде денег, чтобы они порадовали народ Вольфрамска и проиграли с разгромным счетом местной команде. Парни из средней полосы видимо были не гордыми, но до денег жадными, поэтому лениво ездили по льду, не торопясь гонялись за противниками и пропускали одну шайбу за другой под общий восторг болельщиков на трибунах. Под завершение матча на хоккейной площадке появился, типа как бы на замену, и сам Сергеев, облаченный в форму местной команды, которая была ему маловата, а клюшка в его огромных руках вообще смотрелась соломиной для коктейлей. Трибуны встретили появление генерального директора восторженным свистом, Сергеев проехался по льду, получил шайбу от нападающего и пошел в атаку. Соперники, как заколдованные, словно и не замечали того, что их воротам угрожает опасность в лице нового игрока, вышедшего на поле. И вратарь противника отвлекся на красивую девушку на трибуне в результате чего шайба ловко запущенная Сергеевым, влетела прямо между ног вратаря в сетку ворот. Хоккеисты «Сибцветмета» стали подпрыгивать на льду, трибуны неистовствовали, матч закончился с победным счетом «19:1» в пользу хозяев поля.

— Ну и лажа, — сказала Татьяна, наблюдая за всем этим спектаклем, — неужели вообще никто не видит, что соперники просто поддаются?

— Подумаешь, — ответила Катерина, — я видала матчи и покрупнее масштабом, когда спортсмены просто ложились под своих противников за деньги. А тут юбилей – подарок как-никак населению города.

Сергеев тем временем влез на сцену прямо в коньках и стал говорить длинную речь о том, что скоро Вольфрамск станет оазисом благополучия и процветания, что у каждого жителя Вольфрамска дома будет компьютер и домашний кинотеатр, в гараже машина, а в холодильнике черная икра. Трибуны визжали от восторга и своей любви к благодетелю. После своего вступления Фёдор Аркадьевич спустился по лестнице за сцену и увидел сидящую в минивэне Татьяну. Он помахал ей рукой и решил залезть в машину. Минивэн покачнулся под весом генерального директора, он поздоровался и с гордостью спросил – видала ли Татьяна какой классический гол он забил. Татьяна выразила свое восхищение меткостью броска.

— Старая школа, — сказал Фёдор Аркадьевич, — талант не пропьёшь!

На том он пожелал Татьяне хорошего выступления, вылез из машины, пошел переодеваться и нос к носу столкнулся с капитаном Кожедубом, который что-то вынюхивал возле сцены. Сергеев, который искал его со вчерашнего вечера и не мог найти, запылал, как факел, схватил сыщика за локоть и потащил в свой джип, куда буквально запихал его, а своего шофера выгнал.

— Ты что делаешь, а? – надувая щеки и брызгая слюной, в гневе спросил он. – Ты кем себя возомнил – тайным агентом?

Если бы не хоккейная каска, снабженная ремешком, то от злости у генерального, наверное, бы по швам треснуло лицо.

— Я просто делаю свою работу, — упрямо, как бычок-трехлеток, промычал Кожедуб.

— Да ты меня позоришь!!! Ты город позоришь!!! Ты кого в СИЗО вчера упек? Ты упек звезду, которую не то что вся Москва, вся Россия знает!!! И даже за рубежом знают! А ты взял её и в кутузку!!!

— Она меня пнула в пах в присутствии свидетелей, — ответил Кожедуб, — и должна понести наказание.

— Да тебя, дурака, не в пах надо бить, а по мозгам, чтобы они на место встали!!! – еще больше рассердился Сергеев. – Я тебе что сказал? Собирать документы, свидетельствующие о том, что продюсера убил монтировщик Светлов. Он все равно не жилец, а мертвому в тюрьме не сидеть!…

— Я найду настоящего убийцу, — настойчиво повторил Кожедуб, — и посажу, кем бы он ни оказался!

Сергеев стукнул кулаком по обшивке своего джипа. Он очень не любил, когда ему перечили и потому был сейчас крайне зол. Он смотрел на Кожедуба и не понимал – то что совсем не соображает, что перечить Сергееву в этом городе не просто опасно, а смертельно опасно. Вылетит ведь с работы и никуда не устроится больше, даже ночные горшки в дурдоме охранять. Упрямый, как осел.

— Я тебя в последний раз предупреждаю, — теряя терпение сказал Сергеев, — отвяжись ты от Татьяны, дай ей уехать отсюда, у меня итак уже проблем из-за всего этого выше крыши. Если даже и она продюсера замочила, бог её накажет, она не наша, она залетная, да приметная слишком. А нам тут, в Вольфрамске только судов всяких не хватало с журналистами, ментов московских и адвокатов! Надо из этого дела сделать местечковое событие, неинтересное. Офиногенов широкой публике неизвестен, если окажется, что убил его какой-то алкаш, уверяю тебя через два дня об этом забудут, а если убийцей окажется Татьяна или Алмаз – все, шумиха на год, а то и больше. А нам это все надо? Итак все валится на наш праздник совсем некстати. Майор Синица с утра мне доложил, что караванщику с наркотой удалось прорваться в пределы города. Из Москвы мне уже звонили, что сюда едет какой-то полковник Тарасов из ФСБ. Поэтому нам нужно срочно выпроваживать из Вольфрамска всех артистов, журналистов и прочих гостей, чтобы они все это дерьмо про наш город по всей стране не разнесли, понял? Ты с этим Стручком разобрался? Где он?

— В подвале сидит…

— Всё, можешь его сажать на самолет и высылать отсюда, — продолжил Сергеев, — он теперь больше ничего не напишет, я звонил его редактору Чмырдину, мне он сказал, что Стручок уволен, а насчет статьи выйдет опровержение. Всё, капитан, хватит нам скандалов! Я из нашего города Европу сделать хочу, а тут такое творится! Я даже на то пошёл, что деньги заплачу артистам из своего кармана. Хрен с ними, с теми долларами, что пропали из гримерки, мы предприятие не бедное, заработаем еще сто раз. И тебе заплачу компенсацию за удар по яйцам, новую машину себе купишь и звание очередное получишь через неделю. А что касается семьи Светлова, ты беспокоился, что на них пальцами будут показывать, то я им устрою переезд в Воронеж, там у нас как раз дом строится по программе переселения северян. Без очереди получат квартиру и уедут отсюда на фиг.

— Но Светлов еще жив, — мрачно сказал Кожедуб, — я был в больнице, сказали, что состояние стабилизировалось.

— Знаешь что? – нагнулся к Кожедубу Сергеев. – Придет в себя, я сам с ним поговорю, монтировщику этому заплачу денег и он согласится отсидеть в зоне, чтобы выйти и получить круглую сумму. Много ему дадут за этого старого хрыча, если принять во внимание, что суд будет проходить здесь? Лет шесть, а отсидит три и выйдет.

— Ладно, если для города так лучше будет, так что я враг что ли самому себе, — наконец сломался упрямец, — сегодня к вечеру подготовлю дело для передачи в прокуратуру.

Сергеев облегченно вздохнул. Вот вроде бы и удалось убедить упрямца. Остальные тоже согласятся. В своём городе Сергеев всем хозяин – прокурор сделает как скажет и судья перечить не будет.

— А сам вы, Фёдор Аркадьевич, как считаете – кто всё-таки продюсера убил? – спросил Кожедуб напоследок.

— Может и Татьяна, может и Алмаз, — зевая ответил Сергеев, — а может быть, Миша Светлов. Впрочем и этот Рыбаковский тоже личность скользкая. Вот уедут «звезды», надо будет за ним последить – вдруг пропавшие деньги и найдутся. Знаешь, капитан, будущий подполковник, я это дело хочу поскорее забыть и им больше не заниматься, потому что у меня забот и без этого дерьма полно. Выше крыши забот. На мне целый город и предприятие, люди, которых надо работой обеспечить и зарплату им вовремя выплатить.

— Ну ясно, — ответил Кожедуб и вылез из джипа генерального директора ОАО «Сибцветмет».

Глава 20.

Краб пришёл в себя после неожиданного обморока, в который он упал, когда выполз из тайги после схватки с волками, и открыл глаза чтобы осмотреться. Оказалось, он лежит на деревянном полу в каком-то тесном, холодном и вонючем помещении, в которое свет проникает сквозь маленькое зарешёченное окошко под низким потолком. Краб повернулся и хотел встать, но что-то звякнуло и он заметил, что левая рука его прикована к крюку в стене длиной — метра в полтора, стальной цепью. Приковали его к стене, как собаку. Краб подергал за цепь – держится прочно. Подергал сильнее, хотел оторвать, но только судорога мышцу свела от холода и от напряжения. Краб оставил попытку освободиться. Хорошо еще, что не за шею приковали, как собаку, а за руку.

Он поднялся на ноги и захотел посмотреть сколько времени, но когда взглянул на правое запястье, увидел, что его «Командирские» именные часы пропали. А на левом запястье был плотно одет железный ржавый браслет на замке к которому прикована цепь. Цепь позволяла выглянуть в зарешеченное окошко под потолком и Краб выглянул. Потолок был такой низкий, что он едва не задевал его головой. На стене над нарами была приклеена намертво старая выцветшая черно-белая афиша на которой молодые парни сжимали в руках гитары, а надпись внизу плаката гласила «Рок-группа «Ацетон», город Вольфрамск» и по поверхности наискось шла еще одна надпись красным фломастером или даже помадой, выполненная явно женской рукой – «Миша Светлов — ты гений! Лиля».

— Ишь ты, — удивился Краб, — похоже, что на этом топчане когда-то царила жизнь и играла самодеятельность…

Стекло на окне замерзло, покрылось изморозью, Краб поскреб его ногтем и выглянул в окошко. Снаружи было белым бело от снега, Краб увидел недалеко лес, холмы и понял, что он находится в том самом поселке из вагончиков, который находился на вершине горы, и который он увидел, когда вышел из тайги. Краб отошел от окошка и попытался оглядеться в своей камере. Стукнул пару раз ногой в обшитые металлическими листами стены, потом снова подошёл к окну и прильнул к нему.

— Эй, — крикнул в окошко Краб, — есть кто живой? Я вообще-то есть хочу и от горячего чая не отказался бы!

Только он это все крикнул как дверь открылась и в вагончик вошел низкорослый, похожий на первобытного человека тип с уголовной мордой, искореженной безобразным шрамом, но вооруженный не палкой-копалкой, а натуральным обрезом охотничьего ружья. Дверь находилась в торце вагончика и дотянуться до неё Крабу мешала цепь.

— Чего разорался? – хмуро спросил охранник, держа своё оружие на перевес. – Счас пристрелю на хер!

— Я говорю чаю бы мне и поесть чего, — сказал Краб, присаживаясь на деревянные нары у стены, чтобы показать свои добрые намерения, — раз уж я оказался в вашем отеле. Да и справление естественных надобностей еще никто не отменял…

— Отхожее ведро под нарами, — ответил охранник, — а насчет чая я начальству доложу, я такие вопросы не решаю.

Он закрыл двери и пропал. Краб, чтобы согреться, поприседал на полу и несколько раз отжался. Волки его покусали изрядно, кровь от ран засохла и прилипла к одежде, а когда он делал упражнения все оторвалась и снова стало кровоточить. Краб еще раз подергал за цепь, осмотрел крюк в стене. Он был сквозной, очевидно с наружной стороны сидит на болте. Но расшатан уже, видимо Краб не первый, кто тут отбывает наказание. Если приложиться как следует, то можно вырвать крюк из стены. Краб только занялся этим, уперевшись ногой в стену и перехватив цепь правой рукой, чтобы не звенела, стал сильно дергать. Но в это время снаружи послышались голоса. Краб прекратил попытки освободиться и присел на нары у стены.

Очевидно охранник и правда доложил, что пленник очнулся, потому что в вагончике снова открылась дверь и появился носатый и усатый южанин, чем-то внешне смахивающий на того, что украл у него кошелек в автобусе по дороге из Шереметьево в Москву. Но только тот выглядел воровато и трусливо-плебейски, а этот зашел по-королевски вальяжно с видом хозяина положения. На его руке Краб сразу же заметил свои часы «Командирские», которые ему подарило командование части, в которой он служил. Краб сидел на нарах с ногами, потому что по полу вагончика сильно дуло, а когда южанин зашел, ноги скинул и сел, повернувшись к нему.

— Встать, собака! – заорал его охранник с обрезом, давая Крабу понять, что в вагончик вошел человек, который здесь решает все вопросы. – Не видишь кто зашёл!!!

Но Краб вставать не стал, тем более перед человеком, который украл его часы – дорогой ему подарок, поэтому продолжал сидеть на нарах и разглядывая вошедшего. Кавказец демонстративно откинул полу дубленки, чтобы Краб увидел за поясом торчащую рукоять пистолета. А потом жестом приказал охраннику выйти. Тот подчинился, вышел и закрыл за собой дверь. Вагончик погрузился в темноту, только из маленького зарешёченного окошка под потолком падал яркий дневной свет.

— Меня зовут Тофик, — представился южанин, — я здесь главный и тебе обо мне в Москве говорили. А ты, как я понял по часам и есть тот самый Краб, который должен был мне привезти товар из Северного, но не привез. Поэтому я спрашиваю тебя – где мой товар?

— Утонул твой товар в реке, — ответил Краб, — на нас налетел вертолет, стрелял из пулемета и товар улетел в полынью…

— Ты сам уцелел, а товар утопил, — скрипнул зубами Тофик, — лучше бы ты сам утонул, а товар уцелел.

— Это кому как лучше, — ответил Краб, — по мне так лучше, что уцелел я…

Глаза Тофика засверкали даже в темноте, он выругался по-своему и выхватил свой пистолет. Краб малость заволновался – жизнь его теперь не представляла никакой ценности для этого самого Тофика – пристрелит ведь и глазом не моргнёт. Надо было выкручиваться из ситуации и Краб решил сказать, что товар, конечно, утонул, но его можно достать, потому что он то, помнит место, где он утонул, а там мелко и течение судя по всему небольшое. На самом деле бочка разлетелась на куски и весь товар растворился в реке, смешавшись с отходами производства ОАО «Сибцветмет». Но главное для Краба сейчас было выбраться из вагончика и освободиться от цепи, а там уже он наверняка сможет расправиться с этой шушерой и убежать. Тофик взвел затворную раму, очевидно решил таки стрельнуть, Краб только лишь открыл рот, чтобы сказать о том, что товар не безнадежно потерян, но вдруг дверь вагончика отворилась и в проёме показался силуэт человека, показавшийся Крабу знакомым. Когда же вошедший начал говорить, Краб узнал его сразу же – это был вор в законе Шерстяной, которого предлагал сдать органам Сквозняку полковник Тарасов и под влиянием которого находилась зона, в которой Краб когда-то отбывал наказание.

Авторитет уголовного мира, пройдя в вагончик, присел на незатопленную печку-буржуйку в углу и с печальным сочувствием посмотрел на Краба так, как смотрит повар китайского ресторана на бродячую собачку, которую заказали поджарить на вертеле любители азиатской кухни.

— Ну, здравствуй, Краб, — первым поздоровался Шерстяной, — не думал я, что судьба нас с тобой снова столкнёт, а вот оно как жизнь вильнула. А где же твой друг Сквозняк?

— Он утонул, — ответил Краб.

— Как жаль, — безразлично произнёс вор в законе.

В голове Краба вереницей пронеслись мысли. При чем здесь Шерстяной и как он вообще тут, вдали от Москвы самообразовался? Объяснение этому неожиданному появлению вора в законе в вагончике, куда его заперли было только одно – товар, который Краб вез, принадлежал Шерстяному. Вот он и приехал в Вольфрамск убедиться, что товар доставлен вовремя. А убедиться пришлось в том, что товар – тю-тю, пропал на дне реки. Скорее всего, Шерстяной изначально знал, что наркоту в Вольфрамск повезут два его старых знакомых – Сквозняк и Краб. Еще в кабинете у Чернушкина в Москве Краб заметил, что за зеркалом, на которое так часто поглядывал маэстро фальшивых ксив, кто-то прячется. Наверняка это был сам Шерстяной.

— Что ж ты так, Краб, облажался? – спросил Шерстяной. – Уж на тебя-то я надеялся, как на самого себя, думал уж ты-то товар довезешь, а ты так лажанулся, как чмырь последний. Как тебе Родина только доверила свои понятия защищать, если ты с паршивой бодягой справиться не смог, еще и кореша своего потерял бесславно?

Краб ничего не стал Шерстяному говорить, оправдываться, рассказывать ему о том, сколь трудным и опасным было их путешествие через тайгу и как так случилось, что порошок утонул. Не стал он ничего говорить, потому что знал, что героин в Вольфрамск все равно не попадет, потому что Краб в самом начале «путешествия» решил, что наркоту в Вольфрамск он не довезет – утопит где-нибудь по дороге или сожжет. Но вот попадать в руки тех, кому он товар вез, в планах у Краба, само собой, не значилось. Он хотел этот участок, где его ждал Тофик, обойти и выйти сразу же в Вольфрамск где-нибудь в другом месте. А вот занесла нелегкая прямо-таки в лапки к Шерстяному.

— Пристрелить барана и всё, да? – вмешался в разговор неуёмный Тофик, размахивая пистолетом. – Товар потерял, да? А сам пришёл, да? Надо пристрелить!

— Заткнись, Тофик, — мрачно произнёс Шерстяной, — тебе, чурке безголовой, никто слова не давал. Краб товар потерял, он мне деньги за товар вернёт, со мной рассчитается и жив останется тогда. Потому что за свои ошибки нужно платить двумя вещами — или своей кровью, или баксами. Так что, Краб, думай, выбор у тебя невелик – или мы тебя пристрелим прямо здесь и сейчас, или же ты вернёшь мне двести пятьдесят тысяч долларов, которые я потерял, плюс проценты.

— У меня столько денег нет, — сказал Краб, — я же не олигарх…

— У тебя, я знаю, столько денег нет, а у дочери твоей есть, — самодовольно произнёс Шерстяной, — я навел справки о доходах твоей дочурки, она девочка не бедная. Ты же, если я не ошибаюсь, сюда в Вольфрамск её от тюрьмы отмазывать рвался, а вот оно как все обернулось – и ты в заднице оказался, и она по моим сведениям тоже находится не в лучшем месте. На неё местный капитан Кожедуб убийство вешает, а этом живоглот слух идет – следак упрямый, если прицепится, то хрен отмажешься. Так что, Краб, придется тебе теперь распродать её имущество и мне должок отдать. Тем более, что как певица твоя дочурка уже закончилась, вышла вся и грозит ей ходка в зону лет на восемь за убийство продюсера. А через восемь лет кто её вспомнит? И еще я вот что тебе скажу честно, Краб. Если ты мне деньги за товар не вернёшь, то твоя Татьяна и двух минут в зоне не проживет. Ты мой влияние на уголовный мир знаешь, у меня и в женских зонах товарки есть, которые твою дочурку охотно на пику посадят.

Шерстяной замолчал, но Краб сидел спокойно, не шелохнувшись, в пререкания не вступал, но и о пощаде тоже не молил. И тогда вор в законе решил добавить масла в огонь.

— И еще тебе хочу сказать одну неприятную новость, Краб, — сказал он, — тебя в Москве уже ищут по обвинению в убийстве гражданина Чернушкина Жоржика Жоховича. После вашего со Сквозняком визита в турфирму «Робинзон Крузо» нашли старого поддельщика документов задушенным шёлковым шнурком в его собственной каморке.

— Сука ты, Шерстяной! Это же ты его убил! – не выдержал Краб. – Ты же за зеркалом прятался, я знаю!

— А вот за «суку» придется на тебя еще пятьдесят тысяч зеленых повесить, — чуть-чуть повысив тон разговора, продолжил Шерстяной, — ты помни с кем ты говоришь, лошина чумазая, ты — чекмарь зафуфлыженный, а я вор в законе, авторитет.

Крабу хотелось вскочить и размазать авторитета по стене, но он понимал, что глупо будет сейчас прыгать и брызгать слюной, если ты прикован цепью к стене, перед тобой вооруженный пистолетом Тофик, а за дверью охранник с обрезом. Нет, голова на то и дана человеку, чтобы думать, недаром же первое правило дзюдо, изучению приёмов которого когда-то Краб посвятил много времени, гласит – чтобы победить силу, нужно сначала поддаться, обхитрить противника, а уж потом вывернуться и одержать верх. Как ветка дерева на которую упало много снега – сильная пытается выдержать и ломается, а тонкая и гибкая, сгибается и стряхивает снег.

— Я знаю место где утонул товар, его еще можно достать, — предложил свой план Краб, — я обрезал веревки, чтобы уйти от вертолета, а бочка упала в воду. Приедем на то место, я его хорошо помню. Я сам в воду полезу и товар достану.

Шерстяной задумался. В принципе достать из проруби наркоту было бы неплохо, но и отпускать попавшего на крючок лоха, ему тоже не хотелось. Стрясти деньги с Краба теперь можно было многими способами и отпускать «коровку», которую можно хорошенько «подоить» Шерстяной не собирался. Во-первых, Краб должен был вору в законе за те неудобства, которые он ему доставил – товар засвечен, менты в Вольфрамске на стрёме, теперь даже если и удастся его достать из проруби, то к реализации приступить можно будет только через пару месяцев, когда шумиха уляжется. То есть деньги не будут оборачиваться по вине Краба и он должен убытки Шерстяному возместить. И еще плюс за «суку» — пятьдесят тысяч долларов. Это в ранешние времена Шерстяному за такое слово пришлось бы Краба заколоть пикой, а теперь можно и деньгами взять. А потом – опять же, певица, дочь его в зоне окажется и за определенные деньги «добрый» дядя Шерстяной может сделать так, чтобы в зоне её в чуханки не записали, а сделали житьё-бытьё завидным, да койку у окна уступили. Всё зависит, как говорится, только от полноты налитого стакана.

— Ладно, — сказал вор, поднимаясь, — в тех местах, где вы шли сейчас менты копошатся. Поэтому поедешь на то место завтра с Тофиком, будешь товар доставать из воды. И смотри, Тофик, глаз с него не спускай, лучше так на цепи и вези. Я этого мужлана знаю – он десятерых твоих людей стоит. Так что вооружи своих, дернется, стреляй наповал. И сторожите его хорошенько, да и накормите нормально, а то он завтра за товаром нырнёт и не вынырнет. А я в город поехал, там сегодня праздник – юбилей этого сраного предприятия, народ гуляет, так и я присоединюсь.

Закончив разговор, Шерстяной поднялся с места, дождался пока Тофик откроет ему двери и вышел на улицу. Азербайджанец выскочил из вагончика вслед за ним, снаружи с лязгом закрылся засов. У Краба были еще сутки на размышление того, как ему выбраться из вагончика. И начал он с того, что стал по-тихому пытаться выдернуть крюк, к которому был прикован, из стены.

Через полчаса после ухода Шерстяного охранник сначала затопил печку-буржуйку, стоящую в углу и в вагончике стало заметно теплее, а затем занес в вагончик миску с горячей похлебкой – гречневая каша с тушёнкой и кружку горячего чаю. Он поставил все это на пол так, чтобы Краб смог до еды дотянуться, а до него самого нет и вышел на улицу. Краб взял железную миску с кашей и как противна она ни была на вкус, но съел все до дна, запивая чаем. С хлебом, видимо в поселке была напряженка, потому что даже сухарей ему не принесли. Утолив голод Краб с новой силой стал расшатывать Крюк, торчащий из стены. В принципе план побега у него был готов – он найдет повод заманить охранника в вагончик, потом накинется на него, пользуясь оторванной цепью как оружием, завладеет обрезом и поминай, как звали. Нет, прежде он должен забрать у Тофика свои часы. Паспорт его злодеи к счастью не нашли, он спрятал его за подкладку дубленки и даже волчьи зубы его не повредили, хотя основному удостоверяющему личность документу и без волчьих укусов хорошо досталось еще в Москве, когда укравшие азеры выбросили его в канализацию.

К тому времени стало смеркаться, печка потухла и в вагончике стало холодно, но Краб этого не чувствовал – он разгорячился в борьбе с крюком. Оставалось не так много и можно будет выдернуть крюк из стены. Снаружи подвывала метель и снежный вихрь порой залетал в щели вагончика. И тут Краб явственно услышал снаружи рев лопастей вертолета.

Краб сначала подумал, что это ему показалось, но рев становился все громче, охранник снаружи стал что-то кричать, Краб выглянул в окошко, но ничего интересного не увидел, потому что вертолет приземлялся с другой стороны окна. Он отпрянул к другой стене и попытался посмотреть в щель, но она была слишком мала – ветер пропускала, а вот выглянуть мешала наружная обшивка. Тогда Краб снова выглянул в окно и увидел как его охранник, бросив свой обрез в снег, задает стрекача в сторону леса. Он бежал оглядываясь и уже не думая о том, что покинул свой пост. Видимо страх перед вертолетом был сильнее наказания, которому может подвергнуть его Тофик. Наверняка в вертолете прилетел майор Синица, встреча с которым отнюдь не входила в ближайшие планы Краба.

Наперерез охраннику Краба из лесу выскочил снегоход с двумя одетыми в камуфляж бойцами. Увидев их, сторож Краба побежал обратно, но бойцы настигли его, задний схватил за шиворот куртки и потащил за собой по направлению к вертолету. Краб понял, что ему надо срочно форсировать события по своему освобождению. Он уперся обеими ногами в стену, перехватился обеими руками за цепь и стал рывками дергать её на себя. Цепь никак не поддавалась, но и Краб не сдавался – кто-то должен был проиграть – или он, или стальная цепь. Рывки следовали по отсчету, Краб считал: «Раза, два, три!», на «Раз, два», дергал вполсилы, а на «Три» вкладывался полностью так, что в глазах плыли цветные круги.

И вот после очередного счета «Три!» цепь не выдержала, крюк вылетел из стены, протащив с собой даже болт, которым крепился с той стороны, Краб свалился на пол, прокатился до самой двери и больно ударился головой о стену. Когда боль прошла, он лег на пол и посмотрел в щель под дверью на то, что творилось возле вертолета. Он увидел как вооруженный автоматами люди в камуфляже вытаскивают из вагончиков и усаживают в одну большую кучу обитателей поселка – грязных оборванных «старателей». Увидел он и узнал майора Синицу, который руководил всей этом карательной операцией. Крабу пришло в голову, что Синица ищет его, а если найдёт, то в лучшем случае посадит, а в худшем пристрелит. Краб в который раз подумал о том, что ему следовало бы все-таки поискать другой путь проникновения в Вольфрамск, потому что этот, который он выбрал, завел его в абсолютный тупик. Но, как говорится, русский мужик задним умом крепок – попадет по своей дурости в переделку и потом горько раскаивается. А вот Крабу раскаиваться было некогда, нужно было думать как из этой ситуации выпутаться.

Камуфлированные бойцы усадили всех старателей в кучу, а сами встали вокруг и ощетинили автоматы. Краб налег на дверь плечом, попробовал как она – крепка или нет? Дверь была хилой, выбить можно было бы, да вот что будет после того как он её выбьет? Бежать? Куда? Да и эти бойцы разбираться не будут – нашпигуют пулями, как праздничную куропатку радивая хозяйка маслинами. Но и сидеть в вагончике, ждать когда за тобой придут тоже было ни в характере Краба.

И тут снаружи послышались какие-то крики, шум. Краб упал на пол и в щель под дверью увидел, что из одного самого красивого и ухоженного вагончика выскочил Тофик и стремглав побежал в сторону леса.

— Не стрелять! – крикнул майор Синица своим бойцам.

Но сам вскинул руку с пистолетом и прицелился, как в тире, словно не в человека собирался стрелять, а в надувной шарик. Тофик убегал, перепрыгивая сугробы и петляя, словно заяц. Но майор Синица плавно водил стволом пистолета не выпуская беглеца из прицела.

— Стой, стрелять буду! – крикнул Синица, но Тофик еще больше припустил, набирая скорость.

Позиция у азербайджанца была невыгодная – ему пришлось бежать по открытому пространству, а вот если бы Крабу вышибить дверь, то вагончик, который был его тюрьмой, его бы и прикрыл от выстрелов, а метров через двадцать начинался склон и заросли леса, среди которых легко можно затеряться. Тофик пробежал метрах в трех от вагончика Краба, Синица чуть приподнял ствол пистолета и дал свой первый выстрел. Тофик испуганно втянул голову, потерял равновесие и упал в снег.

— А-а-а, — закричали старатели.

Хоть и мерзок был им их хозяин азербайджанец, но все-таки страшно, когда на твоих глазах убивают человека.

— Да заткнитесь вы, — прикрикнул на них Синица, — это был предупредительный выстрел. Останется лежать – будет жив.

Два бойца майора тут же побежали поднимать беглеца, чтобы нацепить на него наручники, но Тофик опять вскочил и снова бросился наутек. И тогда уже майор Синица зло сверкнул зрачками, поднял руку с пистолетом и быстро выстрелил три раза подряд уже на поражение. Тофик пошатнулся, остановился, шагнул еще несколько шагов, повернулся назад и посмотрел на Синицу с выражением глубочайшего удивления, а потом глаза его остекленели и он замертво рухнул на спину. Бойцы, которые бежали схватить Тофика, вернулись на место.

Краб понял – сейчас или никогда. Он отошел к противоположной от двери стенки, намотал на левую руку цепь, разбежался и в прыжке с одного удара ноги вышиб двери. Вылетел на улицу, перекатился по снегу и сразу же нырнул за вагончик. Очевидно бойцы майора Синицы растерялись – они-то считали, что всех старателей усадили в кружок, а на заброшенный вагончик и не обратили внимания. Краб помчался к лесу, но перед этим не мог не кинуться к Тофику, чтобы забрать у него свои часы.

— Стой, гнида, застрелю! – раздался голос Синицы.

Краб нырнул в глубокий снег и на животе прокатился прямо до зарывшегося в снегу Тофика. Азербайджанец лежал на спине на кровавом снегу и невидящими карими глазами смотрел на низкое небо с серыми тучами. Краб схватился за его правую руку, но своих часов на его запястье не обнаружил. Тогда он перевернул труп и обшарил левую руку. Часов не было и там. Он быстро прошелся по карманам, но его «Командирских» не было и в карманах убитого. Зато там было портмоне, набитое купюрами – доллары и рубли. Краб вспомнил разговоры Сквозняка о том как благородные рыцари снимали друг с друга доспехи и решил в качестве компенсации за часы забрать портмоне азербайджанца. Он был одет в лохмотья и являться в таком виде в город Вольфрамск было неразумно, нужно было привести себя в порядок, а на это мероприятие нужны деньги. Краб сунул портмоне Тофика себе в карман изодранной волчьими клыками дубленки, повернул голову и увидел, что в его направлении уже бегут два бойца майора Синицы. Тогда он вскочил на ноги и бросился за вагончик, под его прикрытие. Майор Синица сразу открыл огонь на поражение – пуля попала в угол вагончика, отщепила доску, как только Краб скрылся за его силуэтом.

— Сука, уходит, бля!!! – нецензурно заорал майор Синица и повернулся к своим бойцам. – Четверо, быстро на снегоходы, догнать его и притащить сюда!

Четыре бойца из оцепления бросились к снегоходам, вскочили на них, взревели моторы и быстрые машины рванули вслед Крабу. Он тем временем уже добежал до края склона. Слева склон был в меру пологим, а справа метрах в десяти начинался крутой обрыв. Краб прыгнул вниз и покатился по пологому склону, переворачиваясь и кувыркаясь. Два бойца на снегоходе вылетели из-за вагончика первыми и увидели как Краб прыгнул вниз. Служебное рвение в водителе пересилило разумный расчет и он прямо на снегоходе ринулся догонять Краба. Второй пассажир, с автоматом в правой руке заорал, что там склон и вовремя спрыгнул со снегохода, но водитель затормозить не успел. Тяжелая машина вылетела на край, скинула с себя бойца, словно необъезженный жеребец наездника, и переворачиваясь полетела вниз. Боец-водитель снегохода подлетел на высоту метра три, с размаху шлепнулся на снег и стал кувыркаться по склону пока не наткнулся на торчащий из земли валун.

Тот, что спрыгнул раньше, был умнее, но не слишком везуч. Наверное никогда не выигрывал в лотерею. Спрыгнув, он отлетел в сторону и с размаху ударился головой о толстую сосну, растущую на склоне. Пошатнувшись от сильного удара, упал и потерял сознание. Краб едва успел отпрыгнуть от летящего прямо на него снегохода, тот прокатился еще метров пять вниз и завалился на бок, продолжая работать – гусеницы его вращались бешено. Он был похож на гигантского жука, упавшего на спину и шевелящего ногами. Второй снегоход в это время остановился у края склона. Задний боец вскинул автомат и дал залп в сторону, где мелькнула тень Краба.

— Живым брать, гада!!! – закричал майор Синица. – Не стрелять!!!

Водитель снегохода повернул руль, решив объехать опасный склон. Крабу всё равно некуда было деваться – рано или поздно он выберется на низину. Но Краб поступил умно. Он бросился к упавшему снегоходу, перевернул его и на ходу запрыгнул наверх. Машина рванула вперед, унося его от преследователей.

Краб выскочил на лед небольшого озера и помчался наперерез. Но видимо падение со склона всё-таки повредило какие-то детали снегохода. Мотор начал чихать, а сама машина дергаться и то притормаживать, то рывками двигаться вперед. Краб что было силы выкручивал ручку газа, но снегоход явно умирал, не выжимая скорости даже на гладкой поверхности льда озера. Преследователи поравнялись с Крабом слева и тот, что сидел сзади нацелил в него ствол автомата.

— Всё, чувачок, отъездился! – с ядовитой ухмылкой сказал боец. – Останавливай снегоход или башку снесу!

Глава 21.

На завтрашний день после большого концерта на стадионе Татьяна с утра не знала чем себя занять. Телевизор надоел, книги, которые она взяла с собой все перечитала, смотреть в окно она больше не могла – вид города Вольфрамска вызывал у неё тоску и раздражение, она ненавидела этот промышленный город, хотя и город, и его жители были абсолютно не при чем в том, что именно в Вольфрамске убили Офиногенова и это убийство капитан Кожедуб пытался повесить на Татьяну. У двери маячил милиционер, новая подруга Катерина, с которой отношения опять наладились, как назло весь день с утра сегодня работала на каком-то выездном банкете и поэтому должна была появиться у неё только поздно вечером. Заказанный Татьяной в номер завтрак принёс молчаливый официант.

Татьяна поковыряла вилкой салат, а к омлету даже не притронулась – аппетита совершенно не было. Она пару раз пыталась брать в руки гитару и написать парочку новых песен. Обычно вот так, засев в какой-нибудь гостинице из-за нелетной погоды она от скуки и начинала плодотворно работать, рождались новые песни. Но сегодня ни мелодии ни шли, ни стихи. Татьяна, побренчав несколько минут клала гитару на стол и падала на кровать. Алмаз перестал с ней общаться, Татьяна стучала ему в стенку, а он не отвечал. От перенапряжения последних дней у Татьяны поднялась температура и она залезла под одеяло прямо в одежде.

Капитан Кожедуб больше не появлялся. Странно. Наверное, на него всё-таки подействовало внушение Сергеева, которое он сделал ему на стадионе. Что именно генеральный директор сказал сыщику Татьяна не слышала, но выражение его лица видела и думалось, что Кожедубу хорошо досталось вчера. Так, что он перестал липнуть к Татьяне со своими обвинениями. У Татьяны из головы не шло – куда же пропал отец, почему он ей не звонит, ведь в части сказали, что давно уже к ней выехал. Если он не может добраться до Вольфрамска, то мог бы позвонить из Москвы ей на мобильный и сказать, что, мол, так и так, такие и такие проблемы. Нет, отец на проблемы жаловаться не будет, он же мастер решать проблемы!

В дверь её номера постучали. Татьяна стала закрываться на ключ, чтобы капитан Кожедуб не застал ей врасплох. Она никого не ждала, тем более ей не хотелось вылезать из нагретой постели и она притворилась, что не слышит стука в дверь. Но из-за двери раздался голос Сергеева, который просил Татьяну отворить, якобы у него имеется для неё какая-то важная информация. Пришлось Татьяне вставать, идти к дверям и повернуть ключ в замке. Сергеев вошел в номер. Он был не один, с ним был еще какой-то крепко сбитый тип, фигурой похожий на чемодан, лет уже под полтинник с головой без шеи плавно переходящей в квадратные плечи.

— Вы же собирались в Москву уехать? — напомнила Татьяна. – Почему не уехали?

— Да тут такие дела, — махнул рукой генеральный директор «Сибцветмета», — скоро вся Москва сама сюда съедется. Вот, кстати, познакомьтесь, это полковник Тарасов из госбезопасности, только что приехал из столицы.

Полковник Тарасов едва заметно кивнул. На каменном лице его невозможно было прочитать ничего даже опытному физиономисту – в каком он был настроении и что привело его в Вольфрамск осталось за кадром. Татьяна пригласила их пройти, сама присела на кровать, а Тарасов и Сергеев сели на стулья. Фёдор Аркадьевич не обладал таким каменным лицом, как полковник Тарасов и Татьяна не могла не заметить, что отношение его к ней переменилось – стало более прохладным, он стал называть её на «вы». И хотя ей не особо нравилось, что Сергеев с первой их встречи стал ей фамильярно тыкать, но внезапный переход с «ты» на «вы» тоже настораживал. Возможно, он нервничал в присутствии Тарасова, но Татьяна-то тут при чем?

— У нас не слишком приятные известия для вас, Татьяна, — наконец-то произнёс Фёдор Аркадьевич, — вы просили меня посодействовать вашему отцу, если он появится в Вольфрамске.

— Что случилось? – сухим от волнения горлом выдавила из себя Татьяна. – Он жив?

— Да, ваш отец скорее всего жив, чем мертв, — поторопился сообщить Сергеев.

Он сунул руку в карман дубленки, вытащил оттуда «Командирские» часы в полиэтиленовом мешочке, достал их и протянув Татьяне, спросил:

— Вам известен этот предмет?

Татьяна часы отца раньше не видела, но надпись на них прочитала сразу же: «Капитану третьего ранга Крабецкому А. Н. за отличную подготовку молодых бойцов». В том, что эти часы принадлежали её отцу сомнений никаких не могло и оставаться.

— Где вы их нашли? – спросила она. – Где сам мой папа?

Фёдор Аркадьевич шумно вздохнул своими богатырскими легкими, которыми можно было бы без труда надуть дирижабль и ответил:

— Эти часы были зажаты в руке убитого вчера поздно вечером капитана Кожедуба. Его нашли недалеко от старого плавильного заброшенного цеха в кювете дороги возле собственной машины «Волги», застреленным из его же табельного оружия.

— Как? – не могла поверить в сказанное Татьяна. – Капитан Кожедуб убит? А при чём тут часы моего папы, как они оказались у него в руке?

— Очевидно когда Кожедуб боролся за свою жизнь с вашим отцом, он сорвал эти часы с его руки, — вмешался в разговор мрачный Тарасов, — другой версии нет.

— Слушайте, мой отец офицер морской пехоты, он воевал в Чечне, он очень хороший, честный человек, – сказала Татьяна. – Я его прекрасно знаю, он не способен на убийство. Поэтому я не пойму, зачем ему могло понадобиться убивать Кожедуба, которого он даже не знал?

— Очевидно для того, чтобы каким-то образом выгородить вас, — медленно произнёс Тарасов. — Если меня правильно информировали, вы являетесь главной подозреваемой в деле об убийстве гражданина Офиногенова. Капитан Кожедуб был уверен, что это сделали именно вы, а ваш отец приехал сюда, по словам Федора Аркадьевича для того, чтобы помочь вам выпутаться из этой неприятной истории. Но и это еще не все. Очевидно вы слишком плохо знаете своего отца. Он не такой уж ангел, каким вы его себе видите. Да, он воевал в Чечне, но прямиком оттуда попал за решетку за нарушение воинской дисциплины и нанесение тяжких телесных повреждений.

— Он избил предателя! – воскликнула Татьяна. – И между прочим, за это уже понес наказание.

— Хорошо, оставим это дело, — усмехнулся Тарасов, — перейдем к другому. Нам стало известно, что ваш отец сопровождал караван с наркотиками, который направлялся в Вольфрамск и только благодаря хорошей работе бойцов отряда, который сформировал Фёдор Аркадьевич, удалось не допустить того, чтобы героин попал в этот тихий провинциальный город. А нарко-караван был сформирован по поручению вора в законе Шерстяного, с которым ваш отец, между прочим, был неплохо знаком и вместе мотал срок в колонии.

— Вы лжете! – не поверила Татьяна. – Мой отец ненавидел наркотики, он ни за что бы не стал наркодиллером. Какие у вас есть доказательства, чтобы выносить такие серьёзные обвинения?

— О-о, этого добра у нас предостаточно, — надменно произнёс Сергеев, — масса свидетелей может это подтвердить!

— Знаю я как вы здесь обрабатываете свидетелей! – воскликнула Татьяна, вскочив с кровати. — Покойный Кожедуб был мастером этого дела! Мой папа никогда не дружил с ворами, он и в зоне был просто «мужиком», работал на лесопилке. Из блатных у него был только один друг – Сквозняк.

— Вот этот Сквозняк и входил в приближенные вора в законе Шерстяного, — сказал полковник Тарасов, — он исчез из Москвы несколько дней назад и у меня есть все основания полагать, что именно он сопровождал вашего отца в этом опасном приключении, а возможно, даже был инициатором этой уголовно наказуемой затеи. К счастью, его удалось обезвредить, а вот ваш отец оказался более ловким и сумел убежать.

— Что значит – обезвредить? – подавлено спросила Татьяна, медленно садясь на свою кровать.

— Его застрелили, — радостно сообщил полковник Тарасов. — А что касается вас, Татьяна, то нам придется усилить наряд милиции у ваших дверей и теперь вы уже будете находиться под охраной, как раньше, а не под стражей. Все контакты с внешним миром для вас будут закрыты. В СИЗО вас сажать мы не будем, потому что как мне сказал Фёдор Аркадьевич, вы уже побывали в камере и нанесли тяжкие телесные повреждения подследственным. Поэтому мы оставим вас здесь в номере из уважения к вашему статусу.

— Кстати, я хотел сказать, что вашу новую подругу Катерину вы не сможете больше вызвать сюда, — внедрился в разговор Сергеев, — сегодня утром приказом директора ресторана гостиницы по моей просьбе она была временно переведена официанткой в филиал нашего ресторана – пивной бар «Бориска». Я просто решил оградить девушку от проблем, которые она сама себе ищет.

Татьяне нечего было сказать – она чувствовала, что удавка на её шее затягивается все туже и туже.

— А расследованием убийства господина Офиногенова с этой самой минуты я займусь лично, — продолжил разговор полковник Тарасов. — Жаль, что дело, которое вел капитан Кожедуб, пропало, видимо ваш папочка уничтожил его после того как убил Кожедуба, но я думаю, что смогу по крупицам снова собрать материал и восстановить истинную картину произошедшего в гримерке. И еще одно вам пожелание. Вы сможете сильно облегчить свою судьбу, если каким-то образом ваш папочка, который теперь вне закона, выйдет с вами на связь, например, позвонит на мобильный или появится где-то здесь под окнами и вы нам об этом сообщите.

— С этим пожеланием обратитесь в пионерскую дружину имени Павлика Морозова, — посоветовала Татьяна и отвернулась к стене, дав понять, что на этой грустной ноте их разговор закончен.

Тарасов и Сергеев вышли из номера, Татьяна не выдержала, рухнула на кровать, обхватила руками подушку и что было силы завыла в мягкие перья, поглощающие звук. Она не могла знать что вчера…

…Фёдор Аркадьевич Сергеев сам вызвался лететь вместе с майором Синицей на вертолете с облавой на поселок «старателей». Он во всех своих делах старался придерживаться принципа – хочешь, чтобы было сделано хорошо, делай всё сам. Нарядившись в бронежилет, он сел в вертолет, где уже ожидали вылета экипированные, как на войну бойцы майора Синицы. Генеральный директор «Сибцветмета» демократично поздоровался со всеми за руку и сел на скамейку рядом с майором Синицей, который чувствовал себя виновато за прокол в поимке нарушителей границ города Вольфрамска, одному из которых удалось сбежать. Вертолет поднялся в воздух и взял курс в сторону поселка старателей. За сорок минут до отлёта вертолета четыре бойца на снегоходах были посланы в поселок старателей, чтобы отрезать пути к отступлению для тех, кого хотел поймать Синица.

— Задницей чую, — кричал в самое ухо Сергеева майор, когда они летели в воздухе, — этот «караван», который мы разгромили, шёл к Тофику. И тот караванщик, которому удалось уйти на собачьей упряжке, стопроцентно должен сейчас быть в поселке старателей. Но этот караванщик не просто какой-то лох-погонщик, это профессионал, стопроцентно бывший спецназовец или штурмовик.

Фёдор Аркадьевич был в курсе как караванщик разделал под орех бойцов Синицы и его самого, только кивал в знак согласия, но говорить в ответ ничего не хотел – ему было неохота перекрикивать гул вертолетных лопастей. И вот вертолет стал заходить на посадку.

Операция по захвату поселка старателей под руководством майора Синицы прошла практически мгновенно и без сучка без задоринки. Никому не удалось уйти. Когда вертолет приземлился, бойцы Синицы высыпали из него, как горох из опрокинутой банки, согнали всех старателей в кучу. Среди них оказался и испуганный Тофик с двумя своими земляками, который выполняли роли бригадиров-надсмотрщиков. Сергеев подошел к Тофику и тот рухнул к нему в ноги, мол, безвинно страдаем – в чем нас обвиняют.

— Пошли в дом, разговор есть, — сказал Сергеев и сам отправился в сторону единственного приличного домика в поселке.

Тофик уныло затрусил за ним. Вообще криминала на нём не было – наркота в поселке отсутствовала по причине того, что караван был разгромлен, а насчет всего другого у Тофика с властями договоренность была – откат Сергееву он исправно платил. Зашли в дом, где было грязно и сыро, но очень тепло. В углу горела печка, сложенная из кирпича – единственная в поселке. Все остальные вагончики обогревались буржуйками. Федор Аркадьевич расстегнул дубленку, под которым Тофик увидел бронежилет, а потом плюхнулся в старое кресло, которое затрещало под его весом. Тофик остался стоять перед ним, как провинившийся ученик перед директором школы.

— Не знаю, начальник, в чем наша вина, да? – сразу же стал жалобно скулить хитроумный Тофик. – Мы спокойно работаем, в город не приходим даже, никакого криминала на нас нет…

— Заткнись, урюк, — перебил его Сергеев и сразу же задал вопрос, — признавайся лучше, к тебе шел караван с наркотиками, который Синица засек и обезвредил?

— Не знаю о чем говоришь, хозяин, Тофик не занимается больше наркотиками, — продолжал канючить азербайджанец. — Тофик работает, землю роет, достает цветные металлы для хозяина. Клянусь аллахом, что я не лгу.

С этими словами азербайджанец пробормотал что-то по своему, чуть-чуть наклонился и руки поднёс к подбородку. Сергеев сразу же заметил на его руке «Командирские» часы. Как-то они не вязались с обликом Тофика, не в его имидже были, поэтому Сергеев протянул свою руку и приказал:

— Дай часы посмотреть!

— Пожалуйста, — с готовностью согласился азербайджанец, снимая с запястья часы, — подарок вам от верного вашего слуги Тофика и всех моих родственников.

Азербайджанец Тофик знал, что чем человек обеспеченнее, тем он жаднее и тем больше любит халявные подарки, поэтому сразу же решил презентовать Сергееву часы, которые он снял с руки Краба, когда тот был без сознания. Генеральный директор взял часы в руку, сжал в широкой ладони и спросил:

— Вот скажи, Тофик, вы все едете и едете в Россию, вас скоро здесь будет больше, чем в Азербайджане. И что — ваше азербайджанское правительство не обеспокоено такой массовой утечкой мозгов?

— Что? – не понял вопроса Тофик.

— Вообще-то, нечему там утекать-то, — со вздохом сказал Сергеев и разжал кулак.

На его ладони лежали простые «Командирские» часы, не «Роллекс», но почему-то внимание Федора Аркадьевича они привлекли сразу и он заметил на них гравировку «Капитану третьего ранга Крабецкому А. Н. за отличную подготовку молодых бойцов». Фамилия показалось ему знакомой – он буквально недавно слышал её, но когда и при каких обстоятельствах сразу же припомнить не мог. Тофик увидел, что хозяин нахмурился, стал нервничать, переминаясь с ноги на ногу. И тут Сергеева осенило — Крабецкий Алексей Никитович, офицер морской пехоты, отец певицы Татьяны, за которого она ходатайствовала, когда генеральный директор заходил к ней в номер, чтобы договориться о выступлении на уличном концерте на стадионе после убийства Офиногенова.

— Вот мать твою за ногу, — произнёс Фёдор Аркадьевич, пытаясь сопоставить в своей голове факты, которые никак не сопоставлялись, — где хозяин этих часов?

— Клянусь мамой, я нашел эти часы, — заверещал Тофик, — шел по дороге, гляжу – лежат. Я их поднял и взял себе.

Мама Тофика давно умерла, но даже не поэтому, а по лукаво забегавшим глазкам Тофика Сергеев понял, что он лжет. И тут ему вспомнились слова майора Синицы, который говорил, что караванщик, который вез наркотики в город был спецназовец или штурмовик, а выходило, что офицер морской пехоты.

— Где хозяин часов? – еще раз спросил Сергеев. – Сдашь мне его – отпущу на все четыре стороны, а не сдашь, прикажу Синице пристрелить тебя, как собаку.

— Ой, не убивай меня, хозяин! – рухнул на колени азербайджанец, подполз и попытался поцеловать Сергееву его волосатую руку. – Шайтан попутал, соврал я, сидит этот человек, у которого я часы взял, в вагончике на цепи. Он из лесу вышел и упал в обморок, его сильно волки подрали. Я его в вагончик запер – думал — приедет Кожедуб, я ему сдам нарушителя. А часы взял себе как сувенир.

— В вагончике? – переспросил Сергеев.

— Да, в старом вагончике, в котором Светлов жил, который упал со склона, — ответил Тофик, — могу пойти, его тебе привести, хозяин.

— Ладно, не надо, Тофик, — по-дружески положил руку на плечо азербайджанца генеральный директор, — ты с колен-то встань, тут тебе не Средняя Азия и не Кавказ, чтобы на коленях ползать. Я же к тебе всегда хорошо относился и тебе доверял, потому всех твоих земляков из города выгнал, а тебя оставил. И потому хочу тебе сказать, Тофик, мы решили этот ваш рассадник ликвидировать – всех старателей в тюрьму за незаконную добычу металла, вагончики ваши сжечь дотла и с землей сравнять. Помнишь как в детской песне поется – прилетит вдруг волшебник в голубом вертолете и нежданно покажет кино?

Тофик такой песни не знал, в детстве он работал с отцом на рынке и никаких песенок не слушал, кроме своих, поэтому промолчал, знал, что если что Сергеев говорит, то лучше не перечить.

— Так вот «кино» про войну и немцев мы вам тут устроим, — продолжил Сергеев, — а вот с тобой что делать? Тоже, наверное, посажу на нары.

— Пощади, хозяин, своего верного Тофика, — снова рухнул на колени только что поднявшийся с них азербайджанец, — я семью кормлю на родине – отца и мать тоже, братьев, мне нельзя мне в тюрьму. Они помрут без меня!

— Ладно-ладно, — по-доброму произнёс Сергеев, жестом показав азербайджанцу, чтобы поднялся на ноги, — я же сказал тебе, что я тебя уважаю, поэтому договорился с Синицей. Ты сейчас выскочишь и побежишь в лес. Он как бы по тебе стрельнет, но поверх головы, а ты прыгай со склона и поминай как звали. Это чтобы твои земляки не заподозрили, что мы с тобой сговорились. А их мне придется посадить, уж не обессудь.

Тофику было уже не до земляков азербайджанцев – свою бы задницу сберечь. Он поверил Сергееву, поэтому по его команде выскочил из вагончика и побежал к лесу. Каково же было его удивление, когда три болезненные пули, выпущенные из пистолета майора Синицы, сразу же после обещанного ему Фёдором Аркадьевичем выстрела поверх его головы, одна за другой попали ему в спину. Он рассчитывал остаться в живых, а вот – не получилось. Тофик медленно упал на снег и мир навсегда померк для него.

Татьяна лежала на кровати без движений. Она чувствовала себя мамонтихой, замороженной в громадной льдине, в айсберге, который плывет по Атлантическому Океану. Она чувствовала свою вину в том, что отец из-за неё попал в крупные неприятности, теперь его обвиняют в убийстве, точно так же как и её. И зачем она в день убийства сделал этот звонок, зачем она попросила отца приехать в Вольфрамск? Сглупила, проявила слабость, ведь сама могла во всем разобраться – взрослая девочка ведь уже! Но нет – позвонила, устроила панику, отец сорвался с места, и вот теперь Татьяна за эту самую свою слабость наказана. Она знала, что отец не убивал Кожедуба, ему незачем было убивать его. Хотя кто знает что могло произойти на самом деле. Ведь могло быть и так, что её отец вышел на Кожедуба, разговор перешел в драку и отец, обороняясь, застрелил сыщика. Да, такое могло быть. Не хотелось бы, чтобы все было именно так. Но если следовать логике, то цепочка доказательств строилась идеально.

Капитан Кожедуб хотел упрятать Татьяну за решетку, а его неожиданно убивают. Кто убил спрашивается? Ответ прост, как дважды два — отец Татьяны убил сыщика и выкрал уголовное дело для того, чтобы замести следы и выгородить Татьяну. Ответ этот лежит на поверхности. А если еще вложить часы её отца в руку убитому, то появится и улика, впрямую указывающая на убийцу. Капитан Кожедуб был мастером подтягивания за уши нужных ему решений и выводов, это Татьяна заметила, но не в этом случае. Не сам же он себя убил? Значит, если принять версию, что всё-таки не отец убил Кожедуба, то настоящий убийца, который еще фору даст Кожедубу в фальсификации дел, продолжает заметать следы, продолжает убивать. И вроде бы теперь становится ясно, что чтобы так мастерски проворачивать дела, нужно иметь в Вольфрамске реальную силу и власть. А такая власть есть у ограниченного круга людей. Поэтому убийца – это наверняка не Миша Светлов, не Николай Георгиевич Рыбаковский, и само собой не Алмаз, который из своего гостиничного номера не вылезает.

Остается только один претендент на это «звание» убийцы и мастера фальсификаций – это Фёдор Аркадьевич Сергеев, человек, которого Татьяна и в подозреваемые-то сначала не смела записать – как же – он же отец города, богатый человек, благодетель и заступник, как на него можно подумать? А ведь Сергеев вполне мог оказаться убийцей. Один сундучок, о котором говорил Рыбаковский чего стоит. Сундучок сначала был пустым, а потом вдруг внезапно стал полным. Получается такой расклад – Сергеев убивает Офиногенова, забирает из гримерки деньги, кладет их себе по карманам. А когда Татьяна обнаруживает труп продюсера и со сцены все бегут в гримерку, он быстро перекладывает деньги из карманов в сундучок и тоже отправляется в гримерку. А потом приказывает Рыбаковскому принести ему призы в кабинет. Вот почему он прекратил вручение подарков заранее и никому не вручил сундучок. И тут Татьяна вспомнила еще один факт – ведь и правда Сергеев вошел в гримерку последним. Значит её шаткая версия имеет право на существование.

Но все это не доказательства, нет, для суда это всё никакие не доказательства. Сундучок был пустым, стал полным – а может быть, Рыбаковскому после перенесенного шока от созерцания трупа московского продюсера в гримерке и зубочистка покажется тяжелее того бревна, которое В. И. Ленин таскал на знаменитом субботнике. И вряд ли запуганный тем же Кожедубом Рыбаковский сможет повторить то, что он рассказал Татьяне в своей киностудии на суде или новому следователю. Рыбаковский тогда в его киностудии «Нигеры» купился на её посул познакомить его с кинопродюсерами Москвы, а теперь наверняка уже все обдумал и даст обратного хода. У Сергеева длинные руки и полные карманы денег, вряд ли его можно будет посадить на нары. Да и народ Вольфрамска, который боготворит своего генерального директора, своего «батюшку», он же на улицы выйдет в защиту своего благодетеля, он же СИЗО разнесет, лишь бы освободить Сергеева…

Мобильный телефон Татьяны запищал мелодией её хита, она взяла трубку. Сергеев, который приказал пресечь все её контакты с внешним миром не решился изъять у неё телефон. Номер на дисплее был незнакомым, но Татьяна все равно ответила. И голос, который спросил она ли это в трубке тоже был незнакомым.

— Да, это Татьяна, — сказала она, — а кто спрашивает?

— Это журналист, — ответили в трубке, — моя фамилия Стручок, я вчера прилетел из Вольфрамска в Москву.

— Поздравляю, — сказала Татьяна, — как перелет?

— Отлично, но дело собственно не в перелете, — продолжил журналист, — а в том, что я не могу дозвониться капитану Кожедубу.

— Это не удивительно, — сказала Татьяна, — его вчера убили, а у меня не приемная Кожедуба, чтобы вам звонить на мой личный номер.

— Дело в том, что Кожедуб подозревал, что с ним может случиться что-то, поэтому просил меня вам передать информацию, — сказал Стручок.

— Мне? – удивилась Татьяна. – А с какой стати? Мне помнится, что он хотел меня засадить за решетку.

— Кожедуб раскопал факты, изобличающие настоящего убийцу, — продолжил журналист, — не перебивайте меня, пожалуйста, я вам все сейчас расскажу. Во-первых, во время концерта я был на сцене и видел своими глазами, что когда все побежали в гримерку, Сергеев выложил из своих карманов деньги, много долларов в пачках в сундучок, запер его на ключ, ключ бросил себе в карман и потом уже пошел в гримерку.

— Вот едрен батон, — не сдержалась Татьяна, — а что ж ты раньше-то молчал?

— Меня Кожедуб бил и я сознался, — ответил Стручок.

— Поделом, — сказала Татьяна.

— Зря вы так, — обиделся журналист, — я хороший, просто работа у меня такая специфическая. Не всем нравится то, что я делаю.

— Это точно, — согласилась Татьяна.

Она еще не видала статьи, которую накропал Стручок. А если бы видала, разговора могло и не получиться.

— Но и это еще не все, — продолжил журналист. — Кожедуб отправил меня в Москву и попросил выяснить не встречались ли раньше когда-нибудь Сергеев и Офиногенов. И знаете, что я выяснил? Они оба проходили свидетелями по делу об убийстве некоего гражданина Корбасяна В. В… Он погиб при неизвестных обстоятельствах и его труп обнаружили за клубом горного института после танцев как раз Офиногенов и Сергеев. Это было почти тридцать лет назад, когда Сергеев учился в горном институте, а Офиногенов работал в этом же институте завклубом. То есть, они и раньше были знакомы!!!

— Так значит Сергееву возможно не деньги были нужны, — догадалась Татьяна, — они сводили какие-то старые счеты. А как вам удалось так быстро все это раскопать? Судебная информация обычно закрыта.

— Недаром меня называют проницательным, — не без гордости ответил Стручок, — я могу проникнуть куда угодно. И мало того я готов свидетельствовать в суде обо всем, что я видел, но услуга за услугу, как говорится.

— Что еще вы хотите? – спросила Татьяна.

— Эксклюзивное интервью сразу после того как все это закончится и справедливость восторжествует, — пояснил Стручок.

— На это я могу согласиться, — сказала Татьяна.

— Если я вам понадоблюсь – звоните на этот номер, я всегда готов вам помочь, — продолжал рассыпаться в любезностях журналист, — и от своих слов не откажусь!

— Ага, — сказала Татьяна и отключила телефон.

Но её мобильный тут же зазвонил вновь. Номер был местный Вольфрамовский, Татьяна взяла трубку и услышала голос Катерины:

— Танюшка, твой отец Крабецкий Алексей Никитович в данный момент находится у меня в квартире…

Глава 22.

Краб что было силы выкручивал ручку газа, но его снегоход явно умирал, не выжимая скорости даже на гладкой поверхности льда замерзшего озера. Преследователи поравнялись с Крабом слева и тот боец, что сидел сзади, нацелил в него ствол автомата.

— Всё, чувачок, отъездился! – с ядовитой ухмылкой сказал автоматчик. – Останавливай снегоход или башку снесу!

Краб резко сбросил газ, быстро нажал на тормоз, взмахнул своей левой рукой и цепью, словно лассо, обмотал шею автоматчика. Снегоход Краба замер, а снегоход его преследователей все еще мчался вперед. Краб сдернул автоматчика с сидения, его как будто сдуло, а водитель еще не сообразив что произошло, мчался вперед. Краб спрыгнул со снегохода и с размаху несколько раз ударил придушенного автоматчика кулаком в лицо. Тот дернул головой под ударами и глаза его закатились. Краб захватил автомат и передернул затвор. Он не собирался убивать бойца Синицы, ему нужно было уйти самому. Водитель снегохода развернулся, автомата у него не было – был только табельный пистолет. Умирать бойцу не хотелось – одно дело гнаться за безоружным беглецом, а другое – подставлять свою задницу под пули автомата. Он развернул свой снегоход и дав большого круга, помчался обратно, разумно решив, что пусть-ка за этим «Рембо» лучше охотится вертолет. Краб вскочил на сидение снегохода и дал газу, помчавшись в сторону леса на север. Его снегоход, словно одухотворенный безусловной победой, словно боевой конь, с новыми силами помчался вперед, перестав кашлять и чихать. Темнота тем временем все больше сгущалась, накрывая спасительной мглой Краба. Он тоже ждал, что вертолет кинется за ним в погоню, но этого не произошло. Краб сделал привал, укрывшись в лесу, нашел большой валун, достал из-под сидения снегохода инструменты и сбил сначала цепь, а потом и «браслет» со своей левой руки. Освободившись, он снова завел снегоход и поехал в сторону города, огни которого уже освещали впереди низкое северное небо.

Вскоре Краб выбрался к окраине Вольфрамска, заглушил мотор снегохода, зарыл автомат неподалеку от брошенного снегохода под еловыми ветками и снегом, а потом пешком отправился в сторону темнеющих силуэтов домов, где в окнах горел свет и люди после трудового дня пили горячий чай, сидя или лежа на диване перед телевизором, закусывали бутербродами или даже набивали животы полноценным ужином. Краб был ужасно голоден, кроме того в его изодранной дубленке ему было крайне холодно, нужно было попытаться срочно поменять гардеробчик.

Ступая по глубокому снегу, он наконец вышел к дороге, которая шла по окраине города Вольфрамска и первое заведение, которое попалось ему на глаза, носило название «Пивной бар «Бориска», названный, вероятно, в честь владельца заведения. Неоновая вывеска над входом возле которого стояло одинокое такси, мерцала, но не по задумке дизайнера, а по причине износа. Около угла дома недалеко от входа толпились посетители бара, очевидно в самом баре туалет был не предусмотрен. Краб подошел к двум стоящим к лесу задом к углу передом мужикам, которые находились в сильном подпитии, пошатывались и икали, и встал третьим возле угла. Одежка на них была ничего себе, поэтому Краб сначала поздоровался:

— Здорово, мужики!

— Здоровей видали, — выдали оба одновременно, покосившись на Краба, который выглядел, как лесовик, упавший с дерева.

— Дубленку собаки подрали, — объяснил Краб, не вдаваясь в подробности, — нужна куртка, штаны и шапка и штаны, плачу триста баксов за все сразу же здесь и сейчас на месте.

Сказав это он заправился, а потом сразу же достал из кармана три стодолларовые купюры, извлеченные заранее из портмоне Тофика. Доллары запульсировали в его руках синим цветом от мерцающей вывески бара и казалось, что президент на купюрах лукаво подмигивает и хитро улыбается. Поддатые мужики почувствовали, что сделка, которую им предложил лесовик, выгодная и один из них сразу же снял свой китайский пуховик, в котором весь «пух» свалился вниз и торчал из куртки наглыми перьями, делая вид её непрезентабельным. Краб подумал о том, что эта куртка хотя бы не изодрана в клочки и не окровавлена, как его дубленка. Штаны, которые снял с себя «писающий мальчик» тоже были из разряда «Прощай, молодость!», но Крабу привередничать не приходилось он же не в бутике одевался. А эта одежда делала его похожим на рядового жителя Вольфрамска. Свою собачью шапку, венчающую лысую голову, мужик продавать отказался, пришлось Крабу довольствоваться «петушком», который ему продал второй мужик.

— Бери-бери, — сказал ему продавец, — хорошая шапка, теща моя вязала, сука, что б ей падле глаз себе спицей выколоть, чтоб не подглядывала в замочную скважину…

Краб натянул на голову «петушок» с любовно вывязанным на нём для дорогого зятя надписью по-русски «Адидас» и натянул её на самые брови. Штаны переодели прямо сразу за углом. Свои старые шмотки Краб выбросил в канаву, переложив свой паспорт из дубленки в куртку. Мужик оставшийся в свитере и кальсонах забрал деньги и вместе со своим другом трусцой побежал из-за угла к машине такси. Они собирались съездить одеться заново как положено и потом двинуть в ресторан гостиницы, погулять по-человечески.

Краб же отправился прямиком в пивбар. Денежные запасы у него еще остались неплохие – портмоне покойного Тофика было пухлым, а Краб был голодным, как те волки, что его подрали и готов был сам сейчас сожрать кого угодно. Заведение «Бориска» оказалось обычным вонючим гадюшником, где собирались в основном одни мужики выпить кружечку разливного пива после работы стоя перед высокими столиками. В помещении стоял шум и гам, сигаретный дым висел коромыслом, а дородная сильно накрашенная барменша за стойкой грубым басом покрикивала на пьяных мужиков, не стесняясь в выражениях. Только девочка-официантка не вписывалась во весь этот бедлам. Тоненькая, как тростиночка, она испуганно посматривала на пьяных мужиков, которые не стесняясь крыли матом всех и вся и норовили залезть ей под юбку. Краб заметил, что сзади девушка очень похожа на его Татьяну – такие же рыжие волосы и даже в походке было что-то общее.

— Катюха, бля, скоко я тебя буду ждать? – крикнул жирный парень с красной рожей в спортивном костюме, сидящий за столиком в углу вместе с компанией из четырех человек мужиков лет тридцати. – Неси быстро пива братве, я тебе сказал!

Сидячих столиков в заведении было всего два и один из них занимала эта шумная компания с хулиганскими мордами, а второй столик — еще одна компания мужиков постарше – очевидно завсегдатаев заведения. Остальные посетители бара «Бориска» довольствовались стоячими столиками и Краб пристроился к одному из них, где было свободное место. Столик был загажен очистками рыбы и пивными лужами, но это заведение и не было баром отеля «Роял Зенит», так что требовать от персонала чистоты и быстрого обслуживания было бы по крайней мере наивно. Крабу очень хотелось заморить червячка, поэтому ему было без разницы где отужинать.

— Колян, бля, ты где так долго? – пьяно обратился к Крабу сосед по столу, но потом расширил свои залитые пивом с водкой глаза, покосился на надпись «Адидас» и спросил с наездом. – Ты не Колян, бля, где Колян? Ты почему его шапку надел, которую ему теща вязала? Ты что, козел, у Коляна шапку отобрал? Да я тебе сейчас за Коляна глаз выдеру!!!

Он сжал свои кулаки и сурово двинулся на Краба. Остальные за столиком тоже насупились. Краб понял, что случайно пристроился за столик, где до него стояли те самые мужики, которые отливали на угол и с которыми он совершил сделку по продаже одежды. Нужно было как-то выкручиваться из непредвиденной ситуации и Краб спросил миролюбиво:

— Да вы че, мужики, в натуре? Я что на вора похож? У меня жена родила сегодня сына, мне Колян по этому поводу свою шапку и подарил. Всё равно, говорит, теща вязала, а теща у него змея, так вот он мне её шапку и подарил. А я ему дал сотню, чтобы он выпил за здоровье моего сына. И он с другом своим взял такси и уехал куда-то. Да чего в натуре? Я сегодня праздную, угощаю всех, бухнем по-взрослому за наследника моего что ли? Кто что будет пить, есть? Заказывайте что хотите…

Мужики успокоились – куртку второго мужика, друга Коляна они к счастью, увлеченные дармовой выпивкой, не узнали, а то пришлось бы выходить из положения, говорить, что куртку ему тоже подарили в честь рождения наследника, а это уже выглядело бы не слишком правдоподобно. Краб поступил психологически верно – объясняя ситуацию, он сразу же вытащил из кармана тысячерублевую купюру и стал махать ей перед носом у своих соседей по столику, гипнотизируя их магической силой присутствия денег, которые можно было растратить. За столиком, куда пристроился Краб, было всего трое поддатых мужиков, они увидели халяву, сразу же забыли о пропавшем Коляне и стали пожимать Крабу руку, поздравляя с новорожденным и предлагая немедленно «обмыть» ручки-ножки сына в крепком «ерше». Краб повернулся, чтобы подозвать официантку и увидел, что ее схватил за руку красномордый детина в спортивном костюме и пытается усадить к себе на колени под смех «братвы».

Девушка вырывалась как могла, но громилу и его компанию её сопротивление только подзадоривало, он схватил своей рукой-лопатой девушку за бедра, насильно усадил к себе на колени и стал лапать за грудь.

— Пусти меня, гад, я на работе, — отпихивала его руки официантка, пытаясь вырваться, но красномордый держал её крепко.

— Можно вас на минуточку, — громко обратился к девушке Краб, — я хочу сделать заказ…

— Отпусти, хамло, мне работать нужно, — вырвалась наконец от детины официантка, одернула юбку и направилась к столику Краба под недовольный рёв «братвы».

— Ты, Адидас, ты чего в натуре не видишь, что телка занята? — окликнул Краба красномордый, назвав его по надписи на шапке. — Ты кто такой вообще здесь?

Братва красномордого стала успокаивать, наливая ему в кружку пива с водкой и он отвлекся от выяснения отношений. Девушка подошла к Крабу и не глядя ему в лицо спросила чего он хочет заказать. Краб заказал себе горячее – отбивные с картошкой, новым своим «друзьям» за столиком бутылку водки и четыре кружки пива, три порции вареных креветок, нарезки семги, лосося и так – всякой закуски на её вкус. Девушка с любопытством скользнула глазами по лицу Краба – барменша уже сказала ей, что здесь больше чем на сто рублей никто не заказывает, а вот оно – в первый день работы и такой крупный заказ. Для ресторана, где она еще вчера работала, это была конечно, мелочь, но вот в баре «Бориска» — такой заказ редкость – горячее в баре «Бориска» обычно вообще никто не ест.

Катерине лицо мужика в вязаной шапочке с русской надписью «Адидас» показалось знакомым, но она не могла вспомнить где она его видела, да и Вольфрамск не такой уж большой город – раз в жизни да с каждым жителем встретишься на улице. Приняв заказ официантка ушла и уже через минуту вернулась с пивом и открытой бутылкой водки.

Краб напиваться не хотел, а вот своих новых друзей угощал щедро – наливал им водки с пивом в грязные пивные кружки. Красномордый бугай из-за сидячего столика злобно поглядывал на Краба и почесывал свой здоровенный кулак. Ему наверное, хотелось развлечься, а другого способа развлекаться как только напиться и набить кому-нибудь морду придумать из-за своего скудоумия он не мог. Краб в драку ввязываться не хотел, ему нужно было перекусить и поговорить с местными аборигенами, провести предварительную разведку, а лучшего места для таких переговоров, чем пивной бар и придумать было нельзя. Краб уже узнал от тех мужиков, у кого купил одежду, что в городе есть гостиница с рестораном – наверняка Татьяна живет там, но стопроцентно утверждать это он не мог пока. И напролом идти в гостиницу было опасно – как-никак он уже непроизвольно вступил в конфликт с властью Вольфрамска, нужно было быть осторожным в поисках дочери, чтобы самому не попасть за решетку.

Официантка Катерина принесла на подносе к столику красномордого целый поднос кружек пива, стала выставлять их на стол и, естественно, согнулась. Красномордый схватил её за ягодицы, сильно сжал и загоготал, довольный собой. Девушка выпрямилась, поставила поднос на стол и с размаху влепила хаму звонкую пощечину. Тот побагровел еще больше, схватился за щеку, потом вскочил с места и вцепился девушке в руку выше локтя.

— Ты чё, курица, творишь? – заорал он на перепуганную Катю. – Ты чего тут из себя целку строишь? Да я тебя сейчас по стенке размажу, а потом поедешь ко мне на хату и как миленькая будешь делать мне ми…

Закончить фразу он не успел, потому что кто-то сзади похлопал его по плечу. Крабу не нужно было «светиться» в этом городе никоим образом, тем более ввязываться в конфликты. Он это знал, но тем не менее — девушка сильно напоминала ему его дочь Татьяну. И он только на минуту представил, что его дочь, например, не стала певицей, а вынуждена работать официанткой в баре, а вот такие безмозглые уроды лапали бы её почем зря и оскорбляли бы вот так. Если у девушки Кати нет такого отца, который бы мог постоять за неё, то почему бы ему не взять на себя эти обязанности?

— Отпусти девчонку, — тихо сказал он красномордому.

— Ты, чего, Адидас, ты в натуре что ли ухи ел? – сказал красномордый, дергая головой, как кочет на насесте. – Тебе чего, мазурик, зубы сильно жмут?

Он оттолкнул Катю, она едва устояла на месте, а сам схватил Краба за грудки. Его компания с удовольствием приготовилась наблюдать за тем как сейчас их заводила начнёт катать мужичонку в китайском пуховике по полу и вытирать его мордой грязные столы. Но произошло не так как они предполагали, а совсем наоборот – красномордый только-то и успел сделать, что грубо схватить Краба за грудки, а дальше для него лично был показан «иллюзион» космической скорости, помноженной на точность и силу удара. Красномордый так и продолжал держать Краба за грудки, но отчего-то не мог ни дышать, ни видеть, ни слышать. Интерьер бара поплыл у него перед глазами и он стал заваливаться на бок.

Один из корешей красномордого – парень в тельняшке десантника, которая выглядывала из расстегнутого ворота рубашки, вскочил с места, схватив в руки пустую кружку, как оружие, но Краб коротким тычком кулака в солнечное сплетение остановил его, тот согнулся и рухнул на колени, разбив о пол кружку. Краб отцепил руки красномордого от своей куртки и тот завалился на грязный и заплеванный окурками пол. Остальные «братки» из компании красномордого сначала дернулись, но увидев как два их друга один за другим повалились на пол, предпочли сидеть за столом не шевелясь и не решаясь вступать в драку. Красномордый считался у них в баре непревзойденным мастером боевых искусств и даже носил со штанами черный пояс, но был обездвижен за пару секунд. А уж им, более искушенным в боях без правил и вовсе не хотелось получать за просто так по морде. Куда легче потом будет сорвать злость на ком-нибудь другом, местном и похилее этого «Адидаса». В баре повисла мертвая тишина.

— Ну что, кто еще хочет комиссарского тела? – гордо произнесла из-за спины Краба Катерина.

Никто больше не хотел. Краб было решил вернуться за столик, но тут Катерина положила ему руки на плечо, приподнялась на носочки и шепнула в самое ухо:

– Я вас наконец-то узнала, вы отец Татьяны…

Краба кольнуло, как иголкой. Откуда эта девочка может знать, кто он такой. Может быть, его портретами уже весь город обклеен?

— Подождите меня здесь, я сейчас вернусь, — сказала Катерина.

Через минуту она выскочила из подсобки одетая в куртку и сапоги, схватила Краба за руку и потащила на улицу. Барменша окликнула её, пригрозила увольнением, если она не вернётся, но Катерина показала ей назад оттопыренный средний палец руки и покинула бар. Когда они оказались на улице, она потащила его к такси, которое уже отвезло парочку разбогатевших на триста долларов мужиков по назначению, и вернулось к точке отстоя.

— Откуда ты меня знаешь? – спросил Краб.

— Долгая история, — ответила Катерина, — я вам её расскажу дома!

— Тебя же могут уволить за то, что ты самовольно ушла с работы, — сказал Краб.

— Наплевать мне на эту работу, не работа и была грязное быдло обслуживать, — ответила Катерина, повернувшись к нему, — а вы правда с Татьяной похожи. Она мне вашу фотографию в форме на сотовом телефоне показывала. А у меня хорошая зрительная память, я вас запомнила.

— А я уж было подумал, что ты меня видела на стенде «Их ищет милиция», — сказал Краб, — а каким образом ты с Татьяной познакомилась?

— Поехали уже отсюда, — вместо ответа предложила Катя, — сейчас наши местные тробоганы оклемаются, выскочат всей толпой, не отмахнётесь!

Она затащила Краба в такси и назвала водителю адрес. Краб решил не дергаться, раз уж пошло такое дело, значит, ему повезло, значит он на верном пути.

Катерина привезла Краба прямиком к себе домой в ту самую квартиру, где была и Татьяна. По дороге она молчала, Краб пытался с ней заговорить, но она приложила палец к губам и кивнула на водителя, мол, потом все расскажу. Когда они переступили порог, Катерина сразу же пошла на кухню и стала на скорую руку варить пельмени, которые вытащила из холодильника — ведь Крабу так и не удалось ничего поесть в баре «Бориска». А параллельно начала рассказывать о том как она первый раз принесла Татьяне в номер ужин, как они разговорились, как потом Татьяна переоделась в её форму официантки и они убежали из гостиницы, а потом попали под горячую руку капитана Кожедуба и выпрыгивали, спасаясь от него, в окно. И далее — все до той самой временной точки, когда Краб сегодня зашел в бар «Бориска», куда Катерину сослали за то, что она пыталась помочь Татьяне доказать свою непричастность к убийству продюсера Офиногенова.

— А самое главное, что я хотела вам рассказать, — торопливо произнесла Катерина, помешивая пельмени в кастрюльке шумовкой, — капитана Кожедуба вчера убили и в его убийстве обвиняют вас. Ваши часы нашли зажатыми в кулаке у трупа.

— А тебе-то это откуда может быть известно? – с удивлением посмотрел на Катерину Краб.

Ему определенно нравилась эта девушка, она была красивой, открытой и доброй. Да, и вообще много ли женщин Краб видел, сидя в своём гарнизоне? Общаться приходилось в основном с мужчинами, да с мужеподобными контрактницами. А уж когда Краб добирался до женского тела, он и сам уже позабыл. Да, Катерина ему нравилась, но уж слишком молода она была, совсем, как Татьяна. Потому Краб старался гнать от себя сексуальные мысли, но они упрямо лезли в его голову.

— Это моё основное свойство – все новости в городе я узнаю первой, — ответила на его вопрос Катя, — они сами ко мне стекаются и липнут, я никаких усилий для этого не прелагаю. А эту новость мне рассказала моя подружка официантка, которая работает сейчас вместо меня мою смену в ресторане. Я её попросила мне помочь, послушать, что начальство говорит об убийстве Офиногенова и вообще. Вот она и подслушала разговор нашего генерального директора Сергеева с каким-то приезжим полковником из Москвы.

— Выходит, что мои часы были у убитого капитана Кожедуба в руке? – в задумчивости переспросил Краб, в подробностях вспоминая прошедший день.

— Да, — ответила Татьяна, — по крайней мере, как мне сказала подружка, Сергеев сам об этом говорил тому самому полковнику…

Краб догадался и сделать это было нетрудно, что его хотят подставить – навесить на него убийство, которого он не совершал, ведь он этого капитана Кожедуба даже в глаза не видел. Но ведь и подложил часы ему в руку тот, кто забрал их у убитого Тофика. А у Тофика, само собой, его «Командирские» часы с именной гравировкой забрали при налете на поселок старателей. И забрать их мог только военачальник «карателей» — майор Синица. А зачем майору тому же Синице нужна смерть Кожедуба? По всему он мелкая сошка – исполнитель чужих приказов. Не иначе Синица действовал по чьей-то указке. По чьей? И зачем им нужно было чтобы Кожедуб был мертв? Не иначе, чтобы что-то скрыть? Но что именно хотят скрыть убийцы Кожедуба, до каких фактов докопался капитан, что его велено было убрать с дороги? Со всем этим Крабу предстояло разобраться самолично.

— Татьяну посадили под стражу, — продолжала рассказывать Катерина, — в гостинице возле её номера теперь стоят два милиционера и её никуда не выпускают, и никого к ней не впускают. Похоже, что на неё теперь серьёзно хотят повесить убийство Офиногенова, но она ведь не убивала, я точно знаю. Я была вчера в больнице у Миши Светлова, он пришёл в себя и мне сказал, что он тоже оговорил Татьяну, когда висел над пропастью, потому что боялся, что Кожедуб его руку отпустит. Врачи мне сказали, что кризис прошёл и теперь он точно выживет…

— Миша – это тот самый монтировщик, который был на сцене во время убийства? – спросил Краб, припоминая рассказ Кати обо всем случившемся в городе Вольфрамске, пока он сюда добирался.

Катерина молча кивнула, повернулась, поставила перед ним тарелку с пельменями, положила в неё сметаны, а потом достала из холодильника бутылку крепкого вина, а из серванта в комнате два бокала. Краб от голода уже чуть ли не выл, поэтому взял со стола вилку и с жадностью набросился на еду, не дожидаясь вина. Но она положила перед ним штопор, подвинула бутылку и предложила:

— А давайте мы с вами выпьем за знакомство.

— За знакомство обычно пьют на брудершафт, — решил сострить Краб, откупоривая бутыль.

— А я не против, — неожиданно согласилась Катерина.

Краб разлил вино по бокалам, они чокнулись, выпили до дна, Катерина первой приблизила свои губы и поцеловала его. Потом села за стол и, крутя бокал в руках, сказала:

— А вы в жизни выглядите симпатичнее, чем на фотографии. В вас какая-то мужская сила чувствуется, с вами не страшно.

Краб и не знал что ей на это сказать. Мало того, что его самого тянуло к этой девчонке, так и она еще делала ему комплименты. Поэтому он сосредоточился на пельменях в сметане. Но они быстро закончились. Катерина предложила выпить еще по бокалу вина, стала рассказывать, что учиться в институте, работает, Краб слушал внимательно. Ему было легко с ней говорить – Катя была в меру начитана, в меру умна, но не заучка, а довольно простая девочка, а ей было легко с ним в разговоре – почти не чувствовалась возрастная разница.

— Ой, — воскликнула Катя, — я совсем забыла, нам же нужно позвонить Татьяне, сказать, что вы у меня!

Она схватила телефон и набрала номер Тани. Сначала поговорила сама, потом передала трубку отцу. Татьяна сказала им обоим сидеть дома, пообещала, что найдет способ выбраться из гостиницы.

— Будем ждать Татьяну, — сказала Катерина, разливая остатки вина по бокалам, — не спать и смотреть в окно. Она шустрая, она выберется.

Краб заметил, что девчонка уже слегка пьяна. Да и у него от выпитого в голове зашумело. Катерина выглянула в окно, посмотрела на улицу возле подъезда, а он не мог оторвать взгляда от её ладной фигурки – тонкой талии и крепкой округлой попки, обтянутой домашними джинсами. Вот уж правда – нет искушения и не думаешь о том, что в мире есть красивые женщины, сидишь в гарнизоне, вокруг сопки, снег, несексуальные морпехи строем ходят и бродят жены товарищей офицеров, на которых Краб и вовсе не заглядывался. А тут вот неожиданно попал в гости к Афродите, Венере Милоской и не может справится со своим неожиданно воспрянувшем либидо.

— А вы научите меня приёмам, чтобы я как Татьяна могла драться? – спросила Катерина, поворачиваясь от окна. – Ну хоть одному, чтобы если меня, например, в подъезде маньяк сзади схватил, что мне делать тогда?

— Ну, ладно, давай покажу, — согласился Краб, — допустим я маньяк и обхватил тебя сзади за шею правой рукой.

Краб обхватил её за шею правой рукой, прижал к себе и в самом деле почувствовал себя маньяком, потому что его охватило настоящее вожделение. А Катерина и не сопротивлялась.

— Ты должна, гм, чуть отвести бедро в левую сторону, — продолжил урок Краб, подтолкнул пальцами её бедро, — занести вперед руку и ударить меня в солнечное сплетение. Бей!

Катерина стукнула еле-еле. Краб сказал, что она с такими ударами никогда не вырвется от маньяка, нужно бить сильнее.

— А если мне приятно, когда меня маньяк вот так обнимает? — спросила Катерина.

— Ну тогда нужно расслабиться и попытаться получить удовольствие, — посоветовал Краб.

Тогда она повернулась, прижалась к нему закрыла глаза, вытянула губы и поцеловала его. И уж тут и Краб не смог отступить. В конце концов он монахом не был, обет воздержания не давал. Он подхватил девушку на руки и понёс в комнату.

Глава 23.

Генеральный директор ОАО «Сибцветмет» Фёдор Аркадьевич Сергеев сразу же после того как поучаствовал в карательном рейде на поселок старателей, вернулся в Вольфрамск на вертолете вместе с майором Синицей и, отпустив водителя своего джипа, сам сел за его руль, а потом отправился на встречу с капитаном Кожедубом. Он ведь накануне во время празднования юбилея «Сибцветмета» на стадионе обязал сыщика представить к завтрашнему вечеру ладно скроенное дело об убийстве господина Офиногенова, а за неисполнение своих приказов в срок он строго наказывал. Вообще-то Кожедуб должен был принести уголовное дело к нему на стол в кабинет, но сыщик позвонил и сказал, что лучше бы им встретиться тет-а-тет, наедине, подальше от посторонних глаз, поэтому предложил подъехать на заброшенный цех за городом. На вопрос Сергеева о том, что случилось, Кожедуб отмолчался, только сказал, что в деле открылись новые неожиданные факты. Фёдор Аркадьевич, не смотря на то, что уже была половина одиннадцатого вечера, сел за руль джипа и отправился за город. Он привык работать допоздна, частенько в его кабинете свет горел и в полночь, и далеко за полночь. На сон деятельному Сергееву хватало и четырех часов.

Кожедуб ждал его возле старого плавильного цеха, который Сергеев все мечтал перестроить, чтобы не стояли на окраине города эти мрачные развалины, возведенные еще в начале прошлого века и не портили общий вид города. Но экономисты предприятия подсчитали невыгодность сего мероприятия – легче было построить новый цех, чем перестраивать старый. На том затея Сергеева и завяла.

Кожедуб из своей «Волги» моргнул фарами, вылез из машины и пошел навстречу едущему Сергееву. Тот остановил джип и подождал пока Кожедуб сядет в машину. Пожал сыщику руку, откинулся поудобнее на сидении, повернувшись к капитану и приготовившись слушать. Подмышкой у Кожедуба находилась кожаная папка, он открыл её, посмотрел на исписанные листочки, потом поднял глаза на Сергеева и тот заметил как в его зрачках мелькнула тревога и даже какая-то недоброжелательность.

— Ну что там у тебя? – нетерпеливо проговорил Фёдор Аркадьевич. – Давай уже докладывай, а-то я только что с операции. Летал с майором Синицей по поводу поселка старателей, искали там наркокурьера, которому удалось прорваться в город.

— И что – нашли? – поинтересовался Кожедуб.

— Потом об этом расскажу, ты мне давай по делу убийства Офиногенова докладывай, не тяни кота за хвост, — поторопил капитана Сергеев, — что нарыл докладывай, по глазам вижу, что опять хочешь на Татьяну вешать убийство Офиногенова.

— Не совсем, — помотал головой Кожедуб, — Татьяна как раз оказалась в стороне. Но вперед забегать не буду, начну по порядку. На раме окна в гримерке были найдены отпечатки свежие пальцев Татьяны, это вы знаете. А вот на ручке рамы окна с внутренней стороны мной были обнаружены были ваши «пальчики», Фёдор Аркадьевич.

— Что? – буркнул от неожиданности Сергеев. – Что ты городишь, откуда там могут быть мои пальчики? Да и вообще, как ты можешь определить мои пальчики это или нет, если я никогда никаких отпечатков в милиции не сдавал.

— А я вчера после вашего выступления на стадионе взял на время микрофон и снял отпечатки, — сказал Кожедуб, — а потом сверил. И они чудным образом совпали с теми, что были на внутренней части ручки окна рамы. Получается, что Татьяна только лишь закрывала раму, а открывали окно вы, Фёдор Аркадьевич.

— Бред какой-то, — возмутился Кожедуб, — ты вообще понимаешь что ты городишь здесь? Какие отпечатки? Хотя, может быть, когда я и открывал эту раму накануне, надо вспомнить. А может ты чего перепутал спьяну?

— Я не пью на работе, — резко ответил Кожедуб, — и в продолжение этой истории я вам скажу, что у меня есть свидетели, которые показали, что вы, Фёдор Аркадьевич, положили деньги на сцене в сундучок и закрыли его на ключ. Это видел один человек, а второй подтвердил, что сундучок сначала был пустой, а потом стал тяжелый.

— Какой еще сундучок, что ты городишь? – нахмурился Сергеев. – Не помню я никакого сундучка.

— А тот самый, что вы должны были вручить победителю производственного соревнования на звание лучшего бригадира смены, а не вручили, — напомнил Кожедуб, — а приказали Рыбаковскому сундучок отнести к себе в кабинет.

— Ну и что, что такого? – еще больше рассердился Сергеев. — Ты что, я не пойму, ты меня что ли хочешь обвинить в убийстве этого самого продюсера Офиногенова? Меня, генерального директора комбината «Сибцветмет»? Да ты вообще понимаешь на кого ты пасть свою раскрыл и тявкаешь?

— Это не я обвиняю, вас, Фёдор Аркадьевич, — спокойно ответил Кожедуб, — а факты. Факты – упрямая вещь и против них не попрешь! И вот как вы объясните мне, что на внутренней ручке рамы окна ваши отпечатки и то, что деньги убитого оказались в ваших руках?

— Да ничего я объяснять тебе не буду! – рассердился Сергеев. – Ишь ты мне тут, генеральный прокурор выискался!

— Зря вы злитесь, Фёдор Аркадьевич, — сказал Кожедуб, — я помочь вам хочу, я на добро приучен добром платить. Вы меня человеком сделали, неужели вы думаете, что я вам на ваше добро злом отплачу. Я думаю мы с вами сможем же договориться, чтобы как-то из этого дела выкрутиться. Просто если вдруг московские сыскари за это дело возьмутся, они до правды докопаются и тогда ваше честное имя будет замарано. А зачем нам сор из избы выносить? Незачем.

Лицо Сергеева просветлело и даже нахмуренные брови поднялись немного вверх. А кулаки, которые он уже сжал от злости, снова превратились в ладони, лежащие на коленках.

— А я уж было подумал грешным делом, что ты совсем сбрендил, — медленно произнёс успокоенный последней фразой Кожедуба Фёдор Аркадьевич, — захотел засадить в тюрьму своего благодетеля. Стал покусывать руку, которая тебя кормит.

— Нет, — помотал головой Кожедуб, — я хочу помочь вам возникшую проблему решить без лишнего шума и пыли. Положим, совпадение отпечатков мы с вами утаим, но есть же еще и свидетели. Я вчера был у Светлова в больнице. Он пришел в себя и сказал, что вспомнил, что когда вы вернулись из гримерки у вас ботинки были в крови. С этим что делать? Как будем выкручиваться?

— Не ссы, капитан, будущий подполковник, выкрутимся, – сказал Сергеев. – Этот Офиногенов сам напросился на нож, а я ведь даже его не узнал его поначалу. А он, падла, сразу меня признал и стал шантажировать. Пригрозил, что расскажет о том, что случилось тридцать лет назад, если я ему не заплачу полмиллиона евро.

— А что такого страшного случилось тридцать лет назад? – поинтересовался Кожедуб.

Федор Аркадьевич Сергеев ответил не сразу. Он постучал большими пальцами рук по рулю, на который опирался, глядя вперед в темноту ночи сквозь лобовое стекло, которое засыпал медленный снег, потом глянул на Кожедуба, раздумывая рассказывать ему или же не рассказывать самой большой тайны своей жизни. Но все-таки решился, очевидно подумав о том, что без помощи Кожедуба ему из сложившейся ситуации не выпутаться, а чтобы капитан мог ему помочь, он должен был знать все.

— Я человека убил, — ответил Сергеев, — случайно убил, после танцев, еще когда учился в горном институте. Он сам нарвался на драку. Здоровый такой был бугай у нас в институте, армянин Корбасян, учился на старшем курсе, а я тогда был первокурсником. Танцы как раз в клубе нашего института были. Я только подошел и стоял на улице, а он вышел пьяный покурить и привязался ко мне, мол, пошли драться. Мы с ним зашли за клуб, я боялся очень этой драки, поэтому сразу врезал ему первым и попал здорово, я же занимался боксом. А он ударился о какой-то крюк в стене виском и сразу же концы отдал. Я стою – не знаю что делать, чувствую сзади взгляд, поворачиваюсь, а там это Офиногенов стоит. Он у нас работал завклубом. И Офиногенов мне говорит, мол, готовь деньги, парень или я тебя сдам ментам. Три тысячи рублей он запросил – половину «Жигулей» по тем временам. У меня столько не было, но я пообещал отдать. И мы сговорились с Офиногеновым, что как будто бы мы с ним вышли на улицу из клуба и увидели как какой-то мужик его ударил. Даже описание его придумали – рыжий, высокий, нос крючком и что-то еще там. Короче вызвали мы ментов, они приехали, нас потягали еще пару недель в милицию, да и отпустили, свидетелей-то других не было. Еще и оказалось, что Корбасян на «плешке» приторговывал джинсами, многих людей «кидал», поэтому желающих проломить ему башку было предостаточно. Убийцу не нашли, дело и закрыли. А я деньги у знакомых по всей Москве занимал, родителям наврал что-то, они мне прислали тысячу. Короче, влез в долги, но три тысячи Офиногенову отдал. На том и расстались – он из клуба уволился и больше я его тридцать лет не видел. А вот вдруг этот Офиногенов приезжает с Татьяной и Алмазом в Вольфрамск, продюсером стал и меня, гад, сразу узнал. Нагло заявился в кабинет и говорит, мол, давай деньги – пол-лимона евро, а то сядешь в тюрьму. Сука, мало ему было тех трёх тысяч! Я ему напомнил, что расплатился с ним сполна, а он говорит мне – а кто ты был тогда — студентишка нищий, а теперь вот – владелец комбината, теперь и такса другая. А я было дело узнавал лет двадцать назад, что срок давности за убийство в России составляет десять лет, а потом уголовное дело прекращается, поэтому сказал ему об этом и выгнал на хрен вон.

— По статье сорок восемь старого Уголовного кодекса течение давности приостанавливается, если лицо, совершившее преступление, скроется от следствия или суда, — показал свои познания в юриспруденции Кожедуб, — так что дело может быть возобновлено.

— Я этого не знал, — сказал Сергеев, — и Офиногенов, наверное, тоже не знал. Поэтому когда я пришел в гримерку расплачиваться за выступление Алмаза и Татьяны, Офиногенов мне пригрозил, что пользуясь своими связями, пустит в прессу информацию о том, что я человека убил и раздует из этого дела скандал. А я ведь и в президенты мечу, понимаешь, Кожедуб. Хочу быть президентом России, понял? А в будущем году хочу начать бороться за губернаторское кресло. Поэтому, если бы дело об убийстве Корбасяна бы всплыло, прокуроры стали бы с этим разбираться – сколько дерьма бы вылилось на мою голову, представляешь? А теперь ты мне еще сказал, что меня могли бы и посадить. И куда бы я пошел с такой биографией?

— И продюсера тоже могли бы посадить за дачу ложных показаний, — сказал Кожедуб.

— Ну, ни я, ни Офиногенов, мы же не юристы, — махнул рукой Сергеев, — он-то, наверное, садиться в зону не собирался. Он мне в гримерке пригрозил, оскорблял меня всячески, вел себя вызывающе, а я к такому обращению не привык, меня просто затрясло от злости. А потом Офиногенов сказал, что утопит меня в любом случае, если денег завтра же не получит и нож этот, проклятый, под руку подвернулся, который рядом с ним лежал. Не сдержался я, схватил нож и в спину продюсеру воткнул. Вот сейчас вспоминаю, словно в тумане все было, как будто во сне и не со мной. Как это у вас называется – состояние аффекта? Вот как помутнение какое-то было. Но как увидел, что Офиногенов замертво на пол валится, быстро в себя пришел, деньги по карманам распихал. А одну пачку под тумбочку закинул, чтобы на того, кто её найдет подумали. И раму открыл, чтобы подумали, что убийца деньги передал сообщнику. И вышел из гримерки как ни в чем не бывало. Потом вернулся на сцену – меня как током ударило – отпечатки мои на ноже остались! Но Татьяна уже туда пошла. То ли бог, то ли черт мне помог – не знаю, но она и открытую мной раму заляпала своими отпечатками и на ноже тоже свои оставила. А что у меня правда были ботинки в крови, я не заметил…

— Это следственный прием такой, — объяснил Кожедуб, — ошарашить подозреваемого, сбить с толку. Конечно же, никакой крови на ботинках у вас не было…

— Что-то в жар меня бросило от этого рассказа, как в сауне, — сказал Сергеев, вытирая вспотевший лоб, — да и в машине жарко, пойду я выйду на улицу подышу.

Он повернулся своим массивным телом, чтобы открыть ручку дверцы машины, но неожиданно развернулся и врезал локтем сидящему рядом с ним Кожедубу прямо в нос. Удар был такой массы, что даже ножки подголовника джипа на сидении согнулись, припечатав к ним голову капитана. Но Сергеев на этом не остановился – он схватил Кожедуба за затылок правой рукой, а левой несколько раз ударил в лицо. Кровь из носа Кожедуба хлынула прямо на резиновые коврики пола. Капитан спешно полез за своим пистолетом в кобуру, но Сергеев сверху ударил его ребром правой ладони по шее, пистолет вывалился и упал в кровь, а Кожедуб захрипел и от сильного удара потерял ориентацию в пространстве. Сергеев сунул руку ему за пазуху капитану и вытащил оттуда работающий записывающий диктофон, затем рывком открыл двери джипа и вытолкнул милиционера наружу. Кожедуб вывалился на снег, пытаясь встать хотя бы на четвереньки, но снова свалился, как боксер в глубоком нокауте.

— Сука, я так и знал! – прохрипел Сергеев, тяжело дыша с непривычки заниматься борьбой в автомобиле. – Ты же неисправимый упрямец, Кожедуб, искатель правды. И ты хотел меня провести, вывести на откровенный разговор, а потом под белы ручки и в камерку усадить? Неужели ты думаешь, что я настолько глуп, что купился на твою хреновую актерскую игру?

Сергеев нагнулся, поднял с пола джипа пистолет Кожедуба, снял его с предохранителя, взвел затворную раму, вылез из машины и направился к нему. Капитан растирал лицо снегом пытаясь придти в себя, но кровь лила из его носа фонтаном, а мозги крутило, как на карусели.

— Не потерял я еще своего левого хука, — с гордостью сказал Сергеев, — многих на ринге отправлял им в нокаут, когда рубился в полутяжелом весе. А теперь-то я вообще супертяж, а ты, капитан, не в моей весовой категории, ты был изначально обречен на поражение. И всё-таки ты конченый дурак, капитан, я и не подозревал, что ты такой романтик. А ведь мог бы хотя бы попытаться денег заработать. Ну посадили бы меня – тебе-то какая радость от этого?

— Убийца должен сидеть в тюрьме, какого бы ранга он не был, — сказал Кожедуб, выплюнув на снег выбитый передний зуб.

— Дурак ты, я же случайно Корбасяна убил, — сказал Сергеев, — я его ударил, а убивать не хотел. Откуда я мог знать, что он виском о крюк ударится?

— Это не имеет значения, — упрямо повторил Кожедуб, — за нарушение закона преступник должен отвечать перед судом…

— Всё, заткнись, тупоголовый, оставь эти проповеди для ангелов, которых ты скоро увидишь, — зло посоветовал Сергеев, держа капитана в прицеле его собственного пистолета, — ты не оставляешь мне выбора, как не оставил его Офиногенов.

— Если ты меня убьёшь, тебя найдут и посадят, — сказал Кожедуб.

— Не найдут и не посадят, — уверенно ответил ему Сергеев, — ночью синоптики обещали метель, она занесёт все следы, а в руку тебе я вложу часы капитана третьего ранга морской пехоты Крабецкого А. Н., отца Татьяны, который и без этого в нашем городе и вне его начудил уже очень много. На него спишут твое убийство, а я прикажу майору Синице застрелить Крабецкого при задержании. И все, капитан, концы в воду, а уж с твоими свидетелями я смогу разобраться, они не такие упрямцы, как ты. Как это у вас там говорят – капитан, никогда ты не станешь майором?

— Мразь!!! – сквозь зубы процедил Кожедуб.

И тут же прозвучал выстрел пистолета, который отбросил Кожедуба на снег, грудь его окрасилась кровавым пятном, он упал, раскинув руки в стороны. Сергеев подошел ближе и выстрелил ему в голову.

Краб проснулся от короткого звонка в дверь, открыл глаза и почувствовал, что его правая рука затекла. На ней, как на подушке лежала голова Катерины. Девушка тоже услышала звонок, вскочила, накинула на голое тело халатик и бросилась к двери. Краб глянул на часы – было ровно два часа ночи. Кто мог придти в такое позднее время?

— Это наверное Татьяна! – не поворачиваясь, сказала Катерина Крабу, словно услышав его немой вопрос.

— Не открывай! – только и успел произнести Краб, но опоздал — уже щелкнул замок входной двери, а потом раздался какой-то грохот в коридоре и вскрик Катерины.

Краб схватился за штаны и только успел натянуть их, как в проёме двери появился Шерстяной с револьвером в руках и сразу же наставил оружие на Краба, который сидел с голым торсом на разложенном диване.

— А хорошо ты тут пристроился, — с усмешкой сказал вор в законе, проходя в комнату, — девочка молодая, жрачка домашняя. И как ты все успеваешь, а Краб?

Отец Татьяны не стал отвечать ничего уголовному авторитету, взял со стула рубашку и стал одевать её. В это время помощники Шерстяного затолкали в комнату перепуганную Катю, грубо держа её за руку. Халатик распахнулся, она пыталась его завязать, но одной рукой ей сделать это было трудно. Краб сразу же узнал и того, кто держал Катерину – это был вчерашний красномордый тип из бара «Бориска», но сейчас он был уже вооружен обрезом, ствол которого он не сводил с Краба.

— Отпусти, девчонку, — посоветовал ему отец Татьяны, — ей больно…

— Ты вафлями-то не шевели здесь лишнего, — посоветовал ему Шерстяной, — потому что я сегодня на коне, а ты опять в говне. Не фартовый день у тебя сегодня, Крабило. Будешь много возникать, я попрошу этих пацанов твоей подружке сделать очень больно. Ты понимаешь о чем я говорю?

В комнате из коридора появился и еще один помощник Шерстяного – тот самый парень в десантской тельняшке, которому Краб засветил в солнечное сплетение. Он был одет в длинное черное пальто из-под которого вытащил охотничью двустволку. Оба – и десантник и красномордый горели желанием отомстить Крабу за вчерашнее, да только Шерстяной не велел им пока делать резких движений.

— Вот, Крабецкий, пришлось привлечь местную братву для разборок с тобой, — сказал Шерстяной, присаживаясь в кресло, — ты и им успел вчера насолить, как мне сказали. Через эту твою вчерашнюю драку я на тебя и вышел. А где девочка живет – труда нам выяснить не составило. И что ты за человек, Краб, где ни появишься, там нагадишь?

— Что ты хочешь от меня? – спросил Краб.

— А ты знаешь чего я хочу, — ответил Шерстяной, — деньги за товар, который ты просрал, вернуть хочу…

— Нет проблем, — сказал Краб, — сейчас отлучусь в туалет и принесу тебе много денег на лопате…

— Хы-хы, — усмехнулся Шерстяной, — шутник… хы-хы… Петросян…

И он только едва повернул голову в сторону красномордого, который держал Катерину, тот сильно толкнул её, не отцепляя и ударил головой о стену. Катя вскрикнула, схватилась за голову, халатик распахнулся, обнажив её грудь, бандиты заржали. Краб попытался вскочить с дивана, но два ствола одновременно уставились на него – револьвер, который был в руках Шерстяного и двустволка в руках у «десантника». А обрез Красномордого ткнулся Катерине в бок. Краб сел на место. Не за себя он боялся, а за девушку, которую спасти не успеет. Если бы Краб был бы один, он попытался бы завалить эту троицу и сделать для него профессионала-штурмовика было бы нетрудно, даже если принять во внимание, что трое вооружены, а он с голыми руками. Но рисковать жизнью Катерины он не мог, не имел права.

— У тебя нет денег, я знаю, — продолжил вор в законе, — а у твоей дочурки есть. Ей все равно не надо, потому что она будет в ближайшие шесть лет зону топтать, вот пусть и перепишет на меня свою машину, квартиру и личные сбережения. Ты не переживай, пустые бланки дарственных с подписью и печатью нотариуса у меня с собой, в машине, осталось только их заполнить – так и так, я такая-то такая-то дарю господину такому-то свою квартиру, дачу и сбережения. Заодно и ты узнаешь так ли она сильно своего папочку любит, чтобы тебе, дураку, стоило кидаться ей на подмогу, да самому угодить в дерьмо.

— Я сам тебе отдам деньги, — сказал Краб, — оставь в покое мою дочь и Катерину…

— Хы-хы, — опять гыкнул Шерстяной, — ты нищета голожопая, служака тупорылый, откуда у тебя такие бабки? Ты вообще сечешь что с тобой будет? На тебя повесили уже убийство мента, а это лет десять, как минимум тебе снова придется жопой нары шлифовать. И я тебе точно говорю, что если ты со своей дочкой мне дарственные не заполнишь в зоне ты будешь жить под нарами, а она в первый же день сядет на пику. Я сам лично тебя сдам ментам.

— Это же не по-воровски, — сказал Краб, — авторитету с ментами контачить.

— Понятия стерлись в нынешнее время, — зевая ответил Шерстяной, — раньше вор лично никого не валил, всё пехота делала, а теперь иногда приходится и на мокруху подсесть.

— Да, я знаю, Чернушкина ведь ты… — начал было говорить Краб.

— О, кстати, насчет Жоржика Жоховича, — припомнил, перебив его, Шерстяной, — он же тоже на тебе висит, ты последний вместе со Сквозняком к нему приходил, так что двойное убийство у тебя получается, Крабило. Нет у тебя будущего, нет. И деньги тебе не нужны. Так что выходит – выбор-то у тебя невелик – сдохнуть в страшных мучениях через пару часов или пожить еще какое-то время. Хоть в зоне, но пожить. А там жить можно, ты же знаешь, сам тянул лямку. И если ты не запарафинился где, да не запоганился, да за тебя авторитет замолвит слово, будешь спать на шконке у окна, да масло жрать. А я замолвлю, если свои дарственные получу.

— Пошёл ты! – сквозь зубы процедил ему в ответ Краб.

Скула Шерстяного дрогнула, он щелкнул пальцами, «десантник» шагнул вперед, приставил свою двустволку к голове Краба и скомандовал:

— Руки за спину, сука, пока кочан твой не пошинковал дробью!!!

Краб подчинился, Красномордый толкнул насмерть перепуганную Катю в угол комнаты, приказав сидеть тихо, а сам подошел и защелкнул наручники у него за спиной. Шерстяной с кресла демонстративно в это время приставил, не вставая с кресла, Кате к виску дуло своего револьвера, девушка испуганно всхлипывала и плечи её дрожали.

— Сейчас поступим так, — сказал Шерстяной, — тебя, Крабило, мы отвезем подальше от города, в гальванический цех, там сегодня по моим сведениям никого нет, выходные и нам никто не помешает беседовать. Тебя я оставлю там под присмотром, а с твоей девчонкой проедусь до гостиницы, где живет Татьяна. Она поднимется к ней в номер и заполнит доверенности. Если Татьяна все сделает правильно и в срок, я тебя отпущу, а если откажется подписывать документы, я позвоню вот этим ребятам и они тебя убьют с превеликим удовольствием. Но не быстро, а медленно. В соляную кислоту постепенно опустят, чтобы ты почувствовал на своей шкуре что такое хорошо и что такое плохо. Так и передай ей, рыжая, ты поняла меня? – обратился Шерстяной к Кате.

Катерина через силу кивнула. Язык у неё онемел, она и слова сказать не могла.

— А что ж ты, рыжая, к каждому своему гостю так вот в постель прыгаешь? – поинтересовался Шерстяной. — Может быть, и меня, старика, утешишь, а?

— Я люблю его, — тихо прошептала Катя.

— Кого? – удивился Шерстяной. – Вот этого чухана? – он ткнул татуированным пальцем в Краба. – Как его можно любить, ты, прищепка глупая, рогами пошевели, он же конченый неудачник? Люби лучше меня, я твой идеал!

— Нет, — помотала головой Катерина, — ты не идеал…

— Ладно, поехали уже, — с неприязнью взглянув на Катерину, приказал Шерстяной, — время деньги. А ты, Краб, помни – начнешь глупить — пристрелю сначала эту твою девку, а потом и твою дочь. Теперь её жизни грош цена. Будете слушаться и делать так, как я скажу – все останетесь живы. Слово вора даю.

Десантник и Красномордый подхватили Краба под скованные руки и потащили к выходу.

Глава 24.

Татьяна после звонка Катерины никак не находила себе места – оказывается её отец жив, благополучно добрался до Вольфрамска и находится сейчас у её подруги дома. А ей никак не сбежать к ним, потому что ее сторожат два милиционера, которые не дают ей выйти никуда дальше порога гостиничного номера. Но она пообещала Катерине, что до утра найдет способ сбежать и заявиться к ней домой. Пообещала, значит, надо что-то делать. Татьяна мерила шагами свой номер туда-обратно, обдумывая как же ей можно незаметно сбежать. Но после получаса раздумий ничего придумать не могла лучше чем вылезти в окно по простыням, скрученным в веревки, как большинство народа и бегало из своих тюрем. Татьяна выглянула в окно. Третий этаж – не так уж и высоко, но на улице еще полно людей, нужно дождаться ночи, когда люди разойдутся по домам и лягут спать, а на её охрану в коридоре нападет дремота. В принципе ей для спуска понадобится не слишком уж много времени, это же не вверх лезть – толчок ногами, скольжение и ты уже на втором этаже, еще один толчок и ты уже на первом, а там можно и спрыгнуть в снег и бежать. Татьяна приступила к изготовлению веревок.

У неё в распоряжении были только одна простыня и пододеяльник. Сначала Татьяна хотела разорвать простыню напополам, чтобы сделать более длинную веревку, но потом ей показалось, что в этом случае веревка будет непрочной. Пододеяльник тоже для изготовления веревок не слишком подходил. Одна сторона была сплошной, а вторая была с ромбовидной дырой, куда вставляют одеяло. Татьяне пришлось применить весь свои инженерный опыт и смекалку, чтобы из простыни и пододеяльника сделать девятиметровую веревку. Простыню все же пришлось разорвать напополам и вплести в неё длинную веревку с гардины для пущей надежности. Закончив с веревкой далеко за полночь, Татьяна приступила к её испытаниям, привязав её к кровати, стала тянуть и дергать. Вроде бы веревка получилась на совесть крепкой – для себя же делала, потому постаралась узлы затянуть со всей силы.

Татьяна уже хотела открыть окно и приступить к осуществлению побега как вдруг заметила внизу под окнами подвыпившую компанию, которые громко разговаривали, глотали пиво прямо из горлышка бутылок и судя по всему никуда не собирались уходить. Выгнать их Татьяна не могла, поэтому села на подоконник и стала ждать когда они уйдут. Через полчаса компания замерзла и, разделившись на равные части, отправилась в разные стороны. Татьяна открыла окно и выбросила веревку, конец которой был закреплен к ножке кровати, а на кровать для тяжести были навалена тумбочка, стулья, графин, то есть все, что было в номере и что Татьяна могла сдвинуть с места. Она глянула вниз – оказалось, что она ошиблась в расчетах, скрученная из простыней веревка не доставала до земли метра два, но это было уже не важно, отступать некуда, можно было повиснуть и спрыгнуть. Татьяна была экипирована не для вечерних коктейлей, а для бега, лазания и прыганья. На ноги она одела ботинки без каблуков, слава богу, она их всегда с собой возила, свободные джинсы и свободную куртку. Было страшно – всё-таки девять метров до земли, свалишься – мало не покажется, но Татьяна преодолела страх и перешагнула подоконник.

В это время губернатор области, который с этажа Татьяны, где вечно паслись милиционеры и происходили какие-то крики, переехал на второй этаж прямо под номер Татьяны, уговаривал Лилю остаться у него в номере на ночь и не покидать его одиноким. Лиля ломалась, но понимала, что близкое и плотное знакомство с губернатором сулит ей в будущем неплохие перспективы, поэтому постукивала обстриженными по самое некуда своими ноготками по подлокотнику и, манерничая, томно ворковала:

— Уж не знаю, не знаю…

— Будьте моей, — предлагал ей губернатор, правда не уточнял кем именно «моей» — женой, любовницей, секретаршей?

На большом экране плазменного телевизора стоящего у окна, в это время показывали концертный клип Татьяны. Она пела песню и оператор снимал её крупным планом. Лиля увидела, что за окном номера губернатора что-то упало и появилась какая-то белая веревка, которая вскоре исчезла за краем окна. Лиля сидела в кресле лицом к окну и телевизору, а губернатор совсем не по-губернаторски ползал перед ней на коленях.

— Что ты хочешь, Лиля? – спрашивал губернатор, обтекая половой истомой. – Говори что хочешь, я всё сделаю! У меня власть и сила! Я губернатор края!

— Я хочу выиграть первое место в областном конкурсе по танцам, — капризно ответила Лиля, строя ему глазки.

— И всего-то? – удивился губернатор и стал целовать её коленки, сильно чмокая и говоря, — обещаю, обещаю, ты выиграешь все областные конкурсы по танцам и будешь выигрывать, пока ты со мной…

Губернатору нравились провинциалки, у них не было таких запросов, как у московских разбалованных девочек – бриллианты, шубы песцовые, машины «Ягуар». Всего-то и запросов — победить в каком-то зачуханном конкурсе. Да пожалуйста – он распорядится.

— Спасибо моим верным поклонникам! – крикнула в микрофон залу Татьяна на телеэкране и ушла со сцены.

И тут Лиля отчетливо увидела, что Татьяна с телеэкрана перекочевала за окно и лезет по веревке вниз. Лиля от удивления открыла рот, но Татьяна приложила палец к губам и покачал головой, мол, молчи, ОК?

— Да, — испуганно и удивленно ответила Лиля.

Губернатор понял это её «да» по-своему, как согласие с его предложением остаться у него на ночь, вскочил со своих колен и набросился на танцовщицу, как старый лев на молодую лань, похотливо повалив её с кресла на пушистый бухарский ковер. Татьяна тем временем достигла конца веревки, повисла на ней и спрыгнула вниз. Огляделась – вроде бы никто не заметил её побега. Но все равно, следовало поторопиться исчезнуть в темноте в тени домов, где нет фонарей. Такси брать было рискованно – тогда, когда в гостинице хватятся, что она сбежала, точно смогут вычислить через таксиста куда она поехала. Лучше пешком дойти, тем более, что до дома Катерины и идти-то всего полчаса, а если бегом, то и того меньше. Главное не перепутать куда идти. Зрительно она дорогу запомнила, когда еще ехала к Катерине в первый раз – по центральному проспекту Ленина, потом свернуть на улицу Мира, а там будет Коммунистический тупик – Катя ей показывала местные достопримечательности, а названия улиц, которые она называла, были такие, что не запомнить их было просто нельзя. А от Коммунистического тупика и до дома Катерины недалеко. Татьяна повернулась и быстрым шагом пошла в сторону дома Кати. На часах, висящих над гостиницей было ровно два часа ночи.

Краба со скованными за спиной наручниками руками подручные Шерстяного запихали в багажник старых «Жигулей», которые стояли возле подъезда дома Катерины и в которых дежурил третий из компании, которая сидела в баре «Бориска» вместе с красномордым. Татьяну, которой вор в законе позволил дома одеться, посадили в салон и машина поехала. Минут через двадцать автомобиль остановился у ворот какого-то шумного цеха с высоким потолком, Краба вытащили из багажника и потащили в цех, который шипел ядовитым паром. Тот, что вел машину, оказался сторожем этого цеха, Краб подтащили к какой-то трубе и приковали еще одной парой наручников, не рискуй расцеплять те, которыми были скованы руки Краба. В цех зашел Шерстяной и сказал Крабу:

— Ты останешься здесь с двумя моими пацанами. Не дергайся, иначе, я приказал им тебя отбуцкаить, как головешку. Так что побереги печень и почки, может быть, еще пригодятся. А мы с твоей кралей поедем в гостиницу подписывать доверенности.

У Краба была надежда освободиться до приезда Шерстяного, разбить головы двум сторожам, которых авторитет оставлял за ним приглядывать, а потом добраться и до самого вора в законе. Но главным было для него, чтобы ни Катя, ни Татьяна не пострадали. А что он мог сделать теперь, когда его руки скованы наручниками? Он же всё-таки человек, а не терминатор – рвать стальные цепи руками не может. Шерстяной вышел из цеха. И тогда охранники Краба – Десантник и сторож цеха с лицом недоумка, но с плечами кинг-конга подошли к нему и встали напротив.

— Ну чё, муфлон? – сплюнув сквозь зубы, спросил Десантник. – Помнишь как мне сегодня ударил в живот?

Краб понял – его сейчас будут бить. Защититься руками он не мог. Руки за спиной были прикованы к трубе, но ноги были свободны. Десантник дернулся, намереваясь ударить Краба, но Краб успел ударить первым и пнул ногой бандита между ног. Тот подпрыгнул от неожиданности, схватился за своё хозяйство, заорал благим матом, попятился и упал на попу. Недоумок бросился на Краба, но и ему ногой Краб успел опередив его действия, врезать под колено и в живот, отчего тот промазал со своим ударом, которым хотел вырубить Краба и наткнулся на его голову своей головой. Краб успел зубами схватиться за его ухо и сильно сжал его зубами так, что Недоумок взвыл от боли и стал кулаками дубасить Краба по ребрам. Удары были болезненными, но выдержать их вполне можно было, если принять во внимание, что Краб тренировался получать такие удары ежедневно.

— Отпусти ухо!!! – орал Недоумок. – А-а, как больно как!

Он перестал бить Краба, понимая, что может дернуться и оторвать свое ухо по тому месту, где его зажал зубами Краб. Краб хотел вступить с бандитами в переговоры, сказав, что отпустит ухо, если они отомкнут наручники, но ведь он не мог ничего сказать, не выпустив этого самого укушенного им уха. Такой вот замкнутый круг получался.

Десантник пришел в себя от удара по самому святому, что у него было, поднялся на ноги и бросился на помощь к своему товарищу. В этот раз он был более осторожен, к тому же Краб был занят Недоумком, поэтому ему удалось нанести отцу Татьяны довольно таки болезненный удар по печени. Краб выдохнул и разжал зубы. Недоумок отшатнулся, отскочил в сторону и завалился на каменный пол цеха, схватившись рукой за поврежденный орган. Десантник врезал Крабу кулаком в лицо, но тот расставил ноги, сжал зубы, голова его мотнулась, а глаза продолжали смотреть в упор на бандита. Тогда тот схватил Краба за плечи и ударил коленом в промежность. Краб повалился вперед и повис на наручниках, как на дыбе. Десантник еще пару раз врезал ему сапогом поддых, запыхался и сказал:

— Ладно, хватит с тебя, мы с тобой разберемся, когда Шерстяной приедет…

Недоумок тоже хотел побить Краба, но Десантник не дал ему этого сделать, сказав, что можно ненароком убить «додика» и тогда они денег, мол, не заработают, которые им Шерстяной обещал, а наоборот московские братки понаедут и их на пику посадят. И они сели играть в карты. Недоумок недобро поглядывал на Краба, держа ухо зажатым в ладони, все время проигрывал отчего злился, а Краб обдумывал каким образом он может развести этих обалдуев. На попытки заговорить с ними десантник и Недоумок не реагировали, молча бросали карты друг другу, иногда громко матерясь.

Тем временем Шерстяной подъехал с Катериной на «Жигулях» к гостинице. За рулем был Красномордый. Катерина заметила, что в номере у Татьяны горит свет. Значит Татьяна не спала. Под окном Татьяны в номере тоже горел свет и Катерине показалось, что она увидела в окне мелькнувшую танцовщицу Лилю.

— Меня не пустят в гостиницу, ночь же на дворе, — сказала Катерина.

— Пройдешь через кухню, — ответил Шерстяной, — учись решать проблемы, прищепка, если хочешь сама остаться живой и спасти своего полюбовника. Вот бери доверенности и вперед. Через пятнадцать минут я звоню на твой мобильник, чтобы узнать как идут дела. И запомни – тебе соваться к ментам без толку, у нас все схвачено, защиты тебе искать не у кого.

Красномордый нажал на газ, они заехали со стороны кухни, Катерина взяла папку, которую протянул ей Шерстяной, вышла из «Жигулей», подошла к служебной двери и позвонила в звонок. Шерстяной целился ей в спину из своего револьвера. Двери открыл охранник и узнав Катерину, которая попала в немилость начальства, довольно грубо спросил чего ей нужно? А ведь когда Катерина еще работала здесь официанткой все время к ней клеился и заигрывал, хамелеон.

— Я хотела бы пройти в номер к Татьяне, — ответила Катя, — у меня к ней срочное дело…

— К какой Татьяне, дура? – крикнул на неё охранник. – Татьяна убежала из гостиницы через окно по веревке полтора часа назад!!! Иди давай отсюда быстро, пока я тебя с лестницы не спустил!

Шерстяной все слышал и когда Катерина подошла от захлопнувшейся двери обратно к машине, сказал со страшной ухмылкой на своем жестоком лице:

— А куда она могла побежать, прищепка, если ни к тебе домой? Ведь ты наверняка уже сообщила ей, что её папочка у тебя квартируется. Верно я мыслю? А рассказал ли ты ей о том, что её папочка тебе заправил своего доброго молодца?

— Га-га-га! – заржал Красномордый.

Катерине было не смешно, а очень страшно – выхода не было, у них все схвачено, они хозяева положения. Шерстяной приказал ей садится в машину и она подчинилась. Красномордый вдавил в пол педаль газа и машина полетела по проспекту Ленина в сторону её дома.

Татьяна быстро шла по опустевшему Вольфрамску, прячась в тени от редких прохожих и кутаясь от холодного ветра. Ей повезло она не заблудилась и вскоре добралась до подъезда Катерины. Татьяна остановилась, огляделась, подняла голову и увидела, что в квартире у подружки света нет.

— Ай, яй-яй, спать уже легли, — шепотом сказала она с улыбкой, — и свет выключили, и меня не ждут...

Ей очень хотелось увидеть отца. Вместе они что-нибудь смогут придумать, обмозгуют и решат как им выкрутиться из создавшейся ситуации. К тому же у неё были уже доказательства того, что убийство совершил Сергеев. Нет, конечно, в этом городе искать правды не у кого, вряд ли кто даже станет её слушать, нужно бежать отсюда как-то. Отец знает как это сделать, ведь он же проник сюда безо всяких допусков, значит, есть шанс и отсюда выбраться тем же путем. И Катерину забрать с собой нужно, иначе Сергеев её здесь сгноит. Размышляя таким образом она подошла по темной лестнице к квартире Катерины и поднесла пальцы к звонку. Потом передумала звонить – решила осторожно постучать. Стукнула кулачком в дверь раз, а она поддалась, скрипнула и приоткрылась. Татьяна даже вздрогнула от неожиданности – что это Катюха на ночь двери не заперла?

Татьяна пальцами толкнула дверь и она открылась. Татьяна заглянула в коридор, но было темно и она ничего не увидела – в подъезде свет тоже не горел. Ей стало страшно, но она все-таки перешагнула порог и в коридоре запнулась обо что-то мягкое. Сердце ушло в пятки, она присела и притронулась рукой к тому, что лежало на полу. Это оказалась дубленка её подружки. Татьяна сделала еще один шаг и позвала вполголоса:

— Катя? Папа? Где вы?

Никто ей не ответил. Татьяна плотно прикрыла за собой двери в подъезд, сняла с гвоздика в коридоре длинную металлическую ложку для обуви в качестве оружия, шагнула в комнату и резко включила свет. Она увидела разгром – поваленную мебель, разбитую вазу и разобранный диван. Значит, Катерина уже легла спать, но потом встала и куда ушла? А где же спал отец – в ванной что ли или на кухне? Татьяна заглянула и на кухню, но там было пусто и не постелено. В ванной, в туалете тоже никого не было. Странно, всё это, очень странно.

Татьяна захотела позвонить Кате, сунула руку в карман и тихо выругалась – чёрт, а мобильник-то она у себя в гостиничном номере оставила!!! А там записан номер сотового телефона Катерины. Можно было бы, конечно, позвонить Кате и со стационарного телефона, но номера-то она её не помнила, а был он записан только в её мобильном телефоне. Татьяна прошла на кухню, на плите стояла вымытая с каплями воды внутри тяжелая чугунная кастрюля, наверное доставшаяся Катерине в наследство от бабушки. Таких сейчас уже и не купишь нигде. Татьяне захотелось попить, она налила себе в кружку из-под крана в кружку воды и только поднесла её к губам как раздался короткий звонок в дверь. Татьяна от неожиданности выронила кружку, она упала на пол, но не разбилась, подпрыгнула, разлив воду. Это точно не Катерина, ей в свою незапертую дверь звонить незачем. Тогда кто? Может быть, Татьяну выследили и пришли за ней милиционеры? Ну, нет уж, раз ей удалось убежать, то просто так она не сдастся. Татьяна схватила с плитки тяжелую кастрюлю и, как мышка прошмыгнула из кухни в комнату, по пути погасив везде свет.

Она спряталась за дверью, подняв кастрюлю над головой. В двери позвонили еще раз, потом еще. У Татьяны была надежда, что может быть, звонящие уйдут и не догадаются толкнуть незапертую дверь. И почему она, войдя, не заперла её на замок? Позвонили еще раз уже более настойчиво, а потом, вероятно, толкнули и дверь со скрипом отворилась. Татьяна уже устала держать над головой тяжелую кастрюлю. Она не видела кто вошел, слышала только шаги.

— Есть кто-нибудь дома? – спросил голос, который показался Татьяне знакомым, уже слышанным ранее, но кому он принадлежал, она определить не могла.

Когда вошедший перешагнул порог комнаты, Татьяна со всего маху опустила ему на голову кастрюлю. Но вошедший мужчина обладал отличной реакцией, он увернулся и Татьяна, лишь чиркнув его ручкой по носу сама под тяжестью кастрюли свалилась на пол. Мужчина резко присел и прижал её сверху ладонью к полу, но Татьяна вывернулась и кулаком назад ударила его между ног. Удар получился слабеньким, а мужчина был крепким, поэтому он схватил руки Татьяны и завернул их за спину.

— Спокойно, Катерина, — сказал он, — я не хочу причинить вам зла и если вы прекратите драться, я покажу вам свое служебное удостоверение.

И тут Татьяна узнала голос полковника Тарасова. Неудивительно, что он спутал её с Катей, в комнате было темно, а сзади их с подругой можно было перепутать даже при свете.

— Я не Катя, я Татьяна, — сказала она, — отпустите мои руки, полковник!

Он сразу же отпустил захват, привстал, отошёл и включил торшер, стоящий в углу. Татьяна поднялась с пола, отряхнулась и поправила сползшие на лицо волосы.

— Мне сообщили, что вы бежали из гостиницы, — сказал полковник Тарасов, — и я решил, что в этом городе вам больше не к кому податься, кроме вашей подруги Катерины.

— Какой вы проницательный, однако, — с вызовом ответила ему Татьяна, — недаром, что полковник. И что – рады, что поймали меня и довольны? Теперь что – отвезете меня в СИЗО и запрете там?

— Давайте сначала присядем и поговорим с вами, — предложил Тарасов, рукой указав ей на разобранный диван, — я хочу услышать ваше мнение относительно всего случившегося в день убийства Офиногенова. Что-то мне не нравится вся эта мутная водичка, в которую я окунулся, когда приехал сюда в Вольфрамск. Нутром чувствую, что что-то тут творится нехорошее, а что именно пока разобраться не могу.

Татьяна внимательно посмотрела на полковника. Что это его потянуло на задушевные разговоры? Может быть, хитрит, полковник, как Кожедуб, хочет из неё информацию вытянуть – что ей известно, кто еще помешает убийце Сергееву и дальше топтать и убивать людей так как ему это удобно? Полковник вышел в коридор и запер входную дверь на замок. Татьяна тем временем, не вставая с дивана, открыла схватила со швейной машинки Катерины портновские большие ножницы и сунула их себе под куртку. Если этот лживый полковник начнёт её убивать – по крайней мере у неё будет чем защититься. Тарасов вернулся и сел в кресло, вольготно вытянув вперед ноги в высоких шнурованных ботинках. Под полой его кожаной на натуральном меху короткой куртки обнаружилась рукоять пистолета торчащая из кобуры.

— Где мой отец и Катерина? – спросила Татьяна у полковника. – Куда вы их дели?

— То же самое я хотел бы и у вас спросить, — ответил Тарасов.

— А зачем вам знать где они? – спросила Татьяна. – Вы же человек Сергеева, вы ему служите, а Сергеев убийца!!! Теперь я точно знаю, что это Он убил Офиногенова! И я почти уверена, что и капитана Кожедуба убил тоже он или его люди! Это уже не имеет значения!

— Всё, что вы мне сейчас сообщили — все это только ваши домыслы или у вас есть какие-то доказательства? – поинтересовался Тарасов.

— А-а, я понимаю, вам нужны доказательства, чтобы вы могли их спокойненько уничтожить, — поняла Татьяна, — выгородить своего хозяина!

— Мои хозяева сидят в Москве на Лубянке, — спокойно сказал Тарасов, — других хозяев у меня нет. Тем более в этом городе. И служу я России, а не Сергееву, затем и присягу давал. Я сюда приехал не для того чтобы кого-то выгораживать, а для того, чтобы установить истину.

— Ладно, хотите знать истину, тогда слушайте, — сказала Татьяна.

И она стала пересказывать ему все, что знала и о показаниях Рыбаковского про сундучок, и о том, что рассказал ей Стручок, когда звонил по телефону и о своих собственных догадках. Рассказывая, она импульсивно ходила из угла в угол по комнате, то говорила громко, то переходила на шёпот, нагибаясь к самому уху полковника Тарасова, когда начинала рассказывать что-то нехорошее о Сергееве. Татьяна имела талант схватить и удерживать внимание тысячного зала, полковник всерьёз увлекся её рассказом. И вот когда она в очередной раз шептала ему на ухо о том, что Сергеев и Офиногенов были и раньше знакомы, Татьяна вдруг резко выдернула у Тарасова из подмышки из кобуры его табельное оружие, моментально сняла его с предохранителя, передернула затворную раму, досылая патрон в патронник, отскочила назад на два шага и, держа оружие двумя руками, нацелилась прямо в голову Тарасову.

Глава 25.

Тарасов был обескуражен такой неожиданной и лихой атакой со стороны сопливой девчонки-певицы. Татьяна пистолет держала ловко, было заметно, что она собиралась стрелять не в первый раз в жизни.

— Э-э, девочка, не дури! – сказал ошарашенный полковник, пытаясь подняться из кресла.

— Сидеть или пристрелю! – без тени шутки произнесла Татьяна. – Я не шучу, я вам не верю, вы здесь все заодно – что вы, что Сергеев. Я ухожу и не смейте за мной ходить, иначе будет хуже. Меня отец учил стрелять, потому делаю это я метко. Убить не убью, а колено прострелю и будете всю жизнь потом ездить в инвалидной коляске.

Татьяна умела говорить убедительно и полковник ей поверил, остался сидеть в кресле, а она отступала к двери. Удерживая тяжелый пистолет в правой руке и не сводя его дула с фигуры Тарасова, она принялась левой рукой у себя за спиной открывать замок двери. Повернула «барашек», а потом потянула за ручку. Полковник сидел спокойно, не моргая, не гримасничая и глядя в дуло собственного табельного оружия. Татьяна распахнула дверь, Тарасов, который не сводил с неё глаз, вдруг дернулся, брови его взметнулись вверх, глаза расширились, он захотел что-то сказать и Татьяна поняла, что за открытой дверью за её спиной кто-то есть. Она и сама это почувствовала. Но поздно. Жилистые мужские руки крепко схватили её — левая рука жестко обхватила железными пальцами горло, а правая легла на её руку, удерживающую пистолет и крепко сжала, продолжая держать в прицеле пистолета полковника Тарасова. Татьяну затолкнули обратно в комнату, за спиной захлопнулась входная дверь и хриплый голос возле её уха произнес:

— Какая удача, сам полковник Тарасов здесь! И певица, которую я по всему городу ищу. Натурально у меня в колоде сегодня одни козыри!

Тарасов положил руки на подлокотник. Он казался невозмутимым, в глазах не было ни тени страха – мужик умел владеть собой.

— Ты же меня искал, Шерстяной? – спросил Тарасов. – Тогда девчонка не при чём, отпусти её!

— Хы-хы, хы-хы, — хохотнул авторитет, — дурак ты, Тарасов, зачем мне её отпускать? Девчонка – это моё алиби. Вот сейчас пистолет в её ручках, а на её пальчике на спусковом крючке мой палец. Нажму и тебе крышка, а пальчики на оружии-то её останутся. А она и так замазана уже в одном убийстве, кто будет особо разбираться? К тому же я и её оставлять в живых не собираюсь!

Татьяна задыхалась, схватилась левой рукой за его пальцы, сжимающие её горло, но Шерстяной сдавил еще сильнее. И тогда Татьяна вспомнила об острых портновских ножницах у себя за поясом. Она отпустила руку Шерстяного, свободной левой рукой схватила их за рукоять, выдернула и со всей силы воткнула назад в ляжку вора. Тот завопил от боли и нажал на спусковой крючок пистолета. Но Татьяна успела собрать все силы и отвести ствол немного в сторону. Пуля вылетела с грохотом и попала в постер Татьяны, висящий на стене. Пробила изображение в сантиметре от головы Татьяны, улыбающейся с плаката. Тарасов вскочил с кресла с инерцией баскетбольного мячика, который игрок высшей лиги ударил о пол, подскочил к вору, рукой вывернул и выдернул у Татьяны и Шерстяного из рук свой пистолет. Татьяна размахнулась левой рукой вперед и локтем назад ударила в солнечное сплетение бандиту. Тот ослабил захват её шеи, Татьяне удалось отскочить и спрятаться за спину полковника. Вор в законе схватился обеими руками за торчащие в его ляжке ножницы и выдернул их. Кровь хлынула фонтаном. В это время к нему уже подскочил Тарасов и со всей силы приложился к его голове рукоятью пистолета. Шерстяной мотнул головой, глаза его сделались бессмысленными и он завалился назад в коридор. В это время входная дверь скрипнула и в проёме появилась башка Красномордого, который видимо был оставлен в подъезде на стрёме и, услышав выстрел, решил разобраться что к чему.

Тарасов с размаху опустил рукоять пистолета и ему на голову, тот вывалился в коридор, выронив обрез, полковник схватил его за ноги, затащил в квартиру, а потом выскочил на лестничную площадку за обрезом, подобрал его, зашел в квартиру Кати и снова запер за собой дверь. Татьяну внезапно стало колотить, как в лихорадке. Она даже стоять на ногах не смогла, села на диван, но дрожь не прошла. Тарасов тем временем профессионально выдернул ремень у потерявшего сознание Красномордого из штанов и связал ему руки сзади за спиной. Шерстяной очнулся от удара, схватился за свою кровоточащую рану и бормоча ругательства куда-то пополз. Тарасов схватил его за шиворот, поднял на ноги и со всего маху врезал ему в солнечное сплетение. Вора согнуло напополам, а Тарасов сцепил свои руки и врезал ему еще и по спине так, что Шерстяного припечатало к полу. Полковник перевернул его, наступил ему на грудь своим ботинком, нагнулся, обшарил, вытащил у него из-за пояса револьвер, потом подтащил и, кинув в кресло, спросил:

— Ну, что, мурло, не вышло Тарасова застрелить?

— Соске скажи спасибо, — прохрипел в ответ вор в законе, — если бы не она, ты бы сейчас не со мной, а с чертями в аду разговаривал…

— В этом мы уж как-нибудь сами, без тебя разберемся, — сказал полковник, — кого и как кому благодарить. А ты, гнида, воздух впустую не меси, а быстро говори мне где хозяйка квартиры Катерина Маслова и отец Татьяны – Крабецкий Алексей Никитович?

Шерстяной нагло ухмыльнулся и отвернулся, показывая, что общаться с представителем закона он не намерен. И негромко произнёс в сторону, как бы говоря об этом Татьяне.

— В падлу мне вору законнику с псом легавым бакланить…

— Ты, дерьмо, — нагнулся к нему полковник Тарасов, поставив ногу на подлокотник и ткнув вора пистолетом прямо в зубы, — у тебя отсюда два пути – один в зону, где тебя любят и ждут, и где у тебя дом родной, а второй на кладбище на корм червячкам. Ведь пристрелю тебя, мразь уголовная, прямо сейчас, ты знаешь, я давно это хочу сделать, да вот походящего случая всё не было.

— Ладно-ладно, — быстро согласился хитрый вор-законник, — нет проблем, Краба мы увезли в цех, дорогу туда я покажу, если ногу перевяжете, а «прищепка» твоя сидит в машине закрыта связанная с заткнутым ртом.

Татьяна догадалась, что прищепка – это ни кто иная как Катерина, вскочила с дивана и схватила с пола окровавленные ножницы.

— Э-э, — испугался вор в законе, — хватит одного раза. Мы твою подружку не кантовали, так чисто с собой возили, а связали, что б не сбежала!

Татьяна и не собиралась снова колоть авторитета, ножницы взяла, чтобы освободить Катю, но машина была, судя по всему закрыта. Татьяна спросила у Шерстяного — где ключи и тот кивнул на Красномордого, который был без сознания усажен Тарасовым со связанными руками на полу возле стены. Татьяна стала шарить по его карманам, вытащила ключи от машины, Красномордый очнулся, посмотрел на неё ничего не понимающим взглядом по которому стекала струйка крови из рассеченной головы и попытался подняться. Татьяна размахнулась и врезала ему такого правого хука, что Красномордый завалился на бок, треснулся головой о пол и опять вырубился. Татьяна бросилась на улицу. Тарасов не стал её останавливать, присел напротив Шерстяного и сказал ему:

— Ногу, блатарь, я тебе перевяжу самолично, но сначала давай договоримся так. Я буду задавать тебе вопросы, а ты мне будешь честно и откровенно отвечать. И тогда я обещаю тебе, что если ты мне поможешь разобраться в ситуации, то я со своей стороны посодействую в том, чтобы ты не оказался ни в отмороженной зоне, ни в «красной», а попал на «курорт» – в воровскую зону, где ты прошлый свой срок мотал.

Шерстяному понтоваться в общем-то было не перед кем, нужно было свою шкуру спасать, потому он на продуктивный разговор быстро согласился.

Минут через десять в обнимку квартиру вернулись Татьяна с Катей. Шерстяной был уже упакован – руки связаны, нога перевязана. Но нигде в квартире не было видно местного красномордого бандита — помощника вора в законе. Тарасов сказал, что запер его в кладовке и подпер шкафом, чтобы он оттуда не выбрался.

— Извини, Катерина, тут мы в твоей квартире малость намусорили, но этого вашего местного бандита пока сдавать в милицию нельзя, — пояснил Тарасов, — до той поры пока отца Татьяны не освободим, никто не должен знать о том, что произошло. А-то, я так понимаю, тут вся милиция у Сергеева на коротком поводке и нам с вами с этой минуты нужно держаться вместе, а не пугать друг друга «пушками». Договорились?

Намек был впрямую на Татьяну, но и она поняла, что Тарасов все-таки не человек Сергеева и не служит ему. Это было здорово. Вряд ли бы они с Катей смогли бы допросить Шерстяного, да и вообще просто совладать с его «гвардией».

— Ну что, девчонки, сейчас поедем выручать господина Крабецкого, — сказал Тарасов, — а потом и самим Сергеевым займемся…

Он схватил Шерстяного за шиворот и подтолкнул к выходу, тыкая в спину дулом пистолета. Татьяна взяла Катерину под руку, они вместе вышли на лестничную клетку подъезда и стали спускаться по ступенькам.

— Слышишь, Катерина, у тебя только один диван разобран, а где мой отец спал? – как бы невзначай спросила Татьяна у подружки.

— Со мной, — ответила та и покраснела, остановившись, — прости, Таня, я тебе хотела это рассказать, но у нас с тобой времени совсем не было. Это, конечно, глупо, но мне кажется я влюбилась в твоего отца...

— О-бал-деть, — по слогам ошарашено произнесла Татьяна, остановившись в подъезде, как вкопанная, — ты не перестаешь меня удивлять, подружка. И что у вас это серьёзно?

— С моей стороны очень серьёзно, — ответила Катя, — а насчет него не знаю пока, у нас и времени не было с ним поговорить…

— Вот уж никогда не воспринимала своего отца как мужчину, — сказала Татьяна.

— Поверь мне, как мужчина он очень хорош, — мечтательно улыбнулась Катерина, — мне никогда так хорошо, как с ним не было…

Крабу было очень плохо. Руки закованные в наручники затекли, кончиков пальцев он вообще не чувствовал. Недоумок и Десантник закончили играть в карты, достали откуда-то бутылку спирта и стали распивать её без закуски, запивая водой из-под крана. На Краба они вообще больше не обращали внимания, только поглядывали на дверь и матерились, что Шерстяной и их кореш куда-то запропастились. Наконец, двери открылись, Десантник и Недоумок схватились за оружие – первый за свою двустволку, а второй выхватил из-за пояса газовый револьвер, переделанный под боевые патроны. В дверном проёме появился авторитет Шерстяной в сопровождении крепко сбитого мужчины, который терся за его спиной. Шерстяной сильно хромал, припадая на левую перебинтованную ногу.

— А это еще что за ходячий чемодан? – тихо спросил сам у себя Краб, разглядывая спутника Шерстяного.

Ни Кати, ни Татьяны с ними не было и нутро у Краба заныло – неужели он здоровый мужик, морпех и даст вот так позорно себя убить и не сможет спасти своих девчонок? И тут произошло неожиданное – «чемодан» из-под руки Шерстяного выстрелил из пистолета сначала в Десантника, а потом Недоумка. Выстрелы его были предельно меткими, поэтому ни тот ни другой среагировать не успели и оба с пробитыми головами замертво повалились на цементный пол цеха. Вор в законе опешил, в глазах его мелькнул страх. Закончив пальбу, «чемодан» размахнулся и врезал Шерстяному по затылку с такой силой, что тот полетел и воткнулся головой в металлический ящик, за которым сидели его помощники. Наполовину пустая бутылка спирта упала на столе, орошая пробитую рукоятью пистолета Тарасова голову вора в законе.

— А-а, бля, ты обещал больше не драться! – завопил Шерстяной.

Но «чемодан» не обратил на его слова никакого внимания. И тут в цех вбежали Татьяна и Катя, и бросились к Крабу. У Татьяны были ключи от наручников, которые полковник забрал у Шерстяного и отдал ей. Она отстегнула отца от трубы и бросилась к нему на шею. Краб тоже обнял дочь и прижал её к себе крепко-крепко. Катерина, едва заметно улыбаясь, остановилась неподалеку и не решалась пока приблизиться. Татьяна глянула на неё и спросила отца шепотом в самое ухо:

— Ты что с Катериной?… ну это самое… ты меня понял…

— Ну да, так получилось, — скромно ответил Краб.

— Ах ты старый проказник, — рассмеялась Татьяна, отстранясь от него, — Катерина же тебе в дочери годится, а ты к ней в кроватку залез. Ну, ладно, вообще я твой выбор одобряю, сейчас в Москве модны неравные браки.

— А это кто? – шепотом спросил Краб у дочери, кивнув на «ходячий чемодан».

— Это полковник Тарасов из Москвы, — ответила Татьяна, — сейчас я вас познакомлю…

И тут вдруг неожиданно двери в цех с хлопком снова распахнулась и на пороге возник майор Синица с автоматом в руках. Без предупреждения он дал короткую очередь поверх голов, а потом заорал:

— Быстро все на пол, мордами вниз, руки за голову!

Ствол его оружия глядел на Тарасова, который один из всех был вооружен своим пистолетом и револьвером Шерстяного. Синица выстрелил в его сторону еще раз такой же короткой очередью, едва не задев полковника, а потом заорал:

— Что непонятно, бляди?

Тарасов, Краб и девчонки подчинились, легли на холодный пол и руки положили на затылок. А Шерстяной и так лежал возле стола. Бежать и спрятаться было негде – они находились посреди пустого цеха, Синица точно успел бы прошить их очередью из автомата – стрелял он метко. И тут в двери цеха вошел самолично Сергеев с пистолетом в руках. Он самодовольно улыбался. Синица перебежал к Тарасову, ткнул автомат ему в затылок и держа его одной левой рукой, правой обшарил, вытащив из-за пояса и его собственный пистолет и револьвер Шерстяного. А потом размахнулся и прикладом ударил полковника по затылку так, что тот едва не сделал в цементном полу отпечаток своего лица на память. Руки Тарасова безжизненно съехали с затылка и упали возле головы.

— Так-так-так, — сказал Сергеев, подходя поближе и держа пистолет готовым к стрельбе, — вижу все курочки в одной клетке. Я и не ожидал, что меня постигнет такая чертовская удача…

Шерстяной лежа, повернул голову, отжался на руках, сел, а потом поднялся на ноги. Сергеев увидел это и повернулся к нему.

— А тебе, дерьмо блатное, кто разрешил вставать?

— Так это, мы ж с тобой договорились вроде, — с недоумением произнёс Шерстяной, — ты мне отдаешь Краба и Татьяну, чтобы они мне сделали доверенности на машину, квартиру и сбережения, а я их отправляю на тот свет…

Сергеев громко скрипнул зубами, резко повернул пистолет в сторону вора в законе и нажал на спусковой крючок. Пистолет громыхнул выстрелом, Шерстяного откинуло назад, он упал и схватился за живот, который мгновенно окрасился красным. Синица, видя, что его шеф дал промашку и лишь ранил авторитета, вскинул автомат и одиночным выстрелом добил вора в законе в затылок. Краб поднял голову.

— Встать!!! – заорал на них Сергеев. – Все трое встать!!!

Краб, Татьяна и Катя поднялись. Они стояли плечом друг к другу, а в них цинично целился из автомата майор Синица.

— Фёдор Аркадьевич, давайте все обсудим… — предложила Татьяна.

Краб заметил на полу под своей ногой валяющийся электрод от сварочного аппарата. Другого оружия поблизости не было – только электрод. Трупы Недоумка и Десантника вместе со своим оружием лежали в стороне, ближе к валяющемуся без сознания Тарасову возле которого стоял с автоматом наперевес Синица. Сергеев от предложения Татьяны все обсудить вскипел, словно чайник.

— А нечего мне с вами обсуждать! – громко на весь цех заорал он. – У меня в руках пистолет Кожедуба, я его отобрал у него и пристрелил, как собаку за то, что он стал кусать руку, которая его кормила, то есть меня, Сергеева, хотел посадить решетку за убийство!

— Но ведь это ты убил Офиногенова, — сказала Татьяна.

— Да, это я его убил, — ответил Сергеев, — и поделом ему, он решил, что может меня шантажировать!!! А вот сейчас я из этого пистолета застрелю вас всех, потому что вы все мне уже поперек горла. Нет человека, нет проблемы.

И он прицелился прямо в голову Крабу.

— Нет!!! – одновременно крикнули Татьяна и Катя и повисли на нём.

Ярость перекосила физиономию Сергеева, он был уже готов начать стрелять и тут вдруг откуда-то с галерки цеха раздался отчетливый голос завпоста Николая Георгиевича Рыбаковского:

— Эй, чувачок, а ничего что я всю эту ситуацию на видео заснял?

Сергеев быстро перевел взгляд на галерею и увидел там самого Рыбаковского с цифровой камерой в руках, который приветливо улыбался возле перегородки, за которой, вероятно, прятался и махал ему рукой.

— Мочи гада!!! – заорал Сергеев и сам первым выстрелил в его направлении.

Синица вскинул автомат и тоже дал очередь в завпоста. Но тот шустро спрятался за перегородку и пули из автомата лишь расщепили штукатурку в том месте, где Рыбаковский только что стоял. А Сергеев и вовсе попал в молоко. Краб понял, что пора действовать, резко нагнулся, схватил с пола электрод и мощно метнул его, словно нож, прямо в глаз Сергееву. По метанию ножей в части, где служил Краб ему равных не было, поэтому и электрод метко вошел прямо в мягкое глазное яблоко, словно в масло. Сергеев завопил, как хорек и выстрелил из своего пистолета куда попало. Пуля полетела в сторону Катерины. Краб боковым зрением увидел, что девушка упала, Татьяна закричала от ужаса, Краб сильно толкнул её и Татьяна повалилась на пол. У Краба были лишь доли секунды, чтобы настичь Сергеева, а Синица уже вскинул в его сторону свой автомат и дал очередь. Она просвистела за спиной у Краба и тут у Синицы в рожке закончились патроны. Он и не ожидал, что дело так повернётся, потому сэкономил рожок патронов, решив допить пленников остатками. А вот оно как получилось!

Синица отстегнул пустой рожок и перевернув его, стал вставлять другой стороной, где был примотан изолентой полный рожок патронов. Эта задержка дала Крабу секунды, которые были ему очень нужны для атаки на Сергеева. В это время вдруг полковник Тарасов шевельнулся, быстро перекатился по полу ближе к столу, схватил валящуюся на полу двустволку Десантника и дуплетом из двух стволов с пола бабахнул прямо в Синицу прицельно между ног. Тот только-только успел вставить рожок в автомат и передернуть затвор, но выстрелить не успел – ему крупной дробью разворотило промежность, оторвав напрочь детородные органы. Тарасов специально стрелял туда, ведь на майоре отчетливо под курткой выпирал бронежилет. Синица свалился на колени, схватился за кровавую рваную рану и завопил на весь цех. Полковник Тарасов вскочил на ноги, пробежал разделяющие их четыре метра и двустволкой, словно дубиной разнес вдребезги голову раненого майора.

В то же время Краб подскочил к Сергееву и в прыжке выбил из его рук пистолет, который отлетел в сторону, выдернул из глаза электрод и врезал кулаком в челюсть. Но Сергеев даже не пошатнулся, взревев от боли, он схватил Краба за горло и оторвал от земли. Морда его окровавленная и безглазая выглядела ужасно, словно оборотень встал из-под земли, а силища итак немереная увеличилась втрое. Краб ухватился за его руки, подтянулся и ногами с двух сторон врезал Сергееву по ушам. Тот, не удержав Краба, стал заваливаться на него, но Краб поднырнул у него между ног и приёмом дзюдо бросил почти двухсоткилограммовую тушу через себя без страховки. Сергеев с грохотом упал, но руки не расцепил, едва не свернув Крабу шею. Краб ударил его по рукам в болевые точки, схватился за палец руки и с хрустом сломал его. Сергеев взревел, отпустил захват и ловко для такого грузного тела прыгнул на ноги. Краб тоже успел встать. И тут он увидел, что Татьяна подняла пистолет, который он выбил из рук Сергеева и держит его в своих руках целясь в генерального директора – убийцу. С другой стороны подходил Тарасов с автоматом Синицы.

— Застрелю гада, — глотая слезы, негромко произнесла Татьяна, — он Катю убил… не прощу…

— Стреляй, сучка, — прохрипел Сергеев, — если сможешь…

— Не стреляй, Таня! – сказал Краб. – Он этого не стоит!

И тут Сергеев взревел, как медведь шатун и снова кинулся на Краба. Татьяна хотела нажать на спусковой крючок, но не смогла этого сделать. Убить человека, даже такого гада, как Сергеев ей было не под силу. Зато Тарасов смог выстрелить. Муки совести его не терзали. Правда стрелял он не в тело, а в ногу. Сергеев запнулся и повалился на пол, воя, как волк от безысходности и позорного поражения.

— Пристрелите меня!!! – скулил он, схватившись за раненую ногу. – Я не хочу, чтоб меня судили…

— Нет, мразь, — ответил подошедший к нему Тарасов, — тебя будут судить. Таких как ты надо судить!

Он с размаху врезал Сергееву ботинком по лицу и тот замолк.

Краб повернулся в сторону лежащей на полу убитой Сергеевым Катерины. Он не мог заставить себя посмотреть на неё. Заставлял и не мог, потому что не хотел видеть её лица, которое еще только несколько часов назад целовал окровавленным и недвижимым. Татьяна первой кинулась к подруге, схватила её за плечи, Краб присел на корточки, уперся локтями в колени, а лбом в кулаки. Не удалось ему сберечь девчонку, не удалось…

— Папа, она жива, она в обмороке!!! – вдруг крикнула Татьяна. – На ней вообще нет ни царапины!!!

Краб поднял голову и посмотрел на дочь. Та сияла, как рекламный щит, Катерина была бледной, голова её была запрокинута, но следов крови не было, и бледность была не смертельной. Это Краб мог отличить – на войне много смертей видеть приходилось. Он бросился к девчонке, поднял её на руки, она обхватила его шею руками.

— Мама… — прошептала Катерина, чуть приоткрыв глаза. – Где я?… Я умерла?…

— Ты жива, Катя, жива, — сообщил ей Краб.

Татьяна поддерживала голову Катерины и с удивлением спросила у отца:

— Как так получилась, что на ней не царапины, я же сама видела, что Сергеев прямо в неё выстрелил и она упала? Куда пуля делась?

— Очевидно Катя в обморок упала за секунду до того как Сергеев нажал на спусковой крючок, — ответил Краб, — нервы не выдержали и это её спасло. Пуля над ней пролетела.

Рыбаковский, который уже спустился с галереи сверху старательно снимал эту сцену на видео. Тарасов подошёл, рукой опустил его камеру вниз и погрозил пальцем.

— Вот этого снимать не надо, — сурово сказал он.

— Как же не надо? – возмутился Рыбаковский. – Это же хэппи-энд, это же обязательный финал любого фильма!!!

— Ты вообще как тут оказался, а «сам себе режиссер»? – спросил Тарасов.

— Я вот этих братков наших местных снимал в своих фильмах в ролях бандитов, — пояснил Рыбаковский, кивнув на тела убитых полковником Недоумка и Десантника, — ну, они, впрочем, бандитами и были. И я их просил – если будет реальная разборка, позовите меня, я это дело сниму на камеру, а потом мы продадим этот материал какой-нибудь киностудии за большие деньги.

— И что они тебя сюда позвали? – искренне удивился полковник.

— Ну, не они, а конкретно вот тот, — ткнул Рыбаковский пальцем на Недоумка, — он мне позвонил накануне, сказал, что в городе «крутая каша заваривается». Мне сказал сюда приехать и сидеть тихо, чтобы ни напарник его, ни кто другой меня не заметил. Ну я пришел, расположился и стал снимать. А потом чувствую – сюжет начал развиваться не по сценарию, где добро не побеждает зло, а как раз наоборот. Вот мне и пришлось вмешаться как режиссеру, кинуть ре