Проще, чем убить

Год написания:

«Жидкость всегда принимает форму сосуда, в который она помещена»

Глава первая. ВОЙНА И НЕМЦЫ.

Холодное осеннее солнце быстро катилось к закату, освещая слабыми лучами почерневшие от времени тяжёлые бревенчатые стены домов и тёмно-бурые соломенные крыши белорусских хат. То грузные свинцово-лиловые, то прозрачно-серые пуховые тучи, гонимые холодным порывистым ветром, перекрывали ненадолго солнечные ярко-красные лучи, и тогда бродяга-ветер, словно очумелый, начинал яростно кружить, разметая неприкрытую солому и стучась в окошки покосившихся хат. Под порывами ветра шуршали, трепетали, облетая и прощаясь с ветвями, опадающие листья сутулых яблонь. Осень пришла, и ей было абсолютно безразлично, что творится в этом терзаемом катаклизмами и войной мире. Оскудевшее коровье стадо уныло проплелось по деревне, подняв ворох пыли, и снова всё затихло, только поскрипывал на ветру сделанный из консервной банки легкий ржавый флюгер.

Маленький Сашка, набегавшись за день, прилип к изгороди, наблюдая, как громко фыркая и отплевываясь, умывается их сосед Федька — среднего роста крепкий жилистый мужик с чёрными, как смоль, волосами. Сашка помнил, что до войны сосед был директором школы в селе. Помнил, потому что часто бегал на тот конец деревни, где особняком расположился новый свежесрубленный дом — сельская школа. В школе всегда пахло мелом, книгами и ещё чем-то. Чем — Сашка не знал, но нравился ему этот запах. Поэтому очень он хотел пойти в первый класс, да был тогда, до войны, слишком мал.

А теперь бы уже, конечно, учился, но новую школу немцы разобрали «для нужд фронта», директор школы стал начальником полиции, а Мария Петровна, учительница белорусского языка и литературы, после того, как мужа её расстреляли, совсем слегла и почти не ходит. А больше у них в школе учителей и не было. Школа-то была начальная, всего пять классов.

Но всё равно директор её казался Сашке человеком в деревне самым главным и самым значительным. Все с ним здоровались, называли по имени-отчеству. А всех других соседей как в деревне кличут — Манька да Ванька. Так и ходят в Маньках-Ваньках до самой смерти. Очень гордился Сашка, что его сосед директор школы, даже больше, чем сейчас тем, что его сосед начальник полиции целого района. Есть ещё, конечно, другая школа, большая, в бывшем совхозе за двенадцать километров отсюда, через лес, но туда Сашку папка не пускает, говорит: «Я и без науки семью кормлю, и ты как-нибудь обойдёшься».

Сашка снова посмотрел на соседа. Беременная жена начальника полиции старательно лила из ковшика на Федькины руки горячую воду, которая сильно парила в холодном осеннем воздухе. Руки соседа были по локоть в крови, это Сашка определил точно. «Наверное, кабана забили или корову», — спокойно рассудил Сашка, зная по деревенскому опыту этот тяжёлый кислый запах.

Второй год шла война. Начало её Сашка хорошо запомнил, хоть и было ему тогда всего пять лет. Сначала растерянность и страх в глазах родителей, потом митинг у сельсовета. Толстый дядька из райцентра в военном френче без погон долго что-то говорил, стоя на большой полусгнившей бочке, а все его слушали. Но страх и растерянность не исчезли. Вскоре поползли через деревню отступающие советские войска. Разбитые, грязные, безоружные, в глаза не смотрели. На полях, на дорогах, прямо посреди деревень застыли брошенные танки без горючего, орудия и машины с боеприпасами. В лесу, в кюветах дорог оставляли красноармейцы оружие, патроны, военную форму. Обречённостью и страхом дышали эти летние дни.

Первым постучал в дверь Сашкиной хаты советский офицер, в ладной, ещё совсем новой, но уже изрядно помятой гимнастёрке. Поговорив недолго с отцом, он обменял своё новое обмундирование на старый дедовский пиджак и вытертые рабочие батькины брюки. Документы свои сжег, сидя на пригретом последними лучами вечернего солнца крыльце. Отец хотел ещё выменять у него офицерские хрустящие яловые сапоги на ботинки без одной подошвы, но мать Сашкина тихо сказала мужу:

— Побойся бога, ведь ему ещё идти-то сколько! — и дала в дорогу неудавшемуся защитнику Родины пару бульбин и кусок варёной свеклы.

Немного погодя у них переоделись ещё три советских солдата и один офицер. Эти очень спешили — немцы были уже близко. Дезертиров было столько, что казалось — боёв не будет. Советская Армия просто разбежится, побросав, где попало всё своё неказистое вооружение. Молчаливые красноармейцы сняли с себя всё верхнее, оделись в грязное, рваное, лишь бы гражданское. Обуви на всех не хватало, мать нашла на чердаке две пары старых пыльных лаптей. Красноармейцы переобулись и сразу же ушли, бросив форму и сапоги. Никто им ничего не сказал. И они не оправдывались. В воздухе витало, словно рой ядовитой мошкары, что-то чёрное и страшное, становясь всё ближе и неотвратимей с каждой минутой.

Вскоре загудели мотоциклетные моторы, затрещали автоматы, в деревню въехали на полном газу немцы. Мотоциклов таких, как у немцев, Сашка отродясь не видел. Через любую канаву наскоком, и овраг им не овраг, а так — выбоина в дороге. Мотоциклисты проехали по деревне взад-вперед, остановились у колодца. Из-за плетня смотрел на них старый дед Иван. Немец в расстёгнутом кителе увидел его и поманил пальцем. Дед Иван нахмурил недовольно брови, но к немцу подошёл. Фашист, бросив окованное железом деревянное ведро вглубь прохладного колодца, достал прозрачную колодезную воду и, протянув деду Ивану ведро, весело сказал что-то по-немецки. Дед Иван осторожно отпил несколько глотков и посмотрел на фашистов.

— О, гуд, зер гуд, пан! — довольно вскричал немец и, прикрепив у колодца табличку с надписью на немецком, помчал дальше на своём стальном коне. Дед Иван подошёл вплотную к табличке, почти уткнулся в неё носом и долго водил по чёрным буквам корявым пальцем.

— Написано, что не отравлено! — громко, с достоинством произнёс он и с торжеством оглянулся вокруг, ища свидетелей своего триумфа, но улица была пуста — все жители попрятались, кто в лесу, кто в погребах. Дед Иван, который немецкий понимал, побывав в плену у немцев в первую мировую, фашистов не боялся.

— Видал я того немца, — громко кричал он после митинга в начале войны, шепелявя беззубым ртом. — Мы их, едрит твою налево, вот так! — И колотил костистым кулаком по придорожному клёну. Никто деда Ивана не слушал, и это его очень обижало.

Постояв ещё у плетня, дед Иван увидел, как в деревню въехали грузовики, набитые солдатнёй. Фашисты спрыгнули у колодца, увидев надпись. Вновь и вновь летало ведро, разбивая прозрачную гладь воды. Солдаты галдели, повесили на плетень автоматы, наливая доверху воду в зелёные каски, брызгались и хохотали. Они вели себя свободно и беззаботно, как хозяева, и это деда Ивана оскорбляло. Фашисты были сытые, довольные, веселые, играли на губной гармошке, ловили кур, громко кричали по-своему. Рукава у всех закатаны до локтей, воротники расстёгнуты. Вскоре отдельно на легковушке приехали четыре офицера. Они были неторопливые, надменные, в хороших сапогах и идеально подогнанной по фигуре форме.

Захватчики как будто и не замечали местных жителей, занимались своими делами, к вечеру все деревенские, кто прятались в лесу, робко вернулись в свои дома. Сашка с матерью и младшим братом полдня просидели в погребе, а когда солонце зашло, вылезли. Ничего непоправимого не случилось — деревня была цела, отец и соседи живы. Фашисты осваивались, обживались, расселяясь по домам.

К Сашке с родителями в хату тоже зашёл немец. Стуча сапогами, прошёлся по избе, выглянул в окошко и сказал:

— Я есть фельдфебель великий германский армия. В ваш дом будьет жить немецкий зольдатен. Это есть большая честь для вас.

Мать согласно кивнула, а когда он вышел, тихо прошептала:

— Чтоб ты провалился, ирод! Ведь всех курей наших поедят, оглоеды!

— Цыц, баба, — прикрикнул на неё отец и, распахнув дверь, встречал «гостей».

Немцы ввалились в горницу, принеся с собой запах новых сапог, хорошего одеколона и оружейного масла. На хозяев фашисты не смотрели, располагаясь, где понравится, двигали нехитрый скарб, развешивали по стенам обмундирование. Отец сразу вышел и пошёл в хлев, а Сашка с братом залезли на печь.

К вечеру следующего дня соседский пацан, запыхавшись, подбежал к Сашке и рассказал ему, что немцы поставили в деревне у колодца полевую кухню, и он уже один раз поел, а теперь бежит ещё раз перекусить. Сашка помчался с ним. Под горкой у колодца вкусно пахло кашей с мясом, стоял большой тёмно-зелёный чан на колёсах, немец в белой куртке весело орудовал черпаком. Соседский пацан предусмотрительно снял с белокурой головы красноармейскую пилотку — все деревенские оделись в брошенное красными обмундирование, сунул её в карман. Немцы ужинали рядом. Повар, не скупясь, положил пацанам две полные миски каши, и, подмигнув, спросил:

— Кляйне пионирен?

— Нихт, нихт, — торопливо замотал головой сосед, и немец налил им в большие железные кружки сладкий чай. Над сельсоветом колыхалось на ветру красное фашистское знамя. Почти такое же, как и раньше, до прихода немцев. Это очень удивило Сашку, но, приглядевшись, он увидел, что сидит на знамени в белом кружке, крепко уцепившись лапками, большой чёрный паук. Извивается на ветру, перебирая на полотнище кривыми цепкими ножками.

Целую неделю жили у Сашки в доме фашистские солдаты, привязав у порога большую чёрную овчарку. Их тяжелые блестящие автоматы висели на стене, сами солдаты спали на полу, днем уезжали, а к вечеру возвращались опять. Каждую ночь Сашка не мог сбегать пописать, боясь привязанного у двери огромного пса. Днём с соседом и младшим братом бегал Сашка к зеленой полевой кухне, где знакомый немецкий повар кормил их остатками солдатского обеда, пока один раз высокий худой офицер не отругал повара-немца и выгнал ребятишек.

По вечерам немцы обычно ужинали в доме. У них было полно консервов, нечерствеющий хлеб, завернутый маленькими кирпичиками в промасленную бумагу, а ещё в крохотных пакетиках розовый порошок, который если положить в воду и помешать, то получался сок — вишнёвый, яблочный, разный. Сашка всё это пробовал. И даже шоколад. Такой сладкий, что даже горький. И вовсе не страшные были эти немцы для Сашки. Только злого пса он очень боялся, тот всё время рычал и на отца, и на мать.

Уезжая, пожилой солдат подарил Сашке маленькую жестяную коробку с конфетами. Сашка взял, а чего не взять, когда дают. Она и сейчас в кармане, только без конфет, съели их с братом. Никогда они таких конфет не пробовали — маленькие, елейные, и вкус у всех разный.

В первый же день фашисты расстреляли колхозного бригадира — старого большевика и ещё нескольких «сочувствующих», назначили старостой раскулаченного Якуша, записали желающих в полицию. Оставив в районе небольшой гарнизон, двинулись дальше на восток. Сосед Сашки и его родных — Федька сначала служил в полиции рядовым, но уже через год заменил убитого партизанами прежнего начальника полиции. Домой приезжал только с хорошей охраной — человек пять полицаев. Выставляли они пулемёт в окно, заводили патефон и всю ночь куролесили. Федька и пьяный и трезвый, приезжая домой, ставил на изгородь камешки на самый верх жердин и с двух рук из пистолетов палил по ним. Стрелял он метко. Не успеешь глазом моргнуть, а камешки уж все на земле. И изгородь цела. Каждый раз смотрел Сашка, как Федька стреляет. «Вот бы мне так научиться», — думал он, но сосед оружия не давал. И отцу Сашкиному сказал, когда тот попросил у него какую-нибудь «стрельбу» для себя, чтобы в доме оружие было. Вмиг посерьёзнел Фёдор и сказал:

— Запомни, Микита, каждая «стрельба» — это твоя смерть. Я по уши в этом, мне назад дороги нет, а ты оружия не касайся и сам целее будешь.

Так и сделал Сашкин отец. В передряги не лез. Партизанам помогал, полицаев подкармливал, работал сторожем и жив остался. Судя по всему, и сегодня Федька готовился к «празднику», умываясь, он весело фыркал и что-то напевал. Его подчинённые уже выставили в окно пулемёт и сами расселись за столом в горнице. Скрипнула дверь, и на крыльцо своей хаты вышел Сашкин отец.

— Что, Федька, — спросил он соседа, — денек жаркий был?

— Жаркий, Микита, — ответил тот, — весь день жидов били по мордасам, а вечером закопал я их в яму!

— Как в яму, живьем, что ли?

— Живьем, сволочей, шевелются еще...

Отец отвесил слушавшему Сашке подзатыльник и, буркнув: «Брысь домой», хмыкнул, не зная, что и сказать.

— Так ведь вылезут, — невпопад ляпнул он.

— Не боись, не вылезут, Микита, я их танком прикатал! — сказал он и громко, раскатисто рассмеялся. По всему было видно — куражится, и руки поэтому не помыл, так домой и приехал — смотрите, мол, Федька теперича большой человек. Каждый вечер его машина из района к дому подвозит, и форма у него красивая, новая, как у фрицев, и Вальтер вороной в кобуре, а человек для него — тьфу, букашка, захотел — раздавил, захотел — помиловал.

— Да-а, не вылезут, — промычал отец.

Сашка стоял в коридоре. Почему-то слово в слово он запомнил этот разговор, и через много лет, вспоминая этот вечер, чувствовал запах крови.

— Зайди, Микита, самогону я привез. Обыск был, у жидов нашли, пойдем, выпьем!

— Не, Федька, я это, хотел еще жернов справить, зломился… — торопливо засеменил отец в хлев, подальше и от немцев, и от красных, и от полицаев, и от партизан.

В Красную Армию его не взяли по болезни — плоскостопие, и в полицаи не пошел по той же причине, а вернее, осторожный был человек, трусоватый, неизвестно, кто завтра верх возьмет, лучше в сторожах отсидеться. А мамка Сашкина и рада — кормилец дома, хоть не хрен-то и кормилец, а все равно, детей-то трое.

— Ну, как знаешь, — ответил Федька и, напевая, зашёл в дом.

После ужина Сашка долго смотрел в окно, как в доме у соседей горел свет, как пришел в гости к Федьке староста Якуш и еще кто-то, кого Сашка не узнал. Долго суетилась, бегая в погреб за солениями и самогоном, Федькина теща. В доме у соседей полночи играл патефон — одна и та же музыка без слов. Наверное, другой пластинки у них не было. А потом среди ночи, когда все в деревне уже спали, Федька начал стрелять из своего «Вальтера» по горшкам и бутылкам. Он разбудил всю деревню, на кого-то громко кричал и ругался, угрожал. К Сашкиной мамке в хату прибежала испуганная Федькина жена, долго плакала за закрытой дверью, разговаривая с матерью, выглядывала в окно. Вскоре за ней ввалился в хату пьяный Федька, с неизменным своим «Вальтером» в руке и приказал жене идти домой. Он был сильно навеселе, звал Сашкиного отца отведать самогону, но потом угомонился и ушёл с женой в свою хату. До утра все стихло. Лишь было слышно, как недалеко в лесу одиноко вскрикивает ночная птица.

Глава вторая. ФЁДОР ДАШКО

А рано утром, на заре, когда растекся молоком по полям холодный и влажный туман, зарычала по деревне машина, затормозив у Федькиного дома. Неожиданно хлопнул сухой, как звук сломавшейся ветки, винтовочный выстрел. Сашка спрыгнул с печки и опрометью бросился к окну. Возле Федькиной хаты стоял автомобиль, возивший его по утрам на службу, и ещё подъехал грузовик. В хате спали, а долговязый, сутулый, как колодец «журавель», полицай стучал в окошко и кричал: «Федор Данилыч, вставай! Железновских наши окружили под Климовичами, прорваться хотели! Вставай, постреляем их, как курей!»

Федор поднял голову с трудом, она гудела, как колокол. Спал он на полу на кожухе, рядом с пустой бутылью самогона и полицаем Сидоркой из их же деревни. Теща бегала по хате, торопливо собирала с собой сальца с хлебом.

— Лучку положить, Феденька? — остановившись, спросила она.

— Какого лучку, мамаша, где мой пистолет? — Федька, вскочив, торопливо и жадно пил из ковшика колодезную воду.

— За печку ты его кинул вчерась, — подала голос с кровати беременная жена.

— Так достань, едрит твою налево! — разозлился Федька.

— Я достану, Феденька, — засуетилась теща — та, де ён проклятый, вот железка якая-то от его.

«Всю обойму высадил спьяну, — подумал Федька, — ну, я этих тварей и руками задушу».

Давно не давала ему покоя партизанская бригада Железнова. Полроты солдат всего и было. Попали в окружение, но не сдались, как многие в первые дни войны, вырвались из котла, отошли в лес и затаились. Орудия у них были — две штуки, и снаряды тоже.

Немецкий батальон, ступавший по Белоруссии беззаботно и легко, как в турпоходе, расположился с ночёвкой в церкви посёлка Вейна. К вечеру фашисты решили отдохнуть, напились, песни начали орать, из автоматов стреляли. А кого им бояться — русские бегут, как зайцы, поджав хвосты. Местные по домам забились, по погребам, от страха трясутся. Немцы и расслабились. Забурели.

Тут по фашистскому логову Железновцы и ударили из двух стволов. Прицельно били, метко. Машин пожгли немерено. Одна была со снарядами, взорвалась так, что церковь снесло начисто. За час непрерывного огня полбатальона фрицы потеряли. Растерявшись, нескоро они засекли, откуда по ним палят. Пока подмога подошла, пока сориентировались, красноармейцев и след простыл, ушли, как и не было. Оставили лишь два орудия на опушке у кладбища, да и те заминировали.

Ох, немцы и лютовали тогда! Лес прочёсывали, деревни жгли, но всё безрезультатно. А через месяц Железнов с бойцами в другом месте объявился, фашистам чуб накрутил, и опять в лес, чтобы через какое-то время снова появиться. Так и бандитствовали два года. Там склады спалят, в другом месте мост раскурочат. Ещё и аэродром у них свой был, здорово им Москва помогала. Зимой Железнов особо не безобразил, видно, отсыпался в логове, как медведь, а вот летом спасу от него не было.

Давно бы весь отряд переловили, да много к ним пришло местных, молодых, здоровых, боялись, что угонят в Германию, вот и шли в лес в партизаны. Убежали к Железнову и партийные, те, кого немцы расстрелять не успели. Явился к ним в отряд и от Федьки человек, сказался своим, втерся в доверие, и теперь частенько по его указке ловили партизан Федькины хлопцы-полицаи. Хотя партизанами их не называли. Немцы говорили «бандит», так и повелось — «бандиты».

Достала тёща пистолет из-за печи, весь в курином помете — поначалу она кур за печь прятала от немцев, потом от партизан, потом по привычке, а теперь бояться нечего — зять большая «шишка», шутка ли — начальник полиции. Вроде и вымела за печью, а вот замарался весь. Протерла подолом, да и сунула в кобуру.

— Быстрее, маманя, спяшу! — крикнул Федька, опрокинул полстакана самогона в глотку, закусил огурцом и, схватив портупею, выскочил на крыльцо.

— Мы, Фёдор Данилыч, поедем на Климовичи через лесную дорогу, так быстрей выйдет, — торопливо рассказывал долговязый, — там их из нашей комендатуры отряд окружил! Не уйдут!

Федька, которому к горлу подкатил только что выпитый самогон, кивнул и полез в кабину. Эх, если бы самого Железнова поймать, а то опять какая-нибудь шушера попадется. Пришли, небось, хлопцы своих проведать, а может, корову отобрать или выпивку у кого. Федька, когда своих сельских ловил, особо не лютовал. Всех местных в округе знал, а в деревне все родня.

Например, поймали с неделю назад трех «партизан», все «громовские», село такое. Какие они партизаны, четырнадцать-шестнадцать лет, одна винтовка на всех и два патрона. Старший брат одного из них у Федьки под началом служит, хороший мужик, при коммунистах отсидел три года за пучок соломы, теперь люто ненавидел все советское и всех советских. Что делать с такими партизанами? Матери пришли — плачут, всех их Федька с малых лет знает. Подумал, докладывать в комендатуру не стал, оформил мальцам документы и отправил в Германию, черт с ними, хоть живы будут!

В машине Федьку укачало — того и гляди, вырвет, а ехать еще минут пять. Водитель видит — хреново начальнику, а тормозить нельзя, и так опаздываем. Ну, все — за холмом деревня.

— В крайнем доме засели, — словно прочитал мысли водитель, — наши обложили, тебя ждут. Те тоже не стреляют, патроны, наверно, берегут, а может, не из чего стрелять, из сапога разве.

— А вдруг ушли?

— Да не должны. Под утро их застукали. Твой связной сигнал подал, наши их взяли в кольцо и за тобой поехали.

— Ладно, поглядим.

Водитель, пожилой уже мужик, задумался. Давно Федьку знал, пацаном еще. С отцом его дружил, мужик тот был крепкий, земляной, урожай собирал, даже когда у всех в округе ни колоска на поле не всходило, поэтому и в колхоз не пошел. «Сам себя прокормлю», — говорил. Косо на него поглядывали колхозные активисты — босота и пьяницы, злились, что хорошо всё ладится у крестьянина и без их колхоза. Какой пример по деревне? И вот однажды приехал в село красный отряд во главе с уполномоченным НКВД. Пришли они отца Федькиного раскулачивать. Хлеб, сено забрали. Лошадка была молодая, здоровая, Рыжуха звали, увели её. Сбрую новую унесли, да мало ли чего у хозяйственного мужика в доме водится. Отца Федькиного с собой взяли, и не вернулся он больше. А Рыжуха через год в колхозе подохла — заездили. Такая вот судьба.

А через много лет, когда Федьку начальником полиции немцы назначили, вызвал он к себе старика Сидоренко, который руководил раскулачиванием у них в доме, уполномоченным районного НКВД был в ту пору, когда отца его забрали. Тот старик уже был древний, как сама земля. Долго Федька с ним в кабинете говорил, в том самом, где этот Сидоренко сам сиживал, потом вывел его во двор, взял у часового винтовку, да и застрелил старика Сидоренко. А что поделаешь, война...

Машина затормозила. Солнце уже окрасило крыши розовой акварелью. Любил Федька рисовать, но после того, как стал сыном врага народа, училка, которая вела в школе кружок рисования, сухая, как куриная лапа, сказала его матери сквозь сжатые губы: «У вашего сына нет таланта, пусть он лучше учится ухаживать за свиньями». А Федька стоял тут же. Тогда он не заплакал. Но потом спрятался на разорённом красным отрядом сеновале, и так ему стало обидно, ведь училка эта сама же говорила, что он поразительно чувствует цвет. «Не расстраивайся, Феденька, все равно у нас на краски денег нет!» — сказала мать вечером, обняв его в опустевшем и холодном без отца доме.

С тех пор мама как-то ещё больше осунулась, каждый день плакала, всё отца ждала. А потом простудилась сильно, заболела, но на работу всё равно ходила каждый божий день — осень тогда была, пора уборочная. С утра и до вечера на поле, пока совсем не свалилась в бреду. Федька лечил её, как мог, сам, врача-то не было. Бабку-знахарку позвал, она над водой шептала, ниточку завязывала, молитву читала. Металась мать три дня в жару, а на четвертый утром вроде полегчало ей. В себя пришла. Побежал Федька поесть чего найти свеженького, а когда домой примчался с тремя полугнилыми картофелинами — мама была уже совсем холодная. Лежала и улыбалась. И глаза открыты. Страшно...

— Федор Данилыч, очнись, приехали! — сказал шофер, затормозив. Фёдор встряхнул головой, отгоняя нахлынувшие воспоминания, и выпрыгнул из кабины.

— Четверо их там, голубчиков, — подскочил маленький худой полицай в длинном черном, не по росту пальто, известный во всей округе пьяница и балагур Бонька, — шесть было, уйти хотели, двоих мы прихлопнули, — рассмеялся он и многозначительно потряс короткой немецкой винтовкой. — Наши со всех сторон сидят по кустам. Немцы должны скоро подъехать, в комендатуру я доложил.

— Чья хата? — спросил Федька.

— Та Василенчихина. Одна живет, сын на фронте, муж умер, — сказал подошедший местный житель дед Сидор. Все остальное население деревни из домов не выходило, а дед Сидор вышел. Он был уже такой старый, что ничего не боялся. — Василёнчиха девка шустрая. Самогон варит, коза у неё опять же...

— Девка, говоришь… — задумался Федька.

— Какая девка? — заржал Бонька. — Бабка там обитает, ей сто лет в обед! Но для деда Сидора она, конечно, девка. Может, попихиваешь ты её? — подтолкнул он старика. Все, кто были рядом, дружно захохотали, но смех был нервный. Война войной, а погибать кому охота. Повисла неловкая пауза.

— Шарахнуть бы из пушки, пусть горят вместе с бабой этой и хатой! — сказал долговязый.

— Пушки-то нету, если только в штанах у тебя, и то там не пушка, а пистон — подковырнул долговязого Боня, и все опять дружно заржали.

— Тебе, конечно, лучше знать, что у меня в штанах, — парировал долговязый, и Боня обиделся.

— Заткнитесь, — приказал Федька. — Немцев ждать будем, пусть герр Штадлер со своей «бригадой» сам решает, что с ними делать! Мы своё дело сделали!

Герр Штадлер был начальником комендатуры района. Расположилась комендатура в старом панском доме, окруженном сосновым парком с тихим чистым прудом или, как в Белоруссии говорят, сажелкой. До войны половину этого высокого каменного дома занимал сельсовет, а во второй жили его работники. За время колхозного строительства парк поредел и впал в запустение, а пруд засорился и зарос тиной, но не до прудов с садами было строителям социализма все эти тяжкие годы, хватило дел и без этих панских штучек. Герр Штадлер, став хозяином местечка, распорядился пруд вычистить, а деревья насажать, но делать всё это было некому. Сначала немцы оставили в районе небольшой отряд жандармерии — двадцать человек, в основном из немолодых уже немцев-жандармов. Так, для поддержания порядка. Почти весь этот отряд Железновские бандиты и постреляли в первый же месяц.

Тогда в район прибыл оттянутый с фронта отряд, предназначенный для того, чтобы в мгновение ока уничтожить партизан. Да не получилось так быстро. Железнов тоже не мальчик — боевой офицер. Немцы стали усиленно набирать полицаев. Хороший паёк дали, обмундирование, и зарплата в немецких марках. Первыми пришли записаться в отряд полиции сыновья местных раскулаченных, осевшие по деревням беглые красноармейцы. Много было неприкаянных мужиков в начале войны. Фронт продвинулся так стремительно, что в армию из их района никого почти забрать не успели. А кому и пришла повестка в военкомат, все поголовно ею подтёрлись.

До войны рядом с районом большую дорогу строили рабочие из Витебска. Их война прямо на работе застала. Много было мужиков — человек сорок. Так вот половина прямиком и подалась в полицию, а остальные то ли в партизаны пошли, то ли домой стали пробираться. Разные были у Фёдора в отряде люди — кого Советская Власть обидела, кто на паёк немецкий позарился. Вот теперь они стояли вокруг Фёдора в ожидании указаний по захвату засевших в хате партизан.

Деду Сидору не понравилась шутка про то, что он «попихивает», как выразился Боня, Василёнчиху. Дед Сидор очень обиделся, и, громко шаркая ногами, пошёл прямо к дому, где засели партизаны.

— Куда ты, старый хрен? — дернулся было Боня за Сидором из засады, но долговязый удержал его за рукав:

— Не мельтеши, авось не выстрелят, видно же, что дед старый идёт, а не немец...

— Совсем сдурел пень трухлявый, не соображает, что ли? — ругнулся Боня, и в это время из хаты раздался выстрел. Дед Сидор, нелепо взмахнув руками, медленно упал в густой бульбовник.

— С испугу саданули, сдуру, — тихо сказал долговязый.

— Ну, всё, не будет больше по ночам кряхтеть и писаться в штаны, — грустно усмехнувшись, заключил Боня.

Все смотрели на Федора, ждали, что скажет.

— Сам покрошу гнид, — прохрипел Федька, — дай-ка, дядька Коля, гранату мне и винтарь, — обратился он к водителю. — А ты, Боня, беги на ту сторону дома, и чтоб они там «пасли» окна, как своё хозяйство. Сколько человек у нас на той стороне?

— Восемь, — ответил долговязый.

— Хватит. Здесь тоже восемь, по четверо на окно. Держите их все время на мушке. И не палите впустую — меня заденете!

— А если бабку забьём? — неуверенно спросил молоденький полицай.

— Все равно повесим её за связь с бандитами, так что пали, ей безразлично, от чего подыхать! — Федька начинал злиться. Вечерний хмель ударил в голову, а мозги нужны были сейчас трезвые.

Дом бабки Василёнчихи был старый, покосившийся, стоял на окраине деревни, окна маленькие, и не заметишь, как мелькнет дуло ствола, но солнце уже встало и светит Федору в спину, а им в глаза. «Хорошо, — думал Федор, подбираясь по яблоневому запущенному саду к полусгнившему хлеву, — солнце за меня. Окна все уже выбиты, ещё пару шагов, и можно гранату кинуть». Он, прячась за разросшимися почерневшими от холода лопухами, приближался к крыльцу. Шаг за шагом, от стога гнилой соломы до кучи несложенных чёрных дров. В этот момент его заметили из хаты, нервозно грянул выстрел. Пуля раздробила ствол яблони рядом, полетели щепки. Федька этого ждал и вовремя рухнул на землю. С дерева градом посыпались на него спелые крупные яблоки. Залп ответных выстрелов раскрошил раму окна, и того, кто прятался за ним.

«Сырая земля, холодная, не хочется к тебе в объятья, — подумал Фёдор. — Подожди пока». В детдоме он метче всех кидал биту, посмотрим, как сейчас — не разучился? Граната влетела точно в окно. Взрывом разорвало крышу, крытую трухлявой соломой, выбило дверь. Стало тихо и страшно. Только звон в ушах.

— Не стрелять! — крикнул Федька своим и рванулся в дом, на всякий случай два раза пальнув из винтовки в изуродованный дверной проём. Пусто. Два трупа на раскуроченном полу, бабка стонет у развалившейся печи. И коза мёртвая рядом с ней. Нутром почувствовал Фёдор — справа они в комнате за дверью.

— Выходите! — громко сказал он. — Бросай оружие, руки вверх!

— Хрен… Тебе… — вдруг услышал Федор слабый голос из угла хаты.

Он осторожно переступил порог. Зажимая рукой кровоточащее плечо, покачиваясь, как пьяный, стоял на одном колене молодой паренёк в военной гимнастерке, держась раненой рукой за подоконник. Оружия у него не было. Рядом с солдатом, неестественно запрокинув голову, лежал на спине огромного роста мужчина в старом офицерском кителе, сжимающий в оцепеневших руках винтовку. Паренёк, превозмогая боль в плече, потянулся к оружию. Фёдор ногой откинул винтовку в угол хаты и улыбнулся.

— Всё, — сказал он, — ты пойман.

Паренёк посмотрел на полицая с ненавистью и страхом, хотел плюнуть ему в лицо, но сил уже не было. С шумом и матюгами ворвались Федькины подчинённые. Бонька, увидев полуживого пленного, размахнулся и ударил его прикладом в лицо:

— Что, сучонок, отвоевался?

Солдат упал на пол и тихо застонал. «Совсем пацан, — подумал Федька, — Эх, этого бы бугая-офицера взять живым, я бы его за яйца подвесил! Он бы мне все рассказал».

Послышался шум моторов, это подъезжали к деревне немцы во главе с герром Штадлером. Сразу же воздух заполнился гортанной и резкой немецкой речью, короткие бесполезные автоматные очереди то и дело вспарывали утреннюю тишину. Жители деревни поплотнее закрыли окна и двери, и затаились, лишь мычали громко в хлевах уцелевшие от разбоя немцев и партизан коровы, которых давно нужно было гнать на пастбище.

Немцы окружили пустую Василенчихину хату, а довольный Бонька суетился рядом, приговаривая:

— Всё, герр офицер, бандит капут! — и услужливо смеялся. Немного погодя по приказу Штадлера трупы убитых Федькой «бандитов» полицаи вынесли из тлеющей хаты и сложили рядком во дворе — один офицер советской армии, артиллерист, трое местных «бандитов» из разных районов, бабка Василёнчиха и её коза. Герр Штадлер прогуливаясь вдоль убитых, довольно цокал языком и приговаривал:

— Молодец, Федка, зер гуд!

Штадлер велел своим солдатам немедленно собрать возле хаты всех жителей деревни. В назидание им весь день показывать трупы «бандитов» и их сообщников, козу убрать, хату Василёнчихину поджечь, пленного солдата доставить в комендатуру. Всё это сопровождалось криками, злобной руганью и автоматными очередями. У Федьки страшно разболелась голова, и он, испросив разрешения у начальства, поехал домой поспать до обеда.

Глава третья. ИВАН ОБУХОВ.

Ванька Обухов очнулся от холода и боли. Всё, что происходило с ним последние два года, казалось жутким нереальным сном. Так далеко теперь было то время, когда утром, уходя на работу, его будила мама, а из кухни уже доносился запах самых вкусных в мире бабушкиных блинов. Но это не сон. Непрерывно ноет раненое плечо, а каждое движение отдается в голове нестерпимой тупой болью. Вчера его бил полицай. Долго, злобно, пока Ваня не провалился в глубокую черную яму, потеряв сознание.

До войны в Ленинграде жил Иван на Васильевском острове, учился в училище, ходил на бокс и ещё на занятия в театральный кружок. Не то, чтоб он испытывал особенную тягу к искусству, просто там была одна девочка, которая Ивану нравилась. Звали её Светлана. В драмкружке ставили пьесу про революционеров. Смелых решительных, бескомпромиссных. Светлана играла девушку-марксистку. Она была очень красива и талантлива. Ивану, правда, досталась тогда совсем непочётная роль офицера-белогвардейца. Руководительница кружка считала, что Иван недостаточно одарен для роли рабочего-большевика. А Иван просто стеснялся. Он знал, что конечно же мог сыграть эту роль. Только вот, как Светлана на него посмотрит, так Иван и робеет. На ринге не робеет, а тут, как валенок мятый, мямлит себе под нос. Так и не пришлось Ивану сыграть роль белогвардейца в школьном спектакле — война раздала всем новые роли в другой пьесе.

Черт возьми, как же глупо вчера они напоролись на засаду! Хотели реквизировать у старушки Василенчихи козу, она и на бульбе продержится, а партизаны в лесу совсем помирали от голода. А вот попали немцам в лапы. Сначала рассчитывали уйти, да обложили их полицаи со всех сторон. Двоих партизан из их группы подстрелили сразу же, при первой попытке убежать. Можно было бы повоевать, пострелять предателей-полицаев, да оружия, как на грех, почти не взяли, надеялись засветло вернуться в отряд. И наткнулись на засаду. Единодушно партизаны решили, что лучше с честью умереть, чем с позором сдаться. Непонятно было, с честью или нет, но все, кроме Ивана, погибли, когда в окно дома влетела граната. Командир взвода лейтенант Грицюк по чистой случайности закрыл Ивана собой от осколков, и Ваня остался жив. Теперь он очень жалел об этом.

А ведь когда в армию уходил, еще до начала войны это было, мама Ивана радовалась, что он попал служить в Белоруссию. Всё-таки не Север или Дальний Восток, можно приехать, посмотреть, как сын… Где ты сейчас, родная, милая мама? Совсем не шевельнуть губами. Этот плюгавенький полицай ударил его прикладом прямо в лицо. Выбил передний зуб. Теперь и не улыбнуться. А может, и не придётся улыбаться. Нечему теперь радоваться.

Всего-то и отслужил два месяца — началась война. Командир их части майор Железнов не растерялся, не убежал, отступал с боями, батальон свой почти не растерял. Правда, в первые же дни дезертировали многие солдаты их подразделения, но это были подлые трусы и подонки. Ну и чёрт с ними, зато с Железновым остались воевать самые смелые, мужественные бойцы-патриоты. С такими не страшно даже в ад. За Родину, за Сталина, за матерей и сестёр.

Первый бой получился самым удачным, потому что неожиданно ударили. Неплохо они фашистов в церкви покрошили, пошинковали. Ваня сам орудие заряжал, вспотел, патроны из ящиков вытаскивая. Видно было, как фрицы суетятся, как на ладони. А Железнов лишь отмашку даёт: «Залпом! Пли!» Не пожелал бы сам в том аду оказаться, в который немцы попали. Церковь рухнула, куполом немца придавило. Он орёт так, что артиллерийский залп перекрикивает. Как ударит орудие, так и летят во все стороны ноги-руки. Всё с землёй сравняли. А сами ушли в гущу белорусских лесов. Радовались тогда, как дети. Спирт был, все напились, но часовых Железнов самолично проверял, чтоб ни-ни. Порядок у него в отряде был под стать фамилии.

Сначала, когда Иван начал воевать — не страшно было, казалось, продолжаются детские игры. Но потом снарядом убило Кольку Иванова — товарища, вместе в училище учились, и в одну часть попали служить. Он лежал возле воронки, разорванный напополам, и тихо-тихо плакал: «Ой, мамочка, как больно!» Снилось всё это Ивану почти каждую ночь. И мать Колькина виделась, тётя Шура, будто она нитками зашивает сыну разорванный живот, и говорит почему-то: «Не играй в футбол, а то швы разойдутся».

Как Ванька уцелел — неизвестно, из их роты почти все погибли. Осталось человек десять во главе с Железновым. Фронт не догнать, вот и осели в лесу. Теперь-то в отряде много было партизан, лагерь свой, немцы их люто ненавидели. В самой Москве об их отряде известно было. Прямо из столицы по рации командир Железнов приказы получал. И громили партизаны фашистов безжалостно. А вчера так глупо напоролись на засаду. Не иначе, предатель в отряде. Догадается ли Железнов?

Камера холодная, пол студёный, цементный, а не встать, до нар не добраться. В коридоре скрипнула дверь, послышался стук тяжелых уверенных шагов. Ваня невольно сжался. Идут, наверное, опять будут бить. Он хотел подняться с пола, но не смог даже шевельнуться. Так больно кольнуло в плече, что показалось — сознание опять покидает его избитое тело.

— Ох, едрит твою мать! Кто ж его так? — услышал Ваня сквозь забытьё сильный властный голос. Он сразу вспомнил этот резкий баритон. Вчера, когда их взорвали в хате, именно он сказал: «Выходите! Бросай оружие, руки вверх!»

— Бонька допрашивал, — ответил другой, тянучий и гнусавый.

— Ты что, охренел что ли, придурок? — раскатился по камере всё тот же сильный Федькин голос.

— Так, я это… Хотел узнать, где партизаны сховались… — заблеял Ванькин мучитель.

— Дурак ты, Бонька, — успокоился Федька. — Железнов, когда поймёт, что мы пацана взяли, сразу поменяет дислокацию отряда.

— Чего поменяет? — испугался Бонька.

— Портянки твои поменяет на свои! — расхохотался Фёдор, и Бонька преданно заквакал вместе с ним.

Ваня не вставал и не шевелился.

— Возьмешь мою машину, съездишь за фельдшерицей, — снова строго произнес Фёдор, обращаясь к Боньке, — сам поломал, сам и лечить будешь!

— Так они… — возмущённо взвизгнул Боня, но Фёдор громко прервал его:

— Бегом! — и Ваня услышал, как мелкими шажками засеменил по коридору Бонька.

— Давай-ка положим его на нары, — сказал оставшемуся полицаю командир, и Иван почувствовал, как подхватили его под мышки и за ноги сильные руки. Иван притворился бесчувственным и едва не вскрикнул, когда больно дёрнулось раненое плечо. На нарах было теплее и удобнее.

— Ну, всё, пусть отлежится, — произнёс кто-то уже вдалеке, — вроде теперь не должен подохнуть.

Скрипнула, громко хлопнув, дверь, и каждый остался наедине со своими мыслями. Фёдор думал о том, что сегодня ночью «бандиты» подожгли склад с солью и мукой, а на воротах повесили его шпиона, которого он в отряд определил. Видать, догадался как-то Железнов кто в его отряде «стучит». А Ваня не понимал, зачем его лечить, если всё равно расстреляют. Но может, хоть последние два-три часа не будет так мучительно болеть рука и плечо. Он хотел повернуться, и снова потерял сознание.

На следующий день Иван чувствовал себя значительно лучше. Добрая пожилая женщина-фельдшер промыла и перевязала его рану, сделала какие-то уколы, и эту ночь он спал спокойно. Утром его повели на допрос.

У окна в просторной светлой комнате стоял начальник полиции, тот самый, что взорвал их вместе с домом в деревне Климовичи. Часовой подтолкнул Ивана прикладом в спину и, обращаясь к старшему, сказал:

— Федор Данилыч, вот привел бандита!

Начальник кивнул, и часовой вышел. Федор Данилыч молча смотрел в окно. Какой-то знакомый домашний запах тревожил Ваню, и он никак не мог понять, что это за запах и откуда он. У стены стоял диван. Старый, продавленный, но всё равно, как дома. Иван невольно задержал на нём взгляд. Он уже забыл, как это — спать на диване? Сырая земля, укрытая соломой, неловко тёсаные тупым топором брёвна — вот и весь комфорт партизанской жизни. Иван часто вспоминал, как достаёт из старого шкафа бабушка чистое, пахнущее свежестью, белизной и домом постельное белье, аккуратно застилает большой диван, а Иван после бани ложится на него, как будто на мягкое белое облако, и улетает в свои волшебные сны.

— Осень, — вдруг произнёс начальник полиции, — как будто и войны нет. Скоро дожди зачастят, а потом и зима — ночи чёрные. А в Ленинграде, слышал я, летом белые ночи бывают, а, Иван? — вдруг обратился он к Ване. — Никогда вот в Ленинграде не был.

Ваня молчал. Он помнил — перед ним враг, хитрит, заигрывает. Но не на того напали, Ваня Обухов не простачок малолетний, два года войны прошёл-протопал, «фрицев» самолично убивал, Железнов его неоднократно перед строем хвалил, обещал наградить за храбрость. Но откуда они знают его имя, и что он из Ленинграда, ведь ни слова он не произнёс на допросе.

— В бреду, Иван, ты нам много рассказал, — словно прочитал его мысли полицай, и, подойдя к столу, положил тяжёлую руку на папку бумаг, — тут всё. Плохо ты спал, бредил, говорил полночи, а мои люди записывали.

Иван вздрогнул, внутри похолодело. Что же они ещё знают?

Начальник полиции открыл папку:

— Вот… Маму зовут Екатерина Петровна, жил на Васильевском, проспекте что ли? Дальше самое важное — пару деревень ты назвал, и людей некоторых… — соврал Федька, закрывая папку, — ты садись, чего зря стоять.

Ваня не двинулся с места. Он не предатель! Но если он правда проговорился в бреду, то кто в этом будет разбираться — без сознания он сказал, или под пытками. «Предатель!» — застучало в висках. Нужно узнать, что им известно, сделать вид, что готов пойти на сделку. Ваня приблизился к стулу и присел. Домашний запах ударил в ноздри, Ваня понял — пахло блинами.

— Жена напекла сегодня на службу, — улыбнулся Федор Данилыч, — конечно, не такие, как твоя бабушка делала до войны, но всё же...

На столе появились ещё теплые толстые золотистые блины. Ваня, который не ел двое суток, едва не потерял сознание от запаха. «Им всё известно, — вихрем пронеслось в голове, — я ведь и раньше, в детстве во сне болтал, а теперь наговорил в бреду лишнего...»

— Ешь, подкрепляйся, — произнёс начальник, — теперь уж всё равно. Что рассказал ты нам, то рассказал. Больше ничего не добавишь. А героем всё равно не умрёшь — завтра все будут знать, что предал ты Железнова. А я тебя отпущу. Иди, доказывай им, что ты молчал!

Федор взял с тарелки тяжёлый масляный блин и, сложив его вдвое, аппетитно захрустел поджаристой коричневой корочкой. Ваню охватило ощущение нереальности происходящего, как во сне — жарко, душно, хочется проснуться и никак! Голова разрывалась. «А-а, поем», — подумал Ваня и взял с тарелки блин.

Насытившись, он приобрёл спокойствие и уверенность. Обязанным себя не чувствовал — свинью тоже кормят перед забоем. Оставалось выяснить, не врет ли начальник. Ваня сосредоточился.

— А я давно хотел в Ленинград съездить, — вдруг заговорил Федор Данилыч совсем о другом, — да всё не получалось. В Москву ездили с учениками, а в Ленинград не получилось. Я, ведь, был директором школы до войны, немецкий преподавал детям, — задумчиво произнёс Федька, — теперь всё изменилось, после осады и бомбёжек в Петербурге, наверное, многого не увижу. Главное, хотел Петра Фальконе посмотреть и Исаакиевский собор… Про родных-то, Ваня, ничего не известно?

Ваня чуть было не ответил, но промолчал, продолжая глядеть в пол.

— Ничего, значит. В осаде Ленинград. Немцы город окружили, предложили сдать, чтоб людей не калечить и памятники не разрушать. А коммунисты город не сдают, людей голодом и холодом морят. А что им люди? В лагерях столько сгноили, что война шуткой кажется! Сами-то коммуняки, небось, жирные щи хлебают, а простые ленинградцы обойный клей со стен сдирают и бульон варят. Если есть чего сдирать...

Ваня не верил и молчал. Неужели мама и бабушка голодают и мёрзнут зимой. А может, их уже нет в живых. А та девочка Светлана из театрального кружка, что с ней теперь? Только одно письмо и получил, а потом война.

— Иван, ты знаешь, я ведь должен тебя расстрелять. Весточку напиши своим, если захочешь. Мы с тобой враги — так судьба распорядилась. Ты сам ведь знаешь, сколько у вас в отряде местных. А братья их у меня служат. Одни ночью домой приходят, а другие днем. И простыню вывешивают, как будто стирка, а на самом деле сигнал — мол, здесь мы, и никакой стрельбы. Они понимают, что война эта им не нужна, и погибать не за что. А Железнову всё равно, он здесь не жил, хлеб да детей не растил, вот и жжёт склады, а люди из-за него зимой голодать будут. Вас в деревнях иначе как бандитами никто и не кличет. Еду, одежду у людей забираете, ещё и оружием грозите. Ладно, немцы, они с войной пришли, но вы-то на своей земле разбойничаете.

Фёдор замолчал, постукивая пальцами по столу, напел что-то, и наклонившись к Ивану, тихо произнёс:

— Есть у тебя только один шанс. Не хотел ты ничего нам говорить, да рассказал не по своей воле. Теперь думай, что лучше — умереть с позором, или в живых остаться, может, ещё со своими встретишься, здесь, на земле. Ты же комсомолец, в загробную жизнь не должен верить! Времени тебе даю три дня — думай!

Фёдор встал и хотел крикнуть часового.

— Я не предатель, — твёрдо сказал Иван.

— Думай, — ответил Федор Данилыч.

— И думать нечего, — со злобой в голосе произнёс Иван и отвернулся.

Фёдор хмыкнул, ухмыльнулся и кликнул часового, а тот отвёл пленного обратно в камеру. Иван прилёг на нары и начал думать. Зачем Фёдор дал ему три дня? На что? Или они, проклятые иуды, думают, что он, комсомолец, за три дня сломается и прибежит лизать им сапоги. Да он быстрей сдохнет на дыбе, чем скажет им хоть слово. Он и так слишком много рассказал в бреду. Хотя начальник полиции мог и соврать. Скорее всего, соврал. Слишком быстро он захлопнул свою папочку. Хотя мог бы припереть Ивана к стенке доказательствами, от которых не отвертеться. Эх, узнать бы всё это. Три дня — это очень много. Можно попытаться бежать. Эх, если бы не рана.

Иван тщательно обследовал камеру. Обычный подвальчик с железной дверью и окошком, в которое и кот-то с трудом протиснется. За окном двор, чьи-то сапоги, пахнет бензином. Грязное стекло разбито — ночью будет холодно. Иван подобрал с пола ветхую тряпку и заткнул дырку. Больше на полу ничего полезного не валялось. Хотя бы гвоздь. Но нет. Значит, выход один — бежать через дверь. Надо только подумать, как это сделать. Лечь и подумать. Иван лёг и уснул.

Глава четвёртая. ГЕНРИХ ЭРНЕСТОВИЧ ЗАК.

Фёдор в одиночестве сидел в кабинете, уставившись бездумно в окно, за которым нудно моросил дождь, когда в дверь постучали. Фёдор по привычке подвинул к себе поближе лежащий на столе пистолет.

— Разрешите, Фёдор Данилович? — спросила, просунувшись в дверной проём, лысая голова.

— Заходи, Генрих Эрнестович, — сказал Федька, не повернув головы, только скосив глаза на вошедшего. — По каким делам ко мне?

Генрих Эрнестович ничего не ответил, а лишь только тихо кашлянул и, тяжело дыша, проковылял по комнате и сел на скрипучий диван. Гость Фёдора был уже не молод, грузен, с красным одутловатым лицом и большим сизым носом. Генрих Эрнестович являлся бургомистром района, по должности своей был гораздо значительнее начальника полиции Фёдора Дашко. Но были свои причины у важного бургомистра заискивать перед полицаем Федькой. Генрих Эрнестович отдышался и опять кашлянул.

— Слыхал, ты много бандитов побил намедни? — спросил бургомистр, откинувшись на диване.

— Много не много, — скромно ответил Федька, — а четверых отправили на небо, и один в подвале сидит.

— Фёдор Данилович, — неожиданно перешёл почти на плач Генрих Эрнестович, — да когда ж мы их всех-то подушим? Ведь житья от этих чёртовых бандитов уже нет. Поначалу, когда немцы пришли и всем велели выйти на прежнее место работы, помнишь? Ведь почти все местные послушались — вышли. И на железную дорогу, и на поля, и на фермы. Порядок хотя бы был. А потом вдруг этот Железнов-бандюга появился. Народ запугал: «На немцев работаешь? К стенке!» Люди стали бояться работать, отказываются трудиться, саботажничают. Между молотом и наковальней попали. Оттого и немцы теперь злобствуют! А ведь как хорошо всё пошло сначала. Хочешь работать, на тебе пять гектаров земли, обрабатывай. Семьдесят пять процентов сдал, а двадцать пять твои. Где это видано было при коммунистах, что бы вот так землю людям давали? За пустые, никчемные «палочки» в тетрадке колхозники работали, жрали падаль и гнилое сено. А теперь вот, Колька Дашкевич из Осиновки, ровесник мой, родственник моей жены, взял землю, работал с вечера до зари, себя не жалел. Так пришли бандиты ночью — расстреляли. Говорят за то, мол, что немцев кормить собрался. Так, ведь ежели не работать, сидеть, сложа руки, то и сами мы с голоду помрём! Или ещё такое дело. Только наладили железную дорогу на Оршу, рельсы, шпалы новые поставили и шурупы немецкие, а не костыли, как раньше. Полгода работали не разгибаясь, а они, бандюги железновские, взорвали сволочи дорогу в двух местах! Теперь опять придётся налаживать, а ведь зима на носу.

Генрих Эрнестович умолк, насупился. До войны он не был знаком с Фёдором Даниловичем Дашко — простым директором небольшой сельской школы. И сам Генрих Эрнестович Зак работал на складе в сельпо, тихий был, незаметный. Много не воровал, не пил, в чужие дела не лез, но и свои напоказ не выставлял. По рождению Генрих Эрнестович был чистокровным немцем. Остался в Белоруссии ещё с Первой Мировой Войны. Статный был тогда, красивый и сильный. Нашел себе в этих краях невесту, женился, осел, пустил корни. В последнее время перед войной и не вспоминал даже, что он немец.

Зато родные советские органы в сороковом году, когда Гитлер по Европе попёр, заставили вспомнить. Потаскали они Генриха Эрнестовича по допросам и очным ставкам, выясняя, не шпион ли обрусевший немец Германского национал-социализма? Даже били несчастного складского работника пару раз на допросе. Но вскоре за отсутствием веских улик Генриха Эрнестовича отпустили домой. С той поры ещё тише стал Генрих Эрнестович, ещё незаметнее. И когда пришли с войной немцы, не особенно радовался. Братской любви к захватчикам не испытывал, хлеб-соль не подносил, работал, как и прежде, на своём сельповском складе. Вернее, ходил на работу, потому что склад был на месте, а вот товару в нём не осталось — всё разворовали. Что ночью, а что и днём прямо, невзирая на протесты Генриха Эрнестовича. Там на работе, спустя неделю после прихода немцев, его и застал обер-лейтенант Штадлер.

— Это Ви есть русский немец Зак? — спросил у Генриха Эрнестовича толстенький кривоногий фашист в офицерском мундире, проходя в помещение склада, где в уголке под тусклой лампой стоял стол Генриха Эрнестовича. Немец был один, без охраны, и по привычке, наверное, похлопывал по сапогу тоненьким ивовым прутиком.

— Так точно, герр офицер, — ответил Генрих Эрнестович, вставая, по-немецки дрогнущим голосом. Не успел он оправиться от допросов родного НКВД, как подоспело гестапо.

— Очень рад познакомиться, — сказал немец, снял фуражку и присел на скрипнувший стул, — меня зовут герр Штадлер, я начальник гарнизона, стоящего в вашем городке.

Генрих Эрнестович смутился и испугался. Зачем такой высокой «птице» понадобился Зак — скромный складской служащий. Но лицо фашиста не выражало ни угрозы, ни одобрения. Герр Штадлер помолчал и спросил у Зака, как бы невзначай:

— Я слышал, вы единственный чистокровный немец, живущий здесь уже много лет?

— Да, — без особенной радости ответил Генрих Эрнестович, — с прошлой войны живу в этих краях.

— О, это хорошо, — обрадовался Штадлер, — именно такой человек, как вы, господин Зак, нам и нужен здесь. Скажите, русские, вероятно, притесняли вас? Они ведь знали, что вы немец?

Генрих Эрнестович заметно погрустнел. Как ответить на вопрос, который таит в себе однозначный ответ? И что ему нужно, этому самодовольному фрицу Штадлеру? Чтобы Генрих Зак, мелкий советский служащий, вышел с рупором на улицу и на все окрестности кричал, как притесняли его большевики, а завтра коммунисты вернутся, погонят вспять эту железную немецкую армаду, и повесят Генриха Эрнестовича вниз головой, как уже однажды обещали ему в НКВД.

— Я человек маленький, — тихо сказал Генрих Эрнестович, — политикой не занимался, работал на складе, меня уважали, ценили...

— О, не беспокойтесь, — вскричал на весь склад Штадлер, — мы вас оценим значительно лучше. Вам дадут высокую должность, хороший дом. Вы много лет жили здесь, вы знаете русские обычаи, знаете всех коммунистов и евреев. Вы будете самым главным человеком в вашем городе.

«Ах, вот ты куда клонишь, — подумал Генрих Эрнестович, — чтобы я за чин и дом продал тех, с кем рядом жил и работал. Хорошая цена, нечего сказать».

— Спасибо за предложение, — понуро сказал Генрих Эрнестович, — но боюсь, что я уже очень стар, чтобы гоняться за чинами. Я живу здесь в Белоруссии много лет. У меня есть огород, сад, корова пока есть, я...

Неожиданно Штадлер вскипел и, стукнув кулаком по крышке стола, закричал ещё громче:

— У вас не будет ничего, если вы будете так рассуждать! Нет больше никакой Белоруссии, и России через пару месяцев тоже не будет! Земля, по которой мы с Вами ходим, отныне и навсегда сделалась немецкой! Вы являетесь чистокровным немцем, где бы вы ни жили, хоть в самой Антарктиде! И если Отчизна приказала вам стать в строй, то нужно выполнять, а не сидеть здесь в пустом складе и мазать сопли по столу! История возложила на нашу немецкую нацию великую миссию! Фюрер Адольф Гитлер ведёт народ Германии к тысячелетнему счастью! И в это время полный сил, здоровья и ума немец говорит о корове и огороде!

Генрих Эрнестович испуганно и подавленно молчал, а Штадлер, вскочив, стал ходить взад-вперёд по складу и возбуждённо выкрикивать:

— Я слишком, слишком мягкий человек. В Германии нынче за подобные разговоры Вас не погладили бы по головке. Это я Вам ручаюсь. Сейчас такое время, что каждый настоящий немец должен сознавать свою причастность к ходу истории. Или Вы с нами, или против нас, господин Зак! А я вижу сейчас, что большевистские настроения в вас очень сильны! Русские хорошо с Вами поработали там, в НКВД!

Генрих Эрнестович побледнел. Фашистам всё про него известно, и они всё равно предлагают ему сотрудничество. Простому работнику склада. Так что ж он упёрся-то, как тупой безмозглый баран. С ним, Заком, или без него евреев и коммунистов фашисты всё равно повесят. Найдутся и среди местных те, кто с удовольствием укажут и на старого большевика Маслова, притворившегося местечковым сапожником, и на семью Зольцманов, и на всех других, кого в городке знает каждая собака. А ведь его, старого немца, фашисты запросто — за отказ работать на них — поставят к стенке рядом с опальными детьми Моисея. Генрих Эрнестович закашлялся и торопливо произнёс:

— Вы не так меня поняли, господин Штадлер. Я вовсе не отказываюсь служить Великой Германии, просто я старый больной человек. Смогу ли я...

— Каждый в меру своих сил должен служить Великой отчизне! — вскрикнул Штадлер. — Должность бургомистра, на которую я хотел Вас назначить, требует много сил и энергии, господин Зак!

«Бургомистра! — пронеслось в голове у Генриха Эрнестовича. — Бургомистр, это по советским понятиям что-то вроде председателя райисполкома! Боже мой, я даже и мечтать раньше об этом не мог! Да чёрт с ними, с этими жидами. Расплодились по всему свету — дышать нечем!» Генрих Эрнестович вскочил и вытянулся в струнку перед Штадлером.

— Я готов служить Великой Германии, — обливаясь потом, сказал Зак. — Что я должен делать?

— Вы коммунист? — неожиданно спросил Штадлер, посмотрев на Генриха Эрнестовича холодным недоверчивым взглядом.

— Нет, что вы, господин офицер, — испугался Зак.

— Это мы проверим, — сказал Штадлер, усаживаясь на стул. — Хорошо, что вы согласились не сразу. Если бы вы тотчас приняли моё предложение, я бы заподозрил Вас в сотрудничестве с коммунистами.

«Ну, слава тебе Господи», — подумал Генрих Эрнестович.

— Но и сейчас я доверяю вам не до конца, — постукивая костяшками пальцев по столу, сказал Штадлер, — вы должны оправдать оказанное Вам высокое доверие.

— Но что я могу сделать один? — растерялся Генрих Эрнестович. — Я никогда не занимал высоких постов.

— Странный вы человек, — смягчился Штадлер. — А кто вам сказал, что вы будете здесь один? В городке уже разместился отряд жандармерии, гражданские немецкие власти. Будет создан отряд полиции из здешнего населения. Понимаете, бургомистр — представитель местной, общественной власти. Где возможно, мы ставим на эти посты коренных немцев. Мы им больше доверяем. Но здесь, в этом районе вы единственный чистокровный немец, к тому же знающий местный диалект. Зачем нам искать кого-то ещё, если у нас есть такой человек. Вас просто запугали большевики, господин Зак. Но они уже не вернутся. Они слишком слабы, чтобы противостоять нам. Большевизм показал свою несостоятельность. Его больше нет. Есть только Фюрер и Третий рейх. Скоро это признает весь мир. Теперь, я надеюсь, вы понимаете, как велика оказанная Вам честь?!

— Да, — сдавленным от волнения голосом прошептал Генрих Эрнестович.

— Мы, немцы, — продолжал назидательным тоном Штадлер, — должны держаться вместе на этой земле, где так много расплодилось евреев, славян и цыган. А всё это низшие расы. Они не имеют права на существование.

— У меня жена славянка, — испуганно произнёс Генрих Эрнестович, — я же не знал...

— О, не беспокойтесь, господин Зак, — миролюбиво произнёс Штадлер, — если вы преданно будете служить Рейху, мы забудем вам эту маленькую оплошность. Тем более что ваши дети всё равно будут являться гражданами Великой Германии. У Вас есть дети, господин Зак?

— Есть, — ответил Генрих Эрнестович, — дочь и сын.

— Вот и подумайте о них, — сказал Штадлер, — вы же хотите, чтобы ваши дети жили в цивилизованной стране, а не в этой первобытнообщинной. Поверьте мне, господин Зак, что если бы мы не принесли сюда цивилизацию, то и через тридцать, и через пятьдесят лет ничего бы не изменилось в укладе этой страны. Крестьяне обрабатывали бы землю так же, как их деды и прадеды, и жили бы в тех же полусгнивших домах с соломенной крышей. Варварская страна. Русские не могут развиваться по причине узости ума, они не умеют работать, а могут только воровать и пить. Я слышал, что даже электричество в России называют «лампочкой Ильича», внушая русским, что это Ленин изобрёл электрический свет. За русскими нужен постоянный глаз да глаз. Мы научим их работать. Но не всех. Тех, кто не захочет учиться у нас, Великой нации, мы уничтожим. Вы согласны, господин Зак?

— Да, герр Штадлер, — произнёс Генрих Эрнестович, у которого в голове уже смешались цыгане, евреи, «лампочка Ильича», Великая нация и должность бургомистра.

— Ганс! — громко позвал Штадлер кого-то в коридоре. На пороге появился высокий толстомордый немец с сонным лицом и небольшим чемоданчиком в руках. Это была печатная машинка. Через несколько минут Ганс, поставив машинку на стол, выстукал Заку служебное удостоверение. Потом подал Штадлеру штемпельную коробку, печать. Штадлер чиркнул свою подпись, стукнул печатью и протянул Генриху Эрнестовичу листок. На бумаге красовались традиционный немецкий орел со свастикой в когтях и рядом с печатью подпись обер-лейтенанта Штадлера.

Так работник склада Генрих Эрнестович Зак стал бургомистром района, в котором раньше знали его в лицо от силы человек десять. Немцы не ошиблись в выборе — Генрих Эрнестович был человеком обязательным и исполнительным, все порученные дела делал на совесть, как мог. Побыв полгода бургомистром, Генрих Эрнестович переехал из своего старенького домика в шикарный кирпичный коттедж бывшего председателя исполкома. В его вместительном цементном погребе через пару недель не стало видно стен из-за висящих колбас, окороков и копчёностей. Генриху Эрнестовичу такая жизнь очень нравилась.

— Как Вы думаете, Фёдор Данилович, красные не вернутся? — встревожено спросил у начальника полиции Генрих Эрнестович, ёрзая на диване.

— Это и от вас с нами тоже зависит, — хмуро произнёс Фёдор.

— Так, что, — засуетился Генрих Эрнестович, — я всегда готов. Списки евреев и коммунистов района я Вам передал уже давно.

— Закопал я их в яму, ваши списки, — ответил Федька, — вместе с теми, чьи фамилии в них были.

— Хорошо, хорошо, — засмеялся бургомистр, — покончим с Железновым, наведём порядок. А то повадились рабочие саботажничать. Мы, говорят, на немцев работать не будем. Отвыкли, говорят, на хозяев, на панов работать. А я так думаю — вообще отвыкли работать. Ох, запугали народ большевики, Фёдор Данилович, запугали. А вообще-то как иначе? Иначе работать и не заставишь.

— Заставлять, Генрих Эрнестович, не надо, — хмуро произнёс Федька, — дай им землю и волю, сами работать начнут без понуканий. Сначала-то большевики, в начале восемнадцатого, землю панскую поровну поделили — по количеству ртов в семье. Нам с отцом и матерью немного досталось, но на семью хватало. Отец мой работал — вставал до зари и ложился за полночь, и никто его не заставлял. И меня он не принуждал трудиться, я сам хотел всему научиться, потому что не было дела, которое мой отец делать не умел. Знал, что потом и мне такое же хозяйство на горбу тянуть. Такова была моя доля крестьянская, и о другом я не думал.

А сосед наш голодранец Матвейка после революции с фронта империалистического убежал. Домой приехал с огромным кованым чемоданом. Все думали — вот трофеев Матвейка навёз, на полжизни ему с матерью хватит. Отца-то у них давно уже не было. Мать Матвейкина его четыре года с войны ждала, за коровой ходила, траву косила, сено сушила и на себе в хлев таскала. В деревне пока корова есть — с голоду не помрёшь, какая бы разруха в державе ни была. Молилась каждый день, чтоб бог ей сына сохранил, одна ведь, постареешь — некому воды будет подать. И вот пришёл он с войны, живой-здоровый, ходит мать, на него не нарадуется. А Матвейка всё свой чемодан открывать не торопится, выжидает. К вечеру только он его открыл, мать в слёзы — батюшки святы! — полный книг разных. К чему они? «Это, мать, умные книги, — говорит Матвейка, — про то, как нам новую жизнь строить без царей и панов». Заголосила мать и к иконе своей побежала, плакаться и бога просить, чтоб дал сыну ума. А Матвейка книгу открыл и сидит, читает. Грамотный стал.

Утром мать Матвейкина корову в поле отгонит и, как и прежде, одна в огороде копается, а Матвейка по деревне ходит с книгами — комсомольскую ячейку создаёт. Мать не выдержала, расплакалась, бросилась к сыну в ноги, молит его, брось ты, говорит, всё это, смотри — сгорода совсем покосилась, в бане балки прогнили, вот-вот всё рухнет, у коровы сена только до декабря, а ты по деревне с книгами ходишь. «Ты что, мать, очумела! — заорал во всё горло на полдеревни Матвейка. — Мировая революция на носу, а ты о своей коровёнке полудохлой печёшься, мещанские свои заботы мне подсовываешь! Я большевик, а не кулак какой-нибудь! Классовый антагонизм — вот что меня беспокоит!» Где и слов-то таких набрался? Мать испугалась и опять к богу своему жаловаться, больше ведь некому. Глядь, а вместо иконы портрет какого-то бородатого да волосатого мужика висит в золочёной раме. «Это, мать, Карл Маркс, — говорит сын, в хату заходя, — основоположник научного коммунизма. А бога никакого нет. Это попы придумали, да помещики, чтоб народ удобнее было угнетать». Мать так и рухнула оземь.

Недолго она после этого прожила, а Матвейка так и обитал в разваливающейся хате, корову продал, огород у него бурьяном порос. Поначалу в деревне все над ним смеялись, думали, сдурел парень, да потом приехал в наше село отряд красноармейцев колхоз организовывать. Не до смеху стало. Матвейка с красноармейцами гоголем ходит по всем дворам, да указания даёт. За колхоз агитирует. Почти всех загнали в ярмо, а председателем Матвейку поставили, который к косе-то не знает, с какой стороны подойти. Мой отец долго в этот самый колхоз не шёл, сам на себя работал, и жили мы лучше, не голодали, как колхозники.

Матвейке это, само собой, не нравилось. Вызвал он отряд из города и раскулачили отца моего и ещё двух «кулаков» деревенских — работяг. Вот такие Матвейки, Генрих Эрнестович, народ наш и отучили работать. А ты говоришь — заставить… Правда, сам Матвейка недолго побыл в колхозе председателем. В тридцатых, незадолго до того, как я в деревню возвратился, говорят, его арестовали, увезли на «воронке», и больше он не появился в деревне нашей. Расстреляли, видать, или в лагере сгнил. Жаль. Я б его с радостью на клёне, который отец посадил, за ноги вздёрнул...

Генрих Эрнестович, который внимательно слушал рассказ Фёдора, вздохнул и сказал:

— Боязно мне, Фёдор Данилович, спасу нет. Ночью не сплю, всё чудится, будто крадётся кто-то, жизни меня лишить хотят. Пришёл я к тебе с поклоном — поставь пост полиции у моего дома, чтобы хоть ночью стоял. Не за себя боюсь — за детей страшно и за жену. Боюсь, бандиты нагрянут.

— Да бог с тобой, Генрих Эрнестович, — воскликнул Федька, — живёшь в самом центре в каменном доме, как в крепости, и всё трясёшься, как заяц под кустом. Какие бандиты? Они в лесу, а ты к лесу с начала войны и близко не подходишь! Мои, вон, жена беременная с тёщей, под самым носом у партизан сидят в деревне, и ничего. И я туда езжу каждую неделю, и жив. Хочешь, винтовку тебе дам?

— Да что ты, — замахал руками Генрих Эрнестович, — какой я теперь стрелок? Не вижу ничего без очков. Поставь пост. Пусть полицейский у меня в доме сидит, пока железновскую банду не придушим окончательно. Раненый зверь — он самый опасный. А я тебя не забуду, отблагодарю, чем бог послал. А, Федор Данилович?

— Ну, хорошо, — отмахнувшись, согласился Фёдор, — будь по-твоему. Сегодня пришлю тебе парня. Семён его зовут. Он молодой, смелый. Будет ночью у тебя дежурить, а днем в управлении. Выдели ему только лавку, пусть в сенях спит, а я ему за это паёк прибавлю — давно просит. Да смотри, он парень симпатичный, как бы дочь твоя к нему на ночь в сени не перебралась.

Федька, откинув голову, громко рассмеялся собственной остроте, а Генриху Эрнестовичу шутка не понравилась, он нахмурился и встал с дивана.

— Пойду я Фёдор Данилович, — сказал он, нахлобучивая шапку на низкий лоб. — Спасибо, что не отказал.

— Да, чего уж там, — ответил Фёдор, — заходи, ежели чего.

Генрих Эрнестович вышел, осторожно затворив дверь, а Федька, поёжившись от холода, решил истопить печку в кабинете и вышел вслед за Заком за дровами во двор.

Глава пятая. ПЛЕН.

Ледяной пронизывающий холод камеры разбудил пленённого начальником полиции Фёдором Дашко солдата Ивана рано на заре. Тело тряслось, как в лихорадке, и не было возможности унять эту дрожь. Иван, несмотря на боль в плече, вгрызающуюся в мышцы с каждым резким движением, присел сорок раз и вроде согрелся. А когда шагнул к нарам, голова закружилась и в глазах потемнело. Присев на дощатый настил, Иван рухнул, как подкошенный — непонятно, то ли уснул, то ли потерял сознание.

Утром, когда уже рассвело, Иван не спал, а просто лежал и думал. Что теперь? Эти стены, это окошко — последнее, что Иван видит в жизни. Может быть, выведут на двор расстрелять, тогда Иван увидит в прощальный раз серое осеннее небо и голые ветви тополей, а мелкий дождь будет хлестать по лицу, и никто не увидит, что это не капли дождя текут по лицу Ивана, а слёзы. Как не хочется умирать, когда тебе всего лишь двадцать. Когда позади только детство и всё… И уже совсем ничего больше не будет. Через три дня сонные полицаи, выстрелив по нему из своих винтовок, спокойно пойдут в управление досыпать и смотреть свои сны, продолжать жить, а Ивана уже не будет на этой земле.

Время безразлично покатится дальше по своей глубокой накатанной колее, но уже без него. И Иван, закопанный в неглубокую яму, начнёт превращаться в ничто. Жирные черви сделают своё дело, время разрушит кости, и уже никогда не повторится Иван Обухов и тот мир, который он бережно нес с собой.

Всё-таки обидно и глупо умирать вот так. Сидеть, как кролик, приготовленный на заклание, и ждать, когда же придёт мясник. Кролик хотя бы не знает, что его ждёт, а человек знает. Лучше бы погибнуть в бою сразу и неожиданно, чем ещё три дня думать, непрерывно думать о том, что ты скоро умрёшь и ничего не в силах изменить. Зачем эти три дня? Нужно сегодня сказать полицаям, что он не будет предателем, ни через три дня, ни через неделю, ни через месяц. И пусть они его расстреляют прямо сейчас. Пусть...

Нет, Ивану спешить некуда и незачем. Есть ещё целых три дня. Всё-таки жить хорошо. Чувствовать силу своих, хоть и раненых рук, ощущать течение мыслей в голове. Видеть, хотя бы в это малюсенькое окно, частицу огромного цветного мира. Мира, где царствует осень, потом зима, потом весна, и наступает теплое лето, которого Иван больше никогда не увидит…

Грустные мысли Ивана прервал стук шагов в коридоре, открылась дверь, и в сопровождении хмурого полицая в камеру вошла девушка. Она была невысокая, темноволосая и очень красивая. Иван сел на нарах.

— Покараулить? — спросил у девушки полицай.

— Не нужно, — ответила она приятным низким голосом, — я только сделаю перевязку и уйду.

Полицай кивнул и вышел, затворив дверь на засов.

— Здравствуйте, — сказала девушка, обращаясь к Ивану. — Я медсестра. Пришла сделать Вам перевязку.

Иван не двинулся с места и тихо спросил:

— Зачем?

Девушка пожала плечами и растерянно произнесла:

— Мне приказали...

— А где старая фельдшерица? — спросил Иван.

— Её убили сегодня ночью, — спокойно сказала медсестра. — Снимайте рубашку.

Иван стянул через голову окровавленный китель и положил его рядом с собой. Девушка подошла, поставив рядом с Иваном чемоданчик с лекарствами.

— Только, пожалуйста, без глупостей, — сказала она. — Я просто медсестра. И помогаю, если нужно, и партизанам, и полицаям, и немцам. Больной, кто бы он ни был, нуждается в помощи. Поэтому не нужно кидаться на меня и душить, пожалуйста. Вам нужно снять старые бинты. Можно было бы срезать, но мне не разрешили взять с собой ножницы, поэтому я буду снимать так. Будет, конечно, больно, но придётся потерпеть. Потерпите?

Иван кивнул, стесняясь показать выбитый зуб. Девушка ловко убрала старые бинты, Иван смотрел на неё и не замечал боли. Потом медсестричка, аккуратно смазав рану вонючей мазью, забинтовала плечо чистыми бинтами и, спрятав все свои принадлежности в сумку, вышла и, вернувшись, принесла Ивану чашку каши и чай из трав.

— Ешь, — сказала она, неожиданно перейдя на «ты». — Как тебя зовут-то?

— А какая разница? — хмуро буркнул Иван. — Ну, положим, Иваном звали.

Девушка как будто не заметила неприветливого тона и сказала:

— А меня Света зовут. Светлана. Ты ешь, ешь, не смотри на меня. Я подожду, а потом чашку и кружку заберу.

Иван, подумав, взял ложку и стал есть, а Света стояла у двери, прислонившись спиной к стене. Иван думал о том, что медсестру тоже зовут Светлана, как и ту девушку из драмкружка, которая так ему нравилась до войны. Они, эти две девушки, жившие так далеко друг от друга, были даже чем-то похожи. Наверное, глазами. Большими и искренними.

— На немцев работаешь? — спросил Иван, проглотив последнюю ложку каши.

— Сейчас все, кто что-либо делают, работают на немцев, иначе нельзя, — ответила Светлана. — А если не работать, то как же жить?

— Бороться, — зло сказал Иван. — Ты же комсомолка?

— Нет! — ответила Светлана. — Я не комсомолка! И давай об этом не будем говорить. Я на ветеринара училась до войны. А теперь скотины у людей почти не осталось, вот и помогаю раненым. Что человек больной, что животное — всё беда. А ты поправишься. Рана неглубокая, заживёт быстро. Здесь холодно, но это и хорошо — рана не загниёт. Главное, чтобы не простыл.

— Это без разницы, — ответил Иван, — меня расстреляют через два дня. А трупу безразлично, болеет он гриппом или уже выздоровел.

— Не нужно так говорить, — вздрогнув, сказала Светлана. — Ты мужчина, солдат, и не распускай сопли. Всё в твоих руках, а здоровый и сильный, это всё-таки лучше, чем раненый и слабый…

Светлана взяла посуду и быстро вышла в дверь. Иван вздрогнул от двусмысленности сказанного ей. «Всё в твоих руках, а здоровый и сильный, это всё-таки лучше, чем раненый и слабый». Что она имела в виду? И правда, что это он разнылся, как слюнтяй. Ещё два дня — достаточно для того, чтобы рана затянулась, а потом можно попытаться бежать. Шансов, конечно, один из тысячи. Но погибать, так с музыкой! И ещё парочку прихвостней немецких с собой в могилу захватить! Может быть, Светлана ему поможет бежать, если только она не подослана тем же Фёдором. Нужно всё хорошенько обдумать.

Нет, не похоже, чтобы Светлана была за немцев. У неё другие глаза. Она очень, очень красивая. Даже в этом старом, с чужого плеча, пальто. И когда она говорит, сердце замирает. Иван поймал себя на том, что его размышления о побеге всё время прерывают воспоминания о Светлане. Ещё не хватало влюбиться, вот так глупо, в немецком плену.

Глава шестая. АНДРЕЙ АНДРЕЕВИЧ ЖЕЛЕЗНОВ

Осень осыпала листья с засыпающих на зиму деревьев, лес становился прозрачным и голым. Далеко видать человека в лесу. Зная это, командир партизанского отряда Андрей Железнов зимний лагерь разбил в густом ельнике на болотистом островке. Ель и зимой не опадает. Скроет партизан, ежели чего. Вокруг островка торфяник. Если немцы неожиданно пойдут в атаку, торф можно будет поджечь и уйти в дыму — не поймают. Главное, чтобы не знали фашисты, где база партизан расположена.

Об этом и думал майор Железнов, сидя один на пне возле маленького неяркого дымного костра. Свой человек из полиции сказал ему, что парень не проговорился и тихо скончался ночью от ран и побоев. Покойная полицейская фельдшерица, фашистская прислужница, тоже подтвердила партизанам перед расстрелом, что паренька сильно бьют, а рана серьёзная.

«Возможно, не придётся отряд уводить, — размышлял Железнов, — если Ванька не проболтался о том, где отряд расположен. Да не должен вроде. Крепкий он парень и честный. Настоящий комсомолец. Все тяготы и лишения стойко выносил, сопли не распускал. Погиб с честью. Надо будет сообщить родным, если не забуду. А если и рассказал чего Ванька, то без проводника им нас всё равно не найти. Заплутают в лесу и побьём мы их, как зайцев, в силок попавших. Поэтому охрану на первое время усилю».

Не шибко был грамотен Железнов, зато Родине предан и воевать умел. Из Москвы было новое задание — взорвать мост, по которому на восток везли оружие и солдат, а на запад то, что немцы награбили. Мост охранялся со всех сторон — не подойти. А самолёт с большой земли не прибыл, наверное, сбили. Раз в месяц прилетал самолет, привозил оружие, медикаменты, взрывчатку, а главное весточку из дома. Давно не было писем. Жена с дочкой уехали тогда летом сорок первого из гарнизона, где он служил, к родителям в Подмосковье. А через неделю началась война. «Главное, живы, — думал Железнов, — немцев выгоним, вернусь домой, заживём по-новому, ещё лучше! Так хорошо было!»

Железнову действительно было хорошо. Перед самой войной его, командира роты, назначили командиром батальона, взамен ушедшего на повышение комбата. Поговаривали, что командир дивизии был врагом народа, его разжаловали и судили, что позволило некоторым офицерам получить внеплановое повышение по службе. Железнов не шибко разбирался в политике, но твёрдо знал, что он солдат, и если враг посмеет ступить на Советскую землю, то он, Железнов должен либо умереть, либо победить неприятеля, а третьего не дано. Так он и жил, майор Железнов.

Сегодняшняя ночь обещала быть трудной, но весёлой. Раз в неделю командир один уходил из расположения отряда за двенадцать километров в деревню Ключи к партизанской вдове Маруське. Муж её служил год назад у Железнова под началом, вместе захаживали самогону выпить да в баньку попариться. Но погиб он. Подумал Железнов, поразмышлял, помучила его совесть коммуниста, и стал он один вдову партизанскую навещать. Об этом маршруте командира знали в отряде только самые верные, они иногда Железнова и сопровождали. Командир разворошил кривой обугленной веткой неяркий партизанский костёр и, встав, пошёл собираться в гости.

Хотя сборов-то было всего ничего — автомат взять. Да кого-нибудь в провожатые на всякий случай. Железнов подошёл к спрятанному под горкой партизанскому костру. Сегодня в отряде народу было мало — многие ушли по домам, некоторые на добычу. А что делать? Не хочет местное население партизан, своих защитников, кормить! Прячут запасы, одежды жалеют. А впереди зима, которую им, партизанам, в лесу встречать. Приходиться силой забирать у жителей и еду, и одежду. Тем более, что здесь, в этом районе, теперь Железновский отряд — вся Советская Власть. А раз отказал ты партизану в крове, тепле и пище, значит и ты Советскую Власть предал, и кара тебе за это — расстрел. Хотя сам Железнов разбой не поощрял, но и не препятствовал, тем более что называлось это по-революционному — реквизиция.

Трудновато, конечно, было Железнову поддерживать в отряде воинскую дисциплину. Тем более что собрались в отряде в основном люди невоенные, деревенские, полуграмотные. Однажды четыре его бойца из местных напились до одурения самогону у знакомого в деревне, да показалось им, как обычно, мало. Пошли они к соседям, подняли старика со старухой с печи, требовали горилки, перерыли всю хату, старика побили, но ничего не нашли. Пошли они дальше безобразничать. Подняли ещё соседей, вывели на огород расстреливать, стреляли у них над головами, те сломались, дали «бандитам» самогону две бутыли. Но и этого показалось недостаточно, куражились они ещё полночи, всю деревню запугали.

А из этой самой деревни было у Железнова двое братьев в его отряде. Отчаянные парни. Их батьку те злодеи как раз и побили в поисках горилки. Через пару дней прознали братья об этой истории и учинили разбор, обернувшийся дракой в самом центре лагеря. Один из братьев схватил винтовку и застрелил того, кто батьку его ударил. А стрелять в лагере было Железновым строго-настрого запрещено. Тем более в боевого товарища. Наскоро собранный Суд Военного Трибунала Партизанского Отряда товарища Железнова вынес виновному смертный приговор, который тут же и привели в исполнение. А второй братец этой же ночью бежал из отряда и поступил в полицаи. Пришлось Железнову отряд на другое место переводить.

Железнов подошёл к едва заметной под ветвями огромной сосны землянке и позвал:

— Карим!

Откинулся полог, сделанный из старого мешка и заменяющий в землянке дверь, и в проёме показалось лицо молодого парня-кавказца с чёрными горящими глазами и аккуратно подстриженными усами.

— Да, товарищ командир, слушаю Вас, — сказал он, вылезая из землянки.

— Я сегодня в Ключи иду по делу, — произнёс Железнов, — со мной пойдёшь?

— Пойду, товарищ командир, — с готовностью откликнулся Карим, — только побреюсь.

— Там побреемся в бане, — сказал Железнов, — сегодня Маруська обещала баньку вытопить. Так что собирайся скорей, время дорого.

— Да чего мне собираться, — сказал Карим, — я уже готов, только винтовку возьму.

— Ну, давай бери свое оружие и догоняй меня, — произнёс Железнов и пошёл по толстому ковру еловых иголок в глубину темнеющего леса. Карим подхватил винтовку, подпоясался и, выскочив из землянки, догнал командира.

— Раньше вас, товарищ командир, — сказал Карим с едва заметным акцентом, — всегда Ваня в Ключи сопровождал...

— Да-а, — произнёс Железнов, перешагивая через поваленный ствол суковатой гнилой сосны, — хороший был парень. Ведь с первых дней мы все вместе партизанили, ты, Карим, я, рядовые Колька Иванов да Ванька Обухов, лейтенант Сашка Грицюк, и ещё ребята смелые, друзья боевые, а уже нет их, все погибли.

Железнов замолчал, отворачиваясь от хлеставших по лицу веток.

— Если б не война, — сказал Карим мечтательно, — был бы я давно дома. Отслужил бы в Армии и вернулся в Махачкалу. У меня, товарищ командир, там невеста давно просватана. Зовут её Майсарат. Красивое имя и она сама красивая. Наши с ней отцы дружили с самой юности, а мы росли вместе. Решили они нас поженить, когда мы вырастем, я отслужу в Армии, она школу закончит. Наши семьи аварцы по национальности. И я аварец и она. А как она плов делает, объедение. Хоть плов мужское блюдо, но Майсарат как сделает, не оторвёшься.

И Карим добавил что-то по своему, стихи как будто, смешно так сказал, много «к» и «с», как будто из одних этих букв весь их аварский язык.

— Стало быть, любишь её? — спросил Железнов.

— А как же, — вздохнул Карим, — да если бы и не любил, всё равно бы женился, ведь просватали уже. Она меня дождётся. Война кончится, поеду домой. Главное, не убили бы меня...

— Типун тебе на язык, Карим, — прикрикнул на него Железнов, — и думать забудь о смерти. Мы ещё на твоей свадьбе погуляем, если пригласишь меня.

— А как же без вас, товарищ Железнов, — воскликнул Карим, — вы у меня самый почётный гость будете! На лучшее место вас посадим! И свадьбы у нас гуляют не то, что здесь — две недели у нас праздник продолжается! Столы на улице поставим — заходите, гости дорогие, соседи, незнакомцы, всем рады!

Карим так размечтался, что поскользнулся и чуть не упал. Железнов удержал его за локоть.

— Осторожней, Карим, — сказал он, — мы пока что ещё не дома. Сейчас через поле пойдём, нужно быть внимательней. Однажды с Ванькой шли, едва на немцев не напоролись. Человек пятнадцать на четырёх мотоциклах. А Обухов парень отчаянный, иногда даже до глупости, сразу за винтовку ухватился и стрелять намерился во фрицев. Пришлось у него винтовку отнять, чтобы не пальнул сдуру. Залегли мы в борозде, переждали, когда проедут они, и пошли дальше. Воевать нужно с умом, вовремя. Чтобы врага положить, а самому уйти без царапины. Не всегда так получается.

Железнов и Карим вышли на опушку леса и прислушались. Тишина давила на уши. Иногда ветер порывом раскачивал деревья, и они шумели, шуршали остатками листьев, осыпали их, и шорох этот таял в глубине ночи. Каркала где-то далеко на дереве одинокая ворона.

— Пойдем дальше, — сказал Железнов, — как придём в деревню, я тебя с одной интересной вдовушкой познакомлю, чтобы ты время своё молодое зря не терял. Кума моей Маруськи. Мужик у неё погиб в самом начале войны. А она сама такая пухленькая, как булочка сдобная. Правда, постарше тебя будет, но это не беда. Думаю, невеста твоя не обидится.

— А? — засмеялся Железнов, и подтолкнул Карима локтем.

Карим пожал плечами.

— Посмотрим, — сказал он.

— А тут и смотреть нечего, — произнёс Железнов, — воину расслабиться положено. Тем более ты у нас парень южный, дагестанец, так что держи марку, не позорь нацию.

Через поле шли молча, оглядываясь по сторонам. Поле молчало, медленно ползли в небе облака, ветер на открытом пространстве злился и старался распахнуть одежду. Когда зашли в лес, Железнов присел на кочку и произнёс:

— Всё, перекур. Осталось идти совсем недолго.

Он достал из-за пазухи заранее заготовленную самокрутку и шикарную никелированную зажигалку. Щёлкнув ею, секунду любовался пламенем, потом закурил.

— Ого, зажигалка у Вас хорошая, товарищ командир. На бензине? — спросил Карим, зачарованно посмотрев на блестящую поверхность зажигалки.

— На бензине, — подтвердил Железнов, — трофейная. Покойный Сашка Грицюк подарил. На — кури, — сказал Железнов, протягивая Кариму кисет.

— Спасибо, не курю я, товарищ командир, — сказал Карим.

— Вы вдвоём только с Обуховым в отряде и не курите, — сказал Железнов. — А как от комаров спасаться?

— Теперь один я в отряде не курю, — произнёс Карим.

— Да-а, один, — подтвердил Железнов, — нет больше Ивана.

Помолчали, думая каждый о своём.

— Ванька Обухов в бою смелый был парень, — сказал Железнов, пуская дым, — а с женщинами робел. Сторонился их, всё какую-то свою девчонку из Ленинграда вспоминал. Так и погиб, не познав ни любви женской, ни ласки.

Карим сел недалеко на поваленный ствол дерева, оперевшись на винтовку и вздохнул.

— И как это у вас на Кавказе странно, — произнёс Железнов, — родители сыну жену выбирают. А если бы ты, например, не любил её? Ну, не нравится она тебе, хоть убей.

— Э, товарищ командир, — сказал Карим, — мой отец не стал бы мне такую жену выбирать. Что у него, глаз нет? Да и причём здесь любишь-не-любишь. Женщина мужчине нужна в доме, чтобы детей рожать, убирать, стирать, готовить. Род твой продолжать. А любовь — дело такое, сегодня есть, а завтра прошла, и что тогда? Разводиться? Так нельзя. Мужчина строит дом, женщина ему помогает. Каждый знает — что аллах сочетал, то человек не может сломать.

— Может, и правда твоя, — произнёс Железнов, плюнул на окурок, бросил его на землю и носком сапога закопал в опавшие листья.

Дальше они двинулись молча, прошли мимо кладбища и по огородам проникли на Маруськин двор.

— Чувствуешь, — принюхался Железнов, — дымом пахнет. Банька натоплена. Правда, гниловатая она уже, холодная, да нам с тобой привередничать глупо.

Железнов тихонько поскрёб о стену висящими на стене граблями. В хате застучали, кто-то направился к двери.

— Приготовь винтовку, — сказал Железнов, — мало ли чего.

Карим вскинул трофейный немецкий «курц» и взвёл затвор. Скрипнула входная дверь, и мягкий женский голос нараспев спросил:

— Скрипнуло что-то или показалось?

— Всё нормально, — прошептал Железнов, — это пароль. Может, приведётся без меня приходить, так запомни.

Карим хмыкнул и улыбнулся.

— Пойдём, — сказал Железнов, — убирай свою страшную пушку, в гости чай пришли.

Маруська стояла на крыльце, завернувшись в толстый платок. Она была женщиной в теле, симпатичной и большегрудой. Лет тридцать пять на вид. В окошке тускло мерцал огонёк лампадки.

— Думала, уж не придёшь, — сказала Маруська вполголоса.

— Куда ж я без тебя, — непривычно кротким голосом сказал Железнов и обнял её за плечи.

— Пусти, холодно, — сказала Маруська и вошла в хату.

За столом сидела ещё одна женщина лет двадцати пяти. Железнов прошёл в хату, сел на лавку рядом с ней и сказал:

— Здорово, кума!

— Здорово, коли не шутишь, — ответила та, — а у тебя, я гляжу, новый провожатый. А где же тот мальчонка-недотрога?

— Убили его, — мрачно сказал Железнов, — вот познакомьтесь, это Карим. Мы с ним с самого начала войны вместе воюем. Настоящий джигит.

— Ай-яй-яй, — сказала Маруська, — хороший был хлопчик, симпатичный. Царство ему небесное. Проходи, Карим, не стой у дверей. Сейчас выпьем по маленькой и в баньку. Истопила я её сегодня хорошо. Славно попаримся.

Маруська и Железнов засмеялись и сели за стол.

— Садись, Карим, здесь, рядом с кумой, — сказал Железнов, — она женщина одинокая, никто не заревнует.

На столе появились варёная картошка, соленые огурцы и лук. Карим сел на лавку и своим плечом случайно коснулся плеча кумы. Оба вздрогнули непроизвольно.

— Ну, по маленькой перед баней, — сказал Железнов, и хозяйка поставила на стол бутыль самогона, — за встречу.

Выпили залпом и захрустели, закусывая свежим луком и огурцами. Горячая рассыпчатая картошка сама таяла во рту, обжигала пальцы. Железнов встал из-за стола:

— Извиняйте, товарищи, но мы с хозяйкой пошли в баньку, а то дух выветрится, а какая ж банька без духа?

— Вы тут посидите пока, выпейте ещё, закусите, а опосля нас кто захочет, тот в баньку и пойдёт.

Железнов и Маруська, хохоча и взявшись за руки, как дети, вышли из хаты и пошли на двор.

— Выпьем, что ли, ещё? — спросила кума.

— Давай, — ответил Карим.

Кума потянулась за бутылью и слегка задела на Карима мягкой тёплой грудью. Карим обнял её за талию.

— Ты что это, хлопчик, руки распускаешь? — сердито произнесла кума, и Карим отдёрнул руку.

Кума весело рассмеялась и налила полные стопки мутной пахучей самогонки.

— Выпьем за знакомство, — сказала она, — как там тебя зовут, я забыла, не по-нашему.

— Карим меня зовут, — сказал Карим, — а тебя?

— А меня Любушка, — сказала кума, — выпьем за знакомство!

Кума бойко опрокинула стакан, поставив, стукнула им о стол и, крепко обняв Карима, поцеловала прямо в губы. Грудь её мерно вздрагивала, а колени плотно прижались к ногам мужчины. Губы её мягкие, прохладные и мокрые, целовали, целовали, целовали. У Карима захватило дух.

— Страсть люблю мужиков с усами, — прошептала Любушка, и они вместе свалились на пол со скамейки. Любушка была мягкая и упругая, податливая и норовистая. С ней Карим сразу забыл всё на свете: и войну, и невесту в Махачкале, и сам себя. Он не знал, что делать с женщиной, не знал, потому что у него никогда не было женщины. Но Любушка всё делала сама, и Карим был наверху блаженства. Неожиданно быстро всё кончилось. Карим смутился. Ему стало неловко, захотелось быстрее уйти. Он поднялся с полу, сел на лавку и, чтобы чем-то занять себя, налил в помятую железную кружку доверху самогона. Любушка присела на полу, застегнула кофточку, поправила волосы, отряхнула юбку и подсела рядом.

— Думаешь, я потаскуха? — спросила она Карима.

— Нет, не думаю, — ответил Карим потупившись и опрокинул в себя кружку с самогоном.

— Тогда поцелуй меня, — сказала Любушка, подвинувшись ближе.

Карим неловко чмокнул её в щёку и отвернулся.

— Был у меня парень до войны, — произнесла Любушка тихо и печально. — Работал на чугунке в Витебске. Хотели пожениться. Тоже, как ты, усы носил. Война началась, в свою деревню пробирался. Шёл по дороге. Почти у дома немцы остановили, чтобы документ проверить, а он, дурачок, побежал к лесу. И чего утикал от фашистов, непонятно? Ведь всё у него все документы в порядке были. Но он побежал, а они из автоматов в спину расстреляли. Потом уже мёртвого за ноги привязали к мотоциклу, дотянули до деревни и бросили у колодца. Сестра моя в этой деревне жила, замужем была за тамошним парнем, а так бы и не знала я, где мой любый похоронен.

Любушка закрыла лицо руками и тихо заплакала. Карим обнял её и погладил по спине. Любушка уткнулась ему в плечо и сжалась. Они замерли и сидели так, пока в хату не вошли раскрасневшиеся от бани и от безудержного «мытья» Железнов с Маруськой.

— О, я вижу, вы уже подружились, — произнёс майор, — идите в баню, пока она тёплая.

Молча, без слов, Карим с Любушкой вышли, а Железнов, хлебнув самогону, потащил визжащую Маруську на мягкую кровать. Глядя в Маруськино лицо с полузакрытыми в истоме глазами, Железнов, сопя, думал о том, что и послезавтра он придёт в этот дом. И снова будет всё, как сейчас. Сладкие губы Маруськи, её жаркое тело и неземной момент, когда и она, и он одновременно падают в райскую бездну сладострастья, как сказал бы поэт, если бы он знал, как хорошо сейчас Железнову.

Но где-то далеко во времени уже завязалась тоненькая нить, вдетая в холодную стальную иголочку, которая незримо повисла над затылком у Железнова. Она росла и становилась с каждой секундой все больше и тяжелей, чтобы, достигнув тяжести стального меча, рухнуть, оборвав нить, и пробить мощный затылок Железнова. И никто не увидел, и не мог увидеть этого знака смерти и над головой беспечного Карима, который тоже клятвенно обещал вернуться послезавтра в этот дом к Любушке. Может быть, это судьба. И у каждого в огромном спектакле мироздания своя жизнь, своя роль, своя судьба, от которой не уйти.

Но кто же тогда этот маньяк-драматург, который пишет для нас наши несчастливые судьбы-роли? Кто этот бездарный режиссёр, который в спешке распределяет эти роли как попало? Как он судит о том, кому быть Наполеоном, а кому бродягой на помойке? Где критерии разделения, и как он знает их, ведь все мы происходим из одного места, куда и семя посажено. А может быть, это и не судьба вовсе, а просто случай. Может быть, хаос правит миром, и нет никакого режиссёра, а только одни актёры, и каждый дерётся за свою роль, кто за Гамлета, кто за купца Толстошеева, а кто и за «Кушать подано». Но зритель всё равно есть. Он один сидит в седьмом ряду, смотрит этот балаган и, крутя усы, отбирает комедиантов для своего небесного театра. А актёры об этом не знают — они слишком увлечены действием. Увлечены, пока кто-то ещё не скажет: «Занавес»!

Глава седьмая. ЧТО-ТО СВЕТЛОЕ.

Ночь была душной, бессонной и жаркой. В холодной, как склеп камере, Иван Обухов всю ночь метался в бреду, чудилось ему, будто пытают его. Словно полицай Фёдор раскалил докрасна кочергу, тычет ею Ване прямо в открытую рану на плече и кричит:

— Где партизаны? Где, говори?

А мама и бабушка Ивана тут же стоят и тихо просят Ивана, чтоб рассказал, не упрямился. А Иван, вроде и не связан, а шевельнуться не может, руки-ноги не слушаются. А бабушка, словно извиняясь, говорит Фёдору:

— Вы уж простите его, он у нас без отца рос. Бросил нас папка-то… Уж если б знала я где этот отряд, то рассказала бы. Только б вы Ванюшу не мучили.

Хочет Иван бабушке запретить с полицаем говорить, кричит ей что-то, но почему-то по-немецки. А бабушка подошла и гладит его по щеке ласково-ласково.

Тут Иван очнулся, открыл глаза, Светлана отдёрнула пальцы от его лица и смутилась.

— Повернись на живот, — нарочито строго сказала она, — нужно сделать укол! Жар у тебя!

Ваня приспустил штаны и повернулся на живот. Теперь он не смущался грязного тела, потому что вчера вечером вымылся холодной водой из ведра в подвале под надзором хмурого молчаливого полицая.

— Я вчера мылся, — сказал Иван Светлане, — бинты намокли немного...

— Ничего страшного, — ответила Света, — сейчас поменяю после укола. Мылся, небось, холодной водой и простыл. Теперь вот жар у тебя.

Света сделала укол, убрала шприц, Иван сел на нары и привычно скинул китель. Светлана покопалась в своём чемоданчике, достала бинты и, мельком взглянув на крепкий торс Ивана, спросила:

— Ты что, спортом занимался? Или просто такой мускулистый получился у мамы с папой?

— Боксом занимался до войны, — ответил Иван, — первый взрослый разряд имел.

— Я в этом не понимаю, — сказала Светлана, — первый взрослый или десятый. Вижу, что крепкий парень. И в деревне не пропал бы. Не то что другие ваши хлюпики городские, которые к нам в колхоз приезжали на практику.

Иван покраснел от гордости. Светлана, ловко орудуя пальцами, наматывала бинт. Она стояла так близко, что Иван чувствовал её дыхание, а коленка его касалась её ноги, упругой и живой.

— А в лесу как же вы мылись? — неожиданно спросила Светлана.

— Летом в пруду, — ответил Ваня, глядя в красивое лицо Светы, — а зимой в баньке.

— О-о, — удивилась Светлана, — у вас и банька в лесу была?

— Это как сказать, — пожал здоровым плечом Иван, — мы так землянку звали. Натопим по черному и моемся. Воду, правда, не в чем греть было. Местные иногда домой уходили помыться и жён проведать.

— А женщины у вас в отряде были? — спросила Светлана и, завязывая бинт, наклонилась к Ивану так, что от её близости у партизана захватило дух, горячая волна вспенилась внутри и хлынула на щёки яркой краской.

— Были две поварихи, — сконфузился Ваня, — старые и некрасивые.

— А я, — спросила Светлана, — я красивая?

— Да, — ответил Иван, — очень...

Светлана погладила его по больному плечу.

— Ты тоже симпатичный, — сказала она.

— Я же беззубый теперь, — смутившись, ляпнул Иван.

— Дурачок, — грустно произнесла Светлана, сев рядом с ним на нары, — разве это главное. Ты хороший, добрый и сильный. А сейчас вокруг только зло, смерть и предательство. Очень трудно мне, Ваня. Я сначала плакала, а теперь слёз нет. Родных не вернуть, а их убийцы ходят по земле спокойно, едят, пьют, веселятся. Я в церковь ходила, поп наш сказал, что это последние дни сейчас настали. Прямо так в Библии и написано, про последние дни. И скоро страшный суд будет, и всем воздастся по их делам...

— Ты что говоришь, Света? — прервал её Иван. — Хоть ты и не комсомолка, но всё равно должна знать, что никакого бога нет, всё это поповские сказки, чтобы народ обманывать. И сейчас этот батюшка тебе врёт, мол, терпите люди добрые, всё предначертано богом. И смерть, и ужас, и война. Опять ложь, чтобы мы головы склонили и сдались. Не верь им попам этим, не бог какой-то мифический, а сами мы, Советская Армия, душегубов накажем…

— Тише, Ваня, тише, — испугалась Светлана, — услышат ведь. Давай лучше о другом, о чём-нибудь поговорим. О поварихах старых и некрасивых, что ли… А ты что же себе в никакой деревне подружки не нашёл?

— Не искал я, — отвернувшись, сказал Иван, — ходил с командиром к его женщине в одну деревню, сопровождал, он меня даже знакомил там с одной, но… В общем, не интересно.

— С самим Железновым ходил? — удивилась Светлана.

— А что? — произнёс Иван, — он мне доверял. А что это тебя так интересует? — вдруг насторожился Иван.

— Фу, ты, — отодвинулась Светлана, — больно нужен мне твой Железнов. Сам, небось, к какой-нибудь ходил, а теперь всё на командира валишь. Все вы мужики такие.

Она встала и повернулась к двери, собираясь уйти.

— Не обижайся, Свет, — испугался Иван, — честное слово, командир ходил, а я только сопровождал его. Раза четыре вместе ходили, перед тем, как в плен я попал. Не уходи…

— Пора, Иван, — грустно сказала Светлана, — завтра приду, а то заподозрят чего и не пустят меня к тебе больше.

Светлана ушла. Молчаливый полицай задвинул засов, а Иван долго не мог прийти в себя, вспоминая Свету. Вот она смерть – стоит на пороге, а вдруг нахлынуло чувство, как волна. В плену, в холоде и голоде. Откуда и почему? Может быть, как раз из-за предчувствия смерти. И кажется ему, что и Светлана неравнодушна к нему. А может быть только кажется7 Ту девочку из драмкружка он, конечно, провожал, стоял с ней в парадной, разговаривал, но такого, чтобы крутило изнутри и хотелось летать. Та Светлана была словно из другой жизни. Она просто ПОЗВОЛЯЛА Ивану быть рядом. А потом, после двух недель их одностороннего «романа» и вовсе получилось странно.

Однажды вечером, проводив свою недоступную Светлану домой с репетиции драмкружка, Иван, как обычно, молча постоял с ней возле подъезда и, невнятно попрощавшись, направился было домой, но в подворотне его неожиданно окружили какие-то парни.

— Ты чего к Светке прицепился? — спросил один — долговязый, чуть старше Ивана тип в кепке, покачиваясь и засунув руки в карманы.

Ноги мгновенно стали, как ватные, а во рту появился противный кислый вкус. До освещённой улицы, по которой сновали туда-сюда прохожие, было каких-нибудь три метра. Сзади посвистывал ещё один представитель дворовой шпаны, и справа, и слева стояли, ухмыляясь, ещё по одному. Силы были настолько неравны, что и думать нечего было о драке.

— Ну? — произнёс грозно обладатель кепки и потащил руки из кармана. На мгновение, всего на мгновение Ивану показалось, что мелькнуло в его руке лезвие ножа, и слабости в ногах уже как не бывало. Иван не успел ещё ничего сообразить, осмыслить, а уже его правая нога сама быстро шагнула почти вплотную к хулигану, а правая рука четким, наработанным на тренировках движением влепила долговязому хороший стальной апперкот. Хулиган щёлкнул челюстью, хлюпнул носом и, качнувшись назад, смешно сел на задницу.

— Ой-ой-ой, — жалобно застонал он, и его дружки бросились врассыпную. Сражение закончилось, едва начавшись. Иван шагнул к потерпевшему, чтобы помочь подняться, но тот жалобно заскулил и на четвереньках пополз прочь. Никакого ножа у него не было.

А самое поразительное выяснилось назавтра на репетиции кружка.

Светлана перестала замечать Ивана и не заговаривала с ним. Оказалось, что Иван побил её брата, который, в общем-то, был человеком неплохим, но чрезмерно самоуверенным. Решил просто попугать ухажёра сестры, а получил в челюсть стальной удар. Это всё Иван узнал от Светиной подружки. Отношения были испорчены, и хотя Иван в тот же вечер сходил помириться с братом и даже отвёл его потом в секцию бокса, Светлана по-прежнему отводила взгляд и поджимала губки. Только перед самым призывом в армию позволила себя проводить до дому, а потом прислала одно-единственное письмо, в котором наказывала служить отчизне честно и верно, и ещё пустые высокие слова о Родине. А в конце письма её брат приписал, что его тоже призывают в Армию, и когда они оба вернутся, то снова померяются силами на ринге. И всё. Больше писем не было, хотя Иван написал ещё три. А теперь вот эта встреча, всё перевернувшая в душе Ивана.

«Светлана, Светлана, милая, добрая, самая красивая!» — повторял он про себя. Два года Иван видел только ненависть, злобу, смерть и отчаяние. Два года он спал не раздеваясь, мёрз и голодал, два года видел ровесниц очень редко, да и то издали, и вдруг неожиданно в немецком плену, раненый, встретил своё счастье — милую добрую темноглазую девушку.

Вечером Светлана опять пришла сделать Ивану перевязку. Она была какая-то строгая и чужая, как будто не было ничего между ними. Светлана осторожно молча стала снимать бинты с плеча Ивана.

— Света, — позвал Иван.

— Что? — спросила она, не взглянув в глаза.

— Что с тобой? — встревожился Иван.

— Ничего, — ответила Светлана, вынимая из сумочки новый бинт, — сиди спокойно.

Иван отвернулся к стене. Может быть, Светлана заодно с этими полицаями и приставлена выведать у него об отряде?

«Сягодня суббота, а завтра нядзеля,

Чаму в тябе, хлопчик, кашуля ня бела?

В мяне мамка стара, сястра еще мала,

Пойду я на речку, сяду на пясочке.

Чи не прийдет мила, помыет сорочку?

Чи не прийдет мила, помыет сорочку?» — тихо пропела Света.

Иван повернулся и увидел её глаза. Светлана, тихонько покачиваясь, смотрела в стену и что-то беззвучно шептала губами, разматывая бинт.

— Что такое кашуля? — спросил Иван.

— Рубашка, — ответила Светлана.

— К чему ты это спела?

— Так, вспомнилось, — вздохнув, сказала она, — татка часто спивал.

Иван промолчал, и Светлана молчала.

— Был, если вспомнишь, у вас в отряде партизан такой — сказала она наконец, — с сивой бородой в шапке кроличьей ходил, облезлой такой, и летом и зимой в шапке. Сашка звали его, Сашка-заяц.

— Помню я его, — ответил Иван осторожно, — помню, ну и что?

— Татка это мой был, — сказала Светлана, — родной.

— Погоди, так ведь убили его, наверное, месяца два назад, — вспомнил Иван, приподнявшись на локте, — домой он пошёл, родных проведать, и на засаду напоролся.

— Вечером он пришёл, покушал, — произнесла Светлана, глядя всё так же в стену, — переночевал, и проводили мы его с мамкой за околицу на заре. У самого леса он на немцев наткнулся. Они на телеге ехали вчетвером, а везла их соседка наша. Татке моему — нет бы бежать в лес, пока фрицы его не увидели. Так нет, он ружьё своё зарядил, да и пальнул по ним. Злой он был на немцев. Брата его родного Кольку, председателя Сенненского колхоза, фашисты заживо в доме зажгли с семьёй. В самом начале войны.

Иван Свету не перебивал, хотя слышал эту историю в отряде и про то, как погиб Сашка-заяц, и про то, что сожгли фрицы брата его, но был уверен, что немцы казнили и жену, и дочь погибшего партизана.

— Стрельнул он и побежал в лес, — продолжала Светлана, — а они автоматы вскинули и давай по нему палить. Мамка как выстрелы услышала, так и упала в хате. Говорит, это папку нашего забили. Заголосили мы обе. Татка наш одного немца убил всё-таки. Не добежал он до леса. Изрешетили фашисты его, как сито. Потом к телеге привязали и за ногу через всю деревню тянули по пыли прямо к нашему дому. Соседка показала им наш дом. Испугалась. Ударил её фашист, орал: «Чей бандит?», она и показала, где мы жили. Могла ведь сказать, что не знает чей бандит. Да, бог ей судья. Маму они на двор выволокли и сразу расстреляли, а я от страха под кровать забилась. Они нашли… меня… выволокли… А потом...

Вдруг Светлана вскрикнула и прижалась к Ивану с глухими рыданиями. И он всё понял. Понял, что было дальше. Иван озверел. Ему захотелось стать огромным и сильным, чтобы возвышаться над землёй до облаков. Тогда бы он смог носком сапога раздавить эту нечисть, как тараканов, давить, пока не исчезнет под его огромной ступнёй последний серо-зелёный фашист и гнусный предатель полицай. А они, немцы, будут бегать вокруг и стрелять из своих никчёмных автоматиков в него — богатыря, огромного, как Гулливер, а он станет пинать их танки с такой силой, что они улетят, как спичечные коробки, в свою вонючую Германию, родившую столько подонков одновременно.

Светлана всхлипывала, прижавшись к Ивану, а он гладил её мягкие волосы, плечи, руки. Он чувствовал её рыдания, боялся к ней притронуться, только целовал девушку в щёки, глаза, губы. Светлана успокоилась.

— Теперь, наверное, ты меня ненавидишь? — грустно спросила она. — Я ведь прошла весь этот позор и жива. Не убила себя… А ты такой принципиальный...

— Я люблю тебя, — уверенно произнёс Иван, — и я отомщу за тебя. Я уже мстил за тебя и за наших родных. Я убил очень много фашистов, Света. Я ненавижу всю эту гитлеровскую мразь!

— Меня хотели расстрелять, — прижимаясь к Ивану, продолжила Светлана, — но Фёдор Данилович, начальник полиции, узнав, что я ветеринар, забрал меня сюда. И вот теперь я лечу тебя от твоего ранения...

— Фёдор Данилович немецкий прихвостень, подонок и предатель, — зло сказал Иван, — он заодно с фашистами.

— Может быть, — ответила Светлана, — но он спас меня от смерти. И я благодарна ему за это. И за то, что встретила здесь тебя.

Иван промолчал, не зная, что сказать. В коридоре послышались громкие шаги, остановившиеся возле самой двери в камеру. Часовой открыл тяжёлую дверь, и Светлана, собрав грязные бинты в сумку, вышла не попрощавшись.

Назавтра рано утром они снова встретились, когда Света пришла сделать Ивану перевязку. Они разговаривали, и Ивану казалось, что он знает Свету всю свою недолгую жизнь. Светлана расспрашивала об отряде, о том, как жили в лесу, а Иван рассказывал и рассказывал, такое, что никогда бы не сказал под самым жестоким допросом, под самыми мучительными пытками.

Они хотели вместе убежать отсюда, черт с ними с партизанами, с немцами, они уедут и будут жить вдвоём, где-нибудь далеко, подальше от этой проклятой войны. И у них родятся дети… Это были мечты, конечно, несбыточные, но такие сладкие и желанные, что кружилась голова. Опять застучал сапогами у двери часовой, и Светлана ушла. Иван боялся теперь только одного, того, что никогда больше не увидит её, ведь полицаи могли догадаться об их любви.

Это была любовь — Иван знал точно. Никогда ещё у него так сладко не ныло сердце, как сейчас, когда он думал о Светлане. Ему очень часто снилась девушка, с которой было хорошо и спокойно. Она была близко, совсем рядом. Иван не мог запомнить её внешность, её имя, но он помнил ощущение того огромного счастья, когда она говорила с ним, целовала и обнимала его. Это чувство было так велико, что Иван сразу просыпался. А открыв глаза, он видел только зябкие песчаные стены землянки. И сердце сладко-сладко ныло. Иван готов был заплакать, от обиды, что всё происходившее с ним только что — всего лишь сон. Но в то же время он был очень благодарен природе за возможность испытывать это видение. Он и не надеялся, что оно повторится наяву.

Но Светлана, как обычно, появилась вечером. В заплаканных глазах её были страх и боль.

— Ваня, Ванечка, — бросилась она к Ивану, — если тебе себя не жалко, хоть меня пожалей! Только встретила я счастье свое, и его у меня хотят отнять!

— Что случилось-то? — недоумённо спросил Иван. Думая всё время о Светлане, он совсем забыл о том, что назначенный Фёдором срок в три дня истёк.

— Расстреляют тебя… — только и выдохнула Светлана, и снова по щекам её потекли горячие слёзы, капая Ивану на плечо. — Если ты ничего не скажешь… Придумай что-нибудь...

— Светлана, я не могу предать ребят в отряде. Мы вместе с ними...

— Тебе ребята дороже нашей любви. Прости, я думала...

— Светлана, Светочка, любимая, пойми, я не могу.

— Всё равно, хочешь, молчи, я уже всё рассказала про Железнова, что у него есть женщина! — прошептала Светлана.

Иван вздрогнул и оттолкнул её от себя.

— Как ты могла? Я же только тебе… Чтобы никто.

— Я тебя спасаю, дурачок, — тихо ответила Светлана и бессильно опустилась на нары.

Дверь скрипнула, и вошел Фёдор. Он, оказывается, стоял за дверью и слышал весь разговор.

— Рядовой Обухов, — спокойно обратился он к Ивану, глядя ему прямо в глаза, — подумай хорошенько, две молодые жизни против одной итак обречённой. Две жизни — твоя и её, против одной — бандита Железнова! На подходе отборные отряды Вермахта, мы прочешем лес и всё равно раздавим вашу банду. Но в этом случае крови прольётся значительно больше. В том числе и крови ни в чём не виноватых местных жителей, которые поневоле будут втянуты в бои. Но нам нужен только Железнов и ваш комиссар. Остальные сдают оружие и отправляются на все четыре стороны! И тебя вместе со Светой я отпущу, в тот же день, когда мы поймаем Железнова.

— Я тебе не верю! — зло ответил Иван.

— У тебя нет выбора, верить или не верить, — громко крикнул на него Фёдор, — Я думал ты умный парень, а ты дурак дураком! Завтра ровно в шесть тебя расстреляют! Но хрен с тобой! Сначала убьют на твоих глазах эту маленькую глупую девчонку, которая связалась с тобой, забыв всё, что я для неё сделал!

Сказав это, Фёдор грубо схватил Светлану за предплечье и толкнул к выходу. Она запнулась, упала, ударилась об дверь и громко заголосила от боли и страха. Иван рванулся к ней, но Фёдор тут же с размаху двинул Ивана кулаком по больному плечу. В глазах потемнело, показалось, что рука сейчас отвалится, Иван пошатнулся и упал на одно колено. Услышав шум, из коридора в камеру вбежали полицаи. Они молча кинулись на Ивана, ударами прикладов сбили с ног и скрутили ему руки за спиной верёвками, привязав к крюку в стене, напротив нар. Света забилась в угол и, всхлипывая, смотрела на происходящее безумными от ужаса глазами.

Фёдор приказал полицаям выйти и, подойдя вплотную к Ивану, нагнулся и прошептал ему в самое ухо:

— Сейчас я прямо здесь при тебе возьму твою Светочку, а потом позову Боню и его друзей, которые давно хотят её тела. Пусть поразвлекаются, а ты посмотришь!

Иван в бессильной ярости заметался, напрасно путаясь вырваться из пут, а Фёдор, решительно подойдя к Свете, взял её за плечо и поднял с пола. Света не сопротивлялась, хотя и слышала всё, что сказал Фёдор. Её лицо выражало безразличие и покорность. Фёдор подтолкнул Свету к нарам и сам расстегнул ремень брюк. Девушка села на доски нар и тихо заплакала.

— Не трогай её сволочь! — изо всех сил закричал Иван. — Убью, гадина!

— Ты можешь её спасти, — сказал Фёдор, обернувшись к Ивану, — И я прощу ей её предательство! Только два слова — название деревни и имя женщины? Запомни, мне нужен только Железнов! Всех остальных партизан я не трону! Пусть идут по домам! Только Железнов! Куда он ходит? К кому? Я не заставляю тебя выдать местоположение отряда, мне нужен один человек!

Иван отвернулся. Фёдор шагнул к Светлане и резким движением разорвал кофточку. Вздрогнула, обнажившись, небольшая, круглая, как яблоко, грудь. Света зажмурила глаза, как от удара.

— Ого, — засмеялся Фёдор, — Вот это сисечка! Посмотри, Иван, Света разрешает! Боня, тебе не хочется сладкого?

— Хочется! — откликнулся из коридора Боня. — Я люблю сладкое!

Света глухо зарыдала, умоляя: «Не надо, не надо!».

— Надо, надо, — ответил Федор, — тебе некому помочь. Некому прекратить этот кошмар. Этому парню нет до тебя никакого дела, ему дороже Железнов! Он любит Железнова, а не тебя!

В голове Ивана закружилось, нервы не выдержали, да и много ли он видел в жизни, чтобы спокойно вынести все это. В висках стучала только одна мысль, чтобы все это скорее прекратилось!

— Мне не нужен ни ты, сопляк, ни эта дурочка, — Федор с силой толкнул Свету, она ударилась головой о стену, вскрикнула и повалилась на нары, — я убью ее тут же, сейчас при тебе, после того как все, кто есть в здании ее попробуют! Но есть и другой выход из ситуации! Ты говоришь, где мне ждать Железнова, и я отправляю вас обоих на все четыре стороны! Вспомни еще о том, что ты наболтал в бреду! Ты не умрешь героем, нет! Ее я убью, а тебя отпущу на волю! И все вокруг будут думать, что ты предатель! Иди к своим, они тебя примут! Ты хочешь уйти отсюда вместе со Светой? Хочешь, говори?

— Куда мы уйдем? — сквозь зубы процедил Иван. Он почти сломался. — Куда?

— О-о, я вижу ты задумался, — спокойно сказал Федор, моментально остыв, — ты прав, идти вам некуда. Далеко не уйдете, убьют. Не наши, так ваши. Но я все продумал. Дня через три будет эшелон в Германию. Трех пацанов из вашего отряда я туда отправил, работают на стройке. Вас одним эшелоном со Светкой отправлю тоже. Для всех пропадете без следа, а там уж как бог положит. Кто ты был, никто не узнает. По чужим документам поедешь. Я свое слово сдержу, а там в Германии выживайте сами.

— Ты врешь, — тихо сказал Иван.

— Зачем мне врать? — пожал плечами Федор. — Ты знаешь, что я эту девку должен был расстрелять, да пожалел, потому что молодая, красивая. Света, скажи, до сегодняшнего дня я тебя обижал?

— Нет, — прошептала девушка.

— Устал я, — сказал Федор, — сейчас прикажу принести раскаленную кочергу, сниму с тебя бинты, воткну в рану, все расскажешь, но ведь не хочу я этого.

— Ваня, скажи им, он отпустит нас, — прошептала Света, — мы уедем. Мы слишком молодые, чтобы умирать.

Губы Ивана дрожали. Его обложили со всех сторон. Если он промолчит, то все равно в отряде будут считать его предателем, Федька об этом позаботиться. Если он промолчит, то Свету изнасилуют и убьют, а его выкинут, как щенка. А потом свои же партизаны его и пристрелят. Железнов. Командир. Если полицаи поймают Железнова, то его место займет другой партизан и борьба продолжиться. Ивану хотелось жить, очень хотелось жить! Но пусть бы погиб только он, но ведь погибнет и Света, девушка, которую он полюбил, которая ухаживала за ним. Этого нельзя допустить даже такой ценой. Своей слабости мы всегда находим оправдание.

— Все, — грубо сказал Федор, — Боня, иди сюда!

Света испуганно закричала и сжалась в комок.

— Прекрати, — чуть слышно сказал Иван, — Я… скажу...

— Что скажешь? — переспросил Фёдор, — Я не слышу?

— Деревня Ключи, — так же тихо продолжил Иван, — женщину зовут Маруська… Партизанская вдова...

— Так, так, Ключи, значит, — засмеялся Фёдор, — я так и думал, знаю я Маруську, кто бы мог подумать!

Он отошел от неподвижно лежащей Светланы и сказал ей:

— Встань, застегнись и уходи. Ты знаешь, я слово держу. Если только он не обманул меня.

Света медленно поднялась и, покачиваясь, пошла к выходу. Фёдор сел на нары и когда Светлана вышла, произнёс, обращаясь к Ивану:

— Полежи пока связанный, остынь. Если возьмём Железнова, отпущу я тебя и Светку не трону. Что она в тебе нашла, не пойму?

Иван смотрел в стену. Фёдор, вздохнув, встал и вышел. Иван, сам того не ожидая, вдруг глухо зарыдал.

Глава восьмая. КАПКАН.

Командир партизанского отряда Андрей Железнов и его нынешний ординарец Карим пробирались сквозь серо-чёрную ночь и хлёсткие ветви осеннего леса. Он вышел из лагеря, когда ещё не село солнце, и вот уже тьма окутала лес и небо чёрным облачным покрывалом. Карим плелся сзади, сопя и покашливая, и думал о том, что только позавчера они с командиром ходили в деревню Ключи к Маруське, и снова сегодня пошли, как договаривались. А чего в отряде сидеть. И так жизнь проходит мерзко, может, убьют завтра, так хоть бабу как следует помять перед смертью. Тем более Любушка такая ласковая, хорошая.

— Поздно вышли, — пробурчал Железнов, — совсем темно стало. Скоро на ощупь придётся идти.

— Товарищ командир, — отозвался Карим, — давайте я впереди пойду. Я в темноте вижу, как кот. С детства у меня это.

— Не надо, — пробурчал снова Железнов и тут же вскрикнул и выругался, наткнувшись на ветку.

— Ладно, — согласился командир, — иди, Карим, вперёд, а-то я чуть глаза не лишился.

Карим обогнал Железнова и уверенно пошёл вперёд, приговаривая: «Осторожно, ветка!» или «Впереди канава, товарищ командир!». Железнов только удивлялся, видя, что парень и правда видит ночью словно днём. Движение их пошло значительно быстрее, перед самой деревней решили посидеть и отдохнуть.

— Да, Карим, — сказал Железнов, закуривая, — прёшь, как танк и не одной ветви не заденешь. Неужели всё видишь.

— Я их чувствую в темноте, — отозвался Карим, — дедушка у меня был абрек. Это значит бандит, разбойник, если на русский перевести. А на самом деле он никакой был не разбойник. Он просто против богатых боролся, то есть был революционер. Отнимал у них деньги на дорогах и в равнинах, скот угонял. И всё в наш аул привозил, чтобы крестьяне жили лучше. Местность у нас гористая, безводная, много хлеба не вырастишь. А ведь это всё баи нас с равнины в горы прогнали. Сами объедаются бараниной и виноградом, а у нас в ауле голод, дети умирают. Вот мой дед справедливость восстанавливал, долго не могли его царские жандармы поймать, но попал он в ловушку. Предали его плохие люди. И казнили потом в Махачкале.

— Да, хуже предательства нет подлости, — согласился Железнов, — одно хорошо, что не напрасно твой дед погиб. Всё-таки в семнадцатом году свершилась Великая Октябрьская Социалистическая революция, не стало богатых, баронов и баев. Теперь все равны и свободны. А ты стало быть в деда пошёл?

— Да, — гордо произнёс Карим, — вижу, как он в темноте. Стреляю метко, как дед мой.

— И бандитом тебя тоже немецкие власти называют, — усмехнулся Железнов, — Дедушка твой гордился бы тобой, если был бы жив. Он за свободу боролся, а ты её защищаешь! Хоть и не на своей земле, но Родина теперь у нас одна — СССР! И поэтому где бы ты ни был, помни, борясь с врагом, что защищаешь свою мать, свой аул, свои горы.

Железнов говорил, как на митинге и Карим невольно вытянулся в струнку, переполненный гордостью за свою Великую Родину и за себя, простого дагестанского парня, лично. Когда Железнов закончил свою речь, Кариму очень захотелось закричать во всю глотку: «Служу Советскому Союзу!», но он сдержался, только покрепче ухватился за ствол винтовки.

— Ну, пойдём, — сказал Железнов, вставая с пня, — бабы, наверное, нас заждались.

— Товарищ майор, — обратился к Железнову Карим, — меня Любушка к себе приглашала в дом. Разрешите мне у неё ночевать?

Железнов хмыкнул и сказал, не скрывая иронии:

— Это как же понимать — командира хочешь оставить без охраны? А если фашисты нагрянут?

— Какие здесь фашисты, в такой глуши, — произнёс сержант, — лес вокруг непролазный. Немцы сюда и носа не сунут. И с чего им в такую даль от своего гарнизона забираться?

— Да, действительно, тихо здесь, — задумался Железнов, — раньше хоть собаки в деревнях по ночам лаяли, а теперь те, которых полицаи не застрелили, в лесу живут, как волки.

— И как мы, — добавил сержант.

— Нет, Карим, — остановился Железнов, — мы не волки. Мы Родину защищаем. Волки те, кто на нашу землю пришел, а те, кто им служит — псы бешенные, и мы их уничтожим. И домой вернёмся. Хочешь домой-то, в Махачкалу?

— Хочу, — улыбнулся сержант, — море там, тепло. Война закончится, товарищ майор, приезжайте ко мне в гости. Дом у нас большой. Рыбалка знаете какая! А икры наедитесь на всю жизнь. Фрукты вкусные, свежие, прямо с дерева срывай и ешь.

Карим вздохнул и замолчал. Дальше они шли, не проронив ни слова, шурша серой в темноте опавшей листвой. Вышли на заброшенную, поросшую травой дорогу в лесу. Железнов обогнал Карима и снова пошёл первым. Не привык командир ходить сзади, всю жизнь хотел быть первым, даже в мелочах. Идти оставалось минут пять, стемнело, можно было и на дорогу выйти. За маленьким, примостившемся на опушке кладбищем, недалеко её дом. Что-то встревожило Железнова, но что, он не понял — дунул холодный ветер с дождём, захотелось скорей забежать в сухую теплую хату. Маруська наверняка напекла драников. Вино у неё в прошлый раз было хорошее, самодельное из яблок. Из погреба под утро принесла, когда… И тут Железнова как током ударило — кадка! Старая гнилая на плетне! Маруська сказала, что если что-то не так, повесит она на плетень кадку! Рванулся Железнов назад, чуть не сбив Карима с ног, но было уже поздно — из темноты раздалась брань на двух языках, зажужжали генераторные немецкие фонарики лучами прямо в лицо. Со всех сторон.

— Стой! Хальт!

Железнов, крикнув Кариму: «Беги!», рванулся в свободное от нападающих пространство назад. Он быстро перепрыгнул через покосившуюся, хрустнувшую под тяжестью тела, изгородь, на ходу срывая с плеча трофейный автомат. Сзади грянули выстрелы, несколько пуль просвистели совсем рядом. Карим рванулся в противоположную сторону прямо на засаду на ходу стреляя из винтовки.

Нападающие опешили, когда Карим пролетел, как вихрь мимо них совсем рядом и скрылся за их спинами. Никто не успел по Кариму выстрелить, все палили по мелькающей серым пятном спине убегающего в лес Железнова. Среди тех, кто засели в засаде, произошло смятение. Кто-то громко крикнул: «Журавель, возьми двоих — догони парня и убей, остальные за мной!».

Карим успел, выскочил в огород, пробежал мимо погреба и затаился в саду. Только трое будут охотиться на него — какой-то Журавель и два полицая. Если бы они знали, что Карим видит в темноте и слышит, дикий зверь, разве шли бы они сейчас так открыто. Карим выстрелил по длинной сутулой тени бесполезно прячущейся за яблоней. Полицай вскрикнул и упал. Двое, оставшиеся в живых стали палить куда не попадя. Карим перекатился поближе к забору за кочку, вжался в землю и не шевелился. Какой-то толстый жук, вероятно разбуженный выстрелами, испуганно вскарабкался на лицо Карима и завертелся на самом кончике носа, страшась новизны ощущений. Карим попытался сдуть его, но жук только крепче уцепился и затих. Выстрелы прекратились. Карим не шевелился и его преследователи тоже. Жук опять начал ползать. «Пусть ползает, — подумал Карим, — главное, чтобы не укусил». Железнов, вероятно, был ещё жив, потому, что с той стороны, куда он побежал стрельба и крики не затихали.

Полицаи, сторожившие Карима, спрятались за погребом и не высовывались. Они ждали, что он поползёт или побежит из сада к лесу через поле, обнаружит себя и они его убьют. Но они не знали, что имеют дело с внуком настоящего абрека. Карим тихо, как мышь подполз к погребу. Один из полицаев, напрягаясь, вглядывался в кромешную тьму, пол-лица высунув из-за соломенной кровли, а второй сидел, скрывшись полностью и всё время шептал: «Ну, чаво там?».

Карим появился перед ними неожиданно, как видение и в упор размозжил череп тому, что смотрел, выстрелом прямиком в глаз. Второй полицай тут же кинул винтовку и побежал, сломя голову, прочь. Прикончить бегущую жертву внуку абрека не составило труда. Кариму нравилось убивать. Тогда, в том первом бою отряда Железнова с немцами у церкви он был заряжающим. Он видел, как гибнут с криками ужаса фашисты, как бегут они и его охватывал охотничий азарт, вкус победы пьянил так, что глоток никакого самого старого доброго вина не мог сравниться с этим вкусом по ощущению лёгкости в теле и торжества в сердце.

Вот и сейчас он мог спокойно уйти. Уйти через поле пригнувшись по нескошенной пожухлой траве. Уйти в лес, добраться до отряда и рассказать, что кто-то предал их, иначе как немцы могли узнать — куда и когда ходит по ночам Железнов.

Но две вещи не позволили Кариму сделать этого. Первое — он не мог бросить командира, боевого товарища в беде, тем более, что тот ещё сопротивлялся. Второе — Карима уже охватил охотничий азарт. Лёгкость победы над тремя болванами-полицаями вскружила голову и Карим рванулся туда, где были слышны выстрелы и сражался с фашистами и их прихвостнями Железнов. Бежать прямо через Маруськин двор глупо — подстрелят сразу, а в обход можно не успеть на помощь Железнову. Карим перемахнул через изгородь огорода и стал пробираться к опушке леса. Неожиданно выстрелы прекратились. Наступила полная тишина. Карим подумал, что либо немцы взяли командира, либо погиб Железнов.

Осторожно ступая и выставив ствол винтовки вперёд, Карим пробирался мимо дома сквозь заросший высохшим бурьяном пустырь. Он вдруг ясно представил, что надета на нём шикарная черкеска и высокая папаха, на бедре висит холодный стальной кинжал, а там, за околицей ждет его высокий тонконогий конь, совсем, как у деда. Не сказал Карим Железнову, что дед его — абрек в равнине столько русских и казаков положил, что пальцев на десяти руках не хватит сосчитать. Потому что русские на Кавказе те же захватчики, а горцы народ свободный и землю своих предков без крови и боя отдадут. Пока всех их не перережут, не убьют, не отдадут они своей земли. И всё-таки прав был Железнов, что и здесь Карим за свой аул сражается. Хотя семья Карима давно уже не в ауле живёт, а в Махачкале, но это без разницы.

Эх, жаль отец не видит его сейчас! Как он, его младший сын Карим, лихо срубил этих трёх никчемных воинов, как он в недавнем бою у моста с трёхсот метров из винтовки попал прямёхонько в глаз охраннику-фашисту и тот упал в реку без крика и шума, так и не успев сообразить, что же произошло. Всё это расскажет Карим отцу, когда вернётся. Отец, конечно, не поверит, он всё ещё смотрит на младшего сына как на ребёнка, но тогда Карим возьмёт винтовку, выйдет во двор и подстрелит, почти не целясь, серого коршуна в небе. Птица упадёт и отец, подняв её, покачает головой и скажет: «Молодец Карим, ты настоящий мужчина, настоящий воин!». А Карим только улыбнётся.

И у Железнова, когда только начали стрелять, ещё был шанс уйти — он хорошо знал окрестности. Да и помогала ночь. Пули свистели совсем рядом, одна обожгла левую руку. Его догоняли преследователи, а до леса ещё метров тридцать. Железнов на ходу развернулся и выпустил полрожка автомата в погоню. Справа мелькнула большая чёрная тень, сильный удар свалил партизана с ног, собачьи зубы вонзились в плечо. Железнов с силой ткнул стволом в брюхо псу и нажал на крючок. Автоматная очередь разорвала псу живот. Собака отчаянно взвизгнула и отпрыгнула, обрызгав его теплой липкой кровью.

Железнов снова побежал к лесу. Ещё одна пуля пробила руку рядом с первой. Из разорванного плеча, пульсируя, текла на локоть горячая кровь. Падая, сбитый овчаркой, Железнов сильно ударился ногой о камень, и теперь бежать было трудно. Но боли почему-то не чувствовал. Он присел у старого пня и, выпустив остатки обоймы, отбросил в сторону ставший теперь ненужным автомат. Был ещё пистолет. В нем пять патронов, шестой себе.

Железнов быстро откатился в сторону и залёг. Пень, возле которого он только что стоял, сразу же раскрошили автоматные очереди. Мелькнул свет фонарика. Железнов выстрелил. Хозяин фонарика сдавленно вскрикнул, и огонёк погас. Опять засвистели пули. Железнов отползал назад, к лесу. Справа и слева уже слышались голоса — его окружали. Темнотища была, пошел дождь. Может быть, удастся уйти. Начался высокий кустарник, можно двигаться быстрее. Железнов рванулся вперёд и столкнулся лицом к лицу с толстомордым немцем. Партизан быстрее сообразил что произошло, нажал на спусковой крючок пистолета, и немец упал с простреленным животом, а Железнов, выхватив у него автомат, рухнул на землю.

Пули срезали верхушки молодых деревьев, как косой. Немцы были уже со всех сторон и совсем близко. Железнов почувствовал, что слабеет и не может подняться. Продолжая ползти, он в упор расстрелял ещё один черный силуэт в немецкой каске. Удивительно, но он продолжал думать о бане, о драниках, о хозяйке Маруське, о далекой жене Гале и дочке Анечке. Он увидел, как во сне, послевоенную Москву, Салют Победы, улыбку жены, дочкины игрушки. И ещё почему-то то, как он встречает из роддома свою повзрослевшую дочь Анну с его, Железнова, внучкой на руках. Он смотрит в её маленькое милое личико и говорит: «Спит Оксаночка, на деда похожа». Он думал о будущем, которого у него не было.

— Сдавайся, гнида! — крикнул сильный властный голос.

«Пошёл ты...» — прошептал Железнов и выпустил очередь в направлении крика. Ему не ответили. «Всё, обложили...» — подумал командир партизан и встал во весь рост, сжимая в руках автомат. Он двинулся прямо туда, где стоял тот, кто предложил ему сдаться. Он шел, прихрамывая и шатаясь, не замечая хлещущих по глазам ветвей. Он слышал выстрелы, но не чувствовал боли, как будто попадали не в него. Он стрелял, пока были патроны, и медленно упал, цепляясь за ветки молодой берёзки. Жизнь не торопилась покидать его тело. Железнов ещё почувствовал, как кто-то, выдернув из кармана кителя его удостоверение, сказал, зажужжав фонариком:

«Не видать ничего, все в крови!», а потом добавил, радостно засмеявшись: «Он, сука, он!». Железнов всегда носил с собой партбилет.

— Нужно брать второго, — сказал кто-то из темноты.

Неожиданно у Карима под ногой хрустнула ветка и почти сразу же сзади навалилась тяжесть крупного тела, резко пахнуло немецкой амуницией. Карим не смог удержать равновесия и упал вместе с нападавшим лицом на землю. Попытался вывернуться, да куда там — немец весил килограмм сто пятьдесят, придавил, как слон букашку. Эх, пожалел Карим, что нет на бедре у него кинжала. Не дураки были предки кавказцы, знали куда нож повесить, чтобы в трудный час выручил. Сейчас бы вытащил Карим стальной клинок и всадил со всей силы в жирный бок немцу. Но никак не вывернуться, хоть и бьёт Карим фашиста в жирное пузо, но тому, как соломиной уколоть. Немец орёт, зовёт подмогу, а винтовку Кариму не достать — придавил её своим телом, ещё и фашист сверху.

Блеснул луч фонарика, резанул прямо по глазам и тут же голова мотнулась от тяжёлого удара. С разбега подбежавший фашист двинул Кариму сапогом прямо под глаз. Потом ещё и ещё, и ещё, пока Карим не престал чувствовать удары.

Когда очнулся, уже рассветало. Утренний холод прогнал обморок. Карим попытался открыть глаза, но открыл только один, второй его глаз заплыл и не слушался. Голова болела, как будто попала в мясорубку. Карим лежал связанный у яблони во дворе и толстый немец сторожил его. Увидав, что Карим очнулся, немец что-то смеясь залепетал по-своему и, играя, пощекотал Кариму горло примкнутым к стволу винтовки штыком. Немец был пожилой с добрым лицом и бледно-голубыми холодными глазами, глядящими из-под каски. Подошли полицаи и немцы, сидевшие неподалёку у крыльца.

— А-а, очнулся чурбан, — сказал маленький полицай, и слово в слово повторил то, что недавно обронил по поводу пленного его командир Фёдор Дашко, — сейчас мы тебя, джигит обосранный, будем крестить, переделывать в православие. Огнём и мечом.

Маленький полицай громко захохотал, немцы переглянулись, шутки они не поняли, да и не весело им было. Полицай повернулся кругом, побежал в дом и вскоре вернулся с черноволосым крепким среднего роста мужчиной с явной походкой начальника.

— Очнулся он, Фёдор Данилович, — засуетился полицай, — что прикажете с ним делать?

— Не мельтеши, Боня, — сказал Фёдор, и обращаясь к Кариму спросил:

— По русски-то говоришь, джигит?

Карим отвернулся и промолчал.

— Гордый, — усмехнувшись сказал Фёдор и тут же маленький полицай размахнувшись прикладом винтовки ударил Карима прямо в солнечное сплетение. Эта шутка немцам понравилась, они дружно захохотали. Карим скорчился от боли, согнулся, но сразу же попытался выпрямиться, чтобы не показывать фашистам свои муки. Он поднял голову и гордо посмотрел начальнику бобиков прямо в глаза.

— Ишь ты, — удивлённо произнёс Фёдор, — побеждён, но не сломлен. Или не побеждён?

Карим хотел ответить предателю, что никто его не победит не сломает, но дыхание ещё не пришло в норму и сказать что-либо было невозможно.

— Хочешь прощения попросить, я вижу, — смеясь, произнёс начальник, — чтобы отпустили, только не били! Попроси меня хорошо и я освобожу тебя от мук.

— Я маму твою имел! — как можно злее произнёс Карим, как только дыхание пришло в норму.

Начальник полицаев вмиг стал серьёзным, он отвёл глаза и нахмурился. Карим сидел, прислонившись спиной к стволу яблони и подняв подбородок. Фёдор резко развернулся и словно по футбольному мечу ударил сапогом по челюсти Карима. Хрустнули выбитые зубы и без того слабые от скудной партизанской пищи. Голова Карима мотнулась, ударившись о ствол яблони и последнее, что он услышал, были слова начальника:

— Боня, возьми верёвку в хлеву на стене, где мы хозяйку натягивали. Сделаем парню маленькую дыбу.

В этот раз очнулся Карим от боли в суставах плеч. Руки были вывернуты назад, земля ушла из-под ног. Карим глаз не открывал, голова его безжизненно висела, изо рта лилась кровь. Где-то рядом над самым ухом прозвучал голос:

— Попроси у меня прощения за маму и ступай с аллахом в свой мусульманский рай.

Карим молчал.

— Может ты комсомолец и в загробную жизнь не веришь? Тогда повиси ещё, может, поумнеешь.

— Господи, да не мучьте вы мальца! — услышал Карим словно издали голос хозяйки хаты Маруськи.

Голос у неё был истерзанный, хриплый, словно плакала она и кричала несколько часов. «Может она предала нас, — подумал Карим, — или Любушка?». Сразу же отозвался начальник полицаев:

— Заткни глотку и иди куда ведут! Сейчас почувствуешь, что значит немецкий кожаный штык!

Вокруг все засмеялись, Маруська закричала: «Сволочь ты!», но тут же затихла и пропала.

— Давай, Боня, действуй, допрашивай, — сказал начальник, — захочет прощения попросить, меня позовёшь.

Боня чуть-чуть ослабил верёвку на дыбе, Карим рухнул на колени и тут же попытался встать, но сил уже не было. Привстал только на одно колено, но всё равно не на коленях же перед подонками стоять.

— Ну, отвечай, — деловито начал допрос Боня, — будешь прощения просить у Фёдора Даниловича или нет?

Карим перестал чувствовать боль. Он был в каком-то непонятном состоянии, словно во сне. Всё казалось нездешним, нереальным и стоит только захотеть проснуться и всё исчезнет, раствориться и останется на здоровом и молодом теле только холодный пот страшного сна. Карим никак не прореагировал на вопрос палача, только напрягся и встал с колена на обе ноги. Немец что-то сказал по-своему и они удивлённо закудахтали по-немецки. «Отец, — сказал про себя Карим, — тебе не будет стыдно за сына, я не встану на колени». И Карим улыбнулся и приоткрыл глаз, а получилась жуткая гримаса.

— Что ты скалишься-то, придурок? — рассвирепел Боня, — Что ты скалишься?

— Боня, Боня, — обратился к полицаю подошедший молодой парень с винтовкой и повязкой, — дай я его спрошу вопрос исторический.

— Спрашивай, — согласился Боня.

— Эй, правда, что у вас там, в Грузии мужики ишаков сношают? — смеясь спросил парень и все вокруг опять заржали.

Карим, превозмогая боль, поднял голову и посмотрев парню в лицо ответил тихо:

— Таких… как ты...

Возглас удивления и восторга вырвался даже у Бони, а парень рассвирепел и бросился ударить Карима, но толстый немец преградил ему дорогу штыком.

— Нихт, нихт, — закричал он, — нихт шисен!

— Ну, сучья морда, — заорал во всю глотку Боня, — я тебя сломаю! Будешь кровью срать, а прощенья у всех попросишь! На колени, выродок!

Боня разбежался и со всей силы ударил Карима под коленку. Карим рухнул на бок, верёвка на дыбе натянулась, вывернула руки. Боль обожгла всё тело, но сознание осталось и словно в насмешку всё вокруг стало явным и понятным. Карим увидел, как выходит из сарая фашист, застёгивая штаны, что-то говорит по-своему и сразу же два фашиста, смеясь, отправляются в сарай. И тот толстый пожилой, который поймал Карима, тоже. Карим почувствовал, как холодная сталь ножа рисует у него на спине глубокие линии. Было уже не больно, просто чувствовалось, как стекает по спину в подмышки тёплая кровь и как холодит металл, прикасаясь к костям.

— Ну, хватит, Боня, — сказал подошедший к ним начальник полицаев, — чужое мужество тоже надо уважать. Кончай его.

— А как же прощение? — удивился Боня.

— Да на хрена мне его прощение, — рассмеялся начальник, — что он господь бог что ли? Кончай, говорю!

— Фёдор Данилович! — взмолился молодой полицай, — А можно я его грохну, он и меня сильно обидел!

— Иди лучше с бабами позабавься, — спокойно отозвался Фёдор, — заодно и отомстишь и удовольствие получишь.

Молодой полицай довольно засмеялся и поспешил в хату, а Фёдор приказал Боне:

— Иди, погрузи Железнова труп в машину. Штадлеру повезём показывать. А я с этим сам разделаюсь.

Боня без слов поспешил выполнять приказ, Фёдор нагнулся к самому уху Карима и сказал тихо:

— Для тебя всё кончилось. Дальше всё будет без тебя. Мир, птицы, растения, всё останется тем же, только тебя не будет, джигит. Чего ты добился своей смертью? Ничего. Твой командир мёртв, женщин вы подставили. Изнасилуют их и кончат. И будет у тебя бесславная позорная смерть. Чего ты добиваешься, вот так задирая подбородок? Чего? Я ведь могу тебя обломить и, поверь мне, это очень просто сделать. Кто увидит как ты погиб, кроме меня? Никто. Так чего ты тут мне играешь в несломленного духом Павку Корчагина? Знаешь кто это такой, Павка Корчагин? Не знаешь? Не читал. Конечно, не читал, ты же дикарь, джигит. Ты просто безмозглый зверёныш, отсюда твоё глупое упрямство. Ну, хрен с тобой. Я отпускаю тебя. Через несколько минут ты уже встретишься с аллахом и своими бородатыми предками и они скажут, мол, молодец Саид, или как там тебя зовут, ты погиб с честью! Я дарю тебе это право — погибнуть с честью, но открой глаза, джигит, посмотри смерти в лицо.

Карим, силясь, приоткрыл один глаз и увидел прямо перед собой ствол пистолета. Он ни о чём не думал в этот миг, ничего не боялся. Огненная вспышка обожгла глаза, он уже не жил, но ещё слышал, как начальник полицаев прошептал: «Сильный, сука!» и пошёл прочь. Карим почувствовал, как потащили его куда-то за ноги, как заголосили женщины. И всё это затухало, затухало до той поры пока не стало совсем ничего.

Где-то в Махачкале ветер принёс с Каспия запах мёртвых водорослей. Девушка Майсарат вздрогнула. Огромная цепочка, протянутая в даль времени, натянулась и оборвалась. Никогда не родиться у них с Каримом сын Рахматулла, никогда не будет внуков, один из которых стал бы первым космонавтом планеты, а второй дирижёром симфонического оркестра. А получилось бы это только в том случае, если бы слились в единое два начала — её и его. Но он мёртв, а она теперь уже никогда не выйдет замуж. Их детям даже не дан будет шанс родиться и поэтому первым космонавтом планеты станет другой, а дирижёром симфонического оркестра третий — внук уцелевшей от облавы маленькой еврейки Сары и ленинградского мальчика Степы, вывезенного в блокаду за Урал. Но это уже совсем другая история.

Глава девятая. БАБЬЯ ДОЛЯ.

Поздно ночью Фёдор зашёл к себе в кабинет и плюхнулся на потёртый диван, закинув ноги на подлокотник. Всё, Железнова больше нет. Завтра на рассвете немцы начнут операцию «Расчёска», вычешут «бандитов» из леса, как блох у собаки. Фашисты Фёдором довольны, даже хотят перевести его в другой район на повышение. А когда коммунистов всех передавят, станет Фёдор большим человеком. Жить будет, как царь и бог. Дом в Германии, здесь в Беларуси хоромы построит, и власть, большая, о какой раньше и не мечтал даже. Деньги, хорошая водка, сытная еда, и женщины, округлые блондинки, как в немецких фильмах.

В дверь робко постучали, Фёдор разрешил войти, и в дверях появилась Светлана.

— Подойди, — сказал Фёдор, не вставая с дивана и не глядя в её сторону.

Светлана медленно приблизилась, Фёдор дёрнул её за руку и подмял под себя. Светлана засмеялась:

— Федя, Федя, дай хоть сапоги снять.

— Не надо, — прохрипел Федька, задирая ей юбку и расстегивая кофточку.

Светлана стонала, Фёдор губами мял её молодые розовые соски, медленно покачиваясь и хрипя. Светлана обнимала его голову, плечи, руки, горячо целовала в лицо. Через пару минут всё кончилось.

— Ох, люблю я тебя, Федька! — вздохнула Светлана.

— Любишь, — переспросил Федька, застёгивая штаны, — пацану тоже говорила, что любишь. Кому врала?

— Дурак ты, Федя, — обиделась Светлана, — всё же для тебя делала!

— Что, и пацана ничуть не жалко? — спросил Фёдор.

Светлана отрицательно замотала головой.

— Ну ты и стерва, — усмехнулся Фёдор.

— А на что мне твой пацан? — разозлилась Светлана. – Таких за мной бегало до войны двадцать два пучка. Босяки колхозные, оборванные. Я жить хочу, а не в навозе ковыряться! Понял?

Фёдор достал Вальтер:

— Возьми, сама пацана прикончишь.

Светлана отшатнулась:

— Ты что? Я не буду!

— А говоришь, не жалко, — усмехнулся Фёдор. — Отпущу я его, как обещал.

— Не дури, Федя, — испугалась Светлана, — узнает он всё, убьет меня! Или ты избавиться от меня хочешь?

— Не бойся, шучу я, — зевая, произнёс Федька.

— Шутишь? — ехидно спросила Светлана, — А если б Ванёк не раскололся, то ты бы и Боньку позвал с друзьями, как обещал?

— Ну, ладно, не куксись, — примирительным тоном произнёс Фёдор, обнимая Светлану, — Это же игра, которую мы выиграли.

— Ох, не знаю, Федя, не знаю, игра или нет, — ускользая от объятий, сказала Светлана, — Ты иногда так заиграешься, что через трупы идёшь и не замечаешь. Так и через меня перешагнёшь...

— Не дури, — разозлился Фёдор, — Сама же видишь, что иначе бы он не сказал ничего. Жизнь у нас сейчас такая. Отряд в лесу разгромим — немцы ни о ком не забудут, не сомневайся! Сейчас живёшь, как сыр в масле и семью всю свою босоногую кормишь, а когда немцы всех коммунистов передушат, будешь ты, Светка, в этом районе, как баронесса!

— Ой, ой, — покачала головой Светлана, — разлился соловьём. Твои б слова, да богу в уши! Я, может быть, в Париж хочу!

— Будет тебе и Париж и Амстердам, — устало сказал фёдор, хлопнув Свету по попке, — ладно, иди, иди работай. А я посплю пока. Разбудишь меня через часок-полтора. Поеду к Штадлеру с докладом.

Светлана одёрнула юбку, поправила кофточку, затем медленно подошла к столу и взяла в руки помятую окровавленную бумажку.

— Железнов Андрей Андреевич, — прочитала она.

— Положи на место, — приказал Фёдор, — Эта бумажка мне может ещё хорошо пригодиться. Кто знает как жизнь повернётся.

И, помолчав, добавил:

— Троих убил Железнов, сукин сын, двоих ранил. Крепкий, был падла! Не упал, пока мы решето из него не сделали. И парень железновский, который с ним был чурбан какой-то нерусский троих наших положил. И Журавеля длинного такого, как жердь колодезная? Помнишь Журавеля?

— Помню, — отозвалась Светлана, — А что баба железновская?

— Две их там было в хате, — сказал Фёдор, — обеих мы задержали. Железновская пацана своего послала предупредить в отряде о засаде, но Боня его поймал загодя, уши надрал и налупил. Тот двое суток к дереву привязанный просидел. А женщин этих немцы и наши в хлев сводили по разу, да и прикончили. Хорошие были тётки — попастые.

— Ты тоже с ними в сарае побаловался, — спросила Светлана, не скрывая раздражения.

Фёдор приподнял голову с дивана и спросил удивлённо:

— А ты что ревнуешь?

— Ха-ха, — засмеялась Светлана, — делать нечего. Просто не пойму я вас, мужиков. Дома жена беременная, любовница на работе и все равно лезешь в сарай, чтобы поиметь захудалую партизанскую шлюху! Она что, красивее меня или твоей жены?

Фёдор сел на диване и с интересом посмотрел на Светлану.

— А при чём здесь красивее женщина или уродливее, толще или худее? – спросил, не требуя ответа, Федька, — Дело совсем не в этом.

— А в чём же? — изумилась Света.

— Мужчина это завоеватель, — произнёс Федька, снова ложась, — И он, как ты знаешь, берёт женщину и вторгается на её территорию, а женщина, наоборот, пускает мужика к себе, то есть сама подвергается оккупации. Вот и подумай. Если я армия твоей страны и если я ещё парочку стран завоюю, разве это плохо? Нет, это для тебя, как для моей страны очень даже почётно! А вот если ты, когда меня не будет рядом, поддашься на провокации врага и пустишь его на свою территорию, то это уже будет постыдно и для тебя и для твоей армии.

Фёдор говорил серьёзно и замолчал. Светлана тоже помолчала несколько секунд, не поняв Федькиной аллегории, а потом спросила:

— А при чём тут армия?

Фёдор громко и свободно раскатисто захохотал.

— Ой, ну и глупая же ты, — сказал он Светлане, — это я так, образно тебе говорю. Мужчина существо такое, природой так созданное. Посмотри вокруг. Есть в доме два петуха и шесть куриц. Кажется, поделите по три и живите в радость! Нет, петухи бьются, пока один из них всех кур себе не отхватит. Петуху много кур нужно, он ещё и к соседским бегает. А тот, у которого куриц нет, зачахнет вскоре. А курицам и одного петуха на всех достаточно. Это потому, что если научным языком говорить, то мужчина существо полигамное, а женщина моногамное. Так природой создано и в людях заложено. Так, поэтому, если муж жене изменяет, то значит, он повинуется зову природы, заблуждается и достоин прощения. А вот если женщина мужу изменяет, то значит, она грешит сознательно, переча тому же зову природы, который манит её в дом к очагу и семье, а потому она и достойна большего наказания, чем мужчина. Так было издревле.

— Нашёл ты, Фёдор на кого равняться, на куриц, — возразила Светлана, — вон старики рассказывали, что в панском пруду давно-давно лебеди жили, он и она. И вот одного пьяный панский сынок из ружья застрелил. То ли его, то ли её, теперь уже не узнаем. Так второй лебедь поднялся в небо и оземь стукнулся насмерть, чтобы не жить без любимой. А тоже ведь птицы!

— Так это оттого, Света, — сказал Фёдор, — что других лебедей в округе не было. Поднялся он в небо, видит, нет больше нигде лебёдушек, одни индюки вокруг. Вот и решил, что жизнь кончена. А ведь это глупо, Света? Неужели ты сама-то не понимаешь?

— Да, ну тебя, Фёдор, — грустно сказала Светлана, — всё-то ты по полочкам разложишь, как врач всё по косточкам препарируешь. Словно и сердца у тебя нет… Пойду я.

— Иди, иди, — отозвался Фёдор, — разбуди меня через часок, поеду к Штадлеру с докладом.

Фёдор повернулся на скрипучем диване лицом к стене и почти сразу мирно засопел. Светлана вышла из кабинета и прошла к себе в секретарскую. Была у неё своя небольшая комнатка, в которой стоял стол с печатной машинкой и шкаф. Дверь справа вела в кабинет к Фёдору Даниловичу, а прямо в коридор. Окно большое, такое же, как и все в доме. Летом хорошо — откроешь, ветерок тёплый залетит в прохладу комнаты, жмётся, ласкается, пахнет цветами и мёдом. А ещё пчела-труженица заглянет, жужжит, бьётся о стену, понять ничего не может. Светлана её посадит на рукав и выпустит. Не кусают её пчёлы.

А сейчас осень. За окном серо. Всё черно-белое, как в кино. Тучи свинцовые, дым прозрачно сизый — кто-то листья жжет, черные брёвна хат и стволы деревьев нечистые, серые. Господи, неужели где-то есть что-то другое. Яркие краски — изумрудная, багровая, оранжевая, солнце теплое, море бирюзовое, небо — васильковое покрывало. А ты, Светлана, под белоснежным шёлковым зонтиком, как в немецких журналах, на берегу моря. «Фройляйн», — обращается к тебе высокий красивый офицер. Ох, и кобели же они все! Что русские, что немцы. Моря Светлана никогда в жизни не видела, только на картинках. А лето и весну ненавидела просто. Да и осень тоже. А если подумать хорошо, то и зиму.

Ведь жизнь в деревне — сплошная пахота с раннего утра до позднего вечера в любое время года, особенно в тёплое. И особеннее когда у тебя братишек и сестрёнок орава, а ты старшая. Разогнёшься с болью в спине от прополки колхозной, солнце палит, словно издевается, а воды привезти Микола-возница забыл, или напился и лежит возле бочки. Председатель ему трудодней не ставит, а Миколе по фиг. Выпить он всегда найдёт. А девки на поле работают. Жажда, хоть из лужи коровьей пей. И пили, а что делать? Но это ещё ничего, на жаре есть не так хочется. А вот весной, после голодной зимы, до обморока натощак наработаешься, пайку колхозную получишь и домой несёшь, где Митька младшенький с голоду пухнет, вот-вот подохнет. Шутка ли, когда семерых детей нужно кормить, а отец-пьяница палец о палец дома не ударит?

Светлана очнулась от воспоминаний и села за рабочий стол. Холодно как стало, скоро печатать на машинке будет невозможно — руки коченеют. Печка совсем хреновая, дымит, как будто костёр в хате развела. А в подвале, где Иван сидит, совсем студено, как в погребе каменном. Иван...

Имя это Светлане горько. Семнадцать ей было тогда, когда всё это случилось. На сенокосе работали. Жаркое лето выдалось. Светлана в одной рубашке и юбке сено кидает. А грудь у неё молодая, упругая, под лёгкой сорочкой так и вздрагиваетя. Вспотела Светлана от солнца и от работы, рубашка липнет, мужики глаз не отводят. А был среди них тракторист из МТС, высокий, кудрявый, чуб из-под кепки вьётся. Сам из городских. Засмотрится он на Свету, так бабы над ним подшучивают: «Заводи свой трактор, Ивашка, на Светку не поглядывай, не по тебе товар». И хохочут. А Иван глаз не отводит. А Светлане будто бы безразлично, а у самой сердце так и бьётся счастливо, даже дыхание захватывает.

А вечером пока с делами управишься, глядь, а уже месяц лукошком и звёзды из него высыпались. Ночь. Сопят на печи братья и сестрёнки, мать вздыхает во сне на кровати. А отец спит, где попало. Считай от того, сколько выпьет. То на полу, то под печью, а если чуть выпил, немного, то и на кровати приляжет. Скрипнет дверь, и как бы невзначай выйдет Светлана на завалинку, а там Иван.

— Чего сидишь? — спросит она.

— Тебя жду, — ответит он.

— А зачем?

— Люблю потому что.

— Уж так и любишь, — засмеётся Светлана, — не слишком ли скоро?

— А иначе разве бывает? — лукаво улыбнётся Ивашка. — Помнишь, как у Ромео с Джульеттой?

Откуда помнить это Светлане, откуда знать. Всего три класса проучилась, и хватит. Дети из мамки посыпались, как горох из стручка. Чуть ли не каждый год рожала. Помёрли, правда, двое, а так бы было девять. Тогда Ивашка Светлане полночи рассказывает про Ромео с Джульеттой. Имена такие странные у них оттого, что англичанин всё это придумал и написал. Шекспир. Запомнила Светлана. А потом про себя Иван рассказывает. Сам-то он учится, скоро заканчивает, а работать на лето поехал в МТС по путёвке райкома, трактор он хорошо водить умеет, даже местные это признали. А вот когда они поженятся, то заберёт он Свету к себе в город, в дом большой и каменный. Светлана слушает и от счастья вздохнуть не может, но целовать себя не даёт. Боится, ведь впервой у неё это. Но ночи длинные, а рассказы всё интереснее...

«Нет повести печальнее на Светлане, чем повесть о Ромео и Джульетте». Через два месяца Ивашка уезжает, обещая приехать за ней по осени. А вскоре Светлана догадывается, что беременна. Всё как у мамки, когда братишек и сестрёнок под сердцем чуяла. Она от Светы ощущений своих не скрывала. Сентябрь проходит, октябрь, а Ивашка всё не едет и писем не шлёт. Ребёнок его в животе растёт, Светлана сказать кому страшится. К ноябрю слёзы высохли, глаза плакать устали. Письма слала каждую неделю. Слова иссякли. Наконец ответ пришёл. Едва сердце из груди не выпрыгнуло. Убежала с конвертом далеко в поле. Сидела, глядело на конверт долго, открыть не решалась. Почитала и разрыдалась, упала на мёрзлую землю, забилась, как птица раненная. Пишет незнакомая женщина — комендант общежития, что мол, не живёт тут такой и не жил никогда.

Пошла Светлана к председателю. Дайте паспорт, в город съезжу, нужно очень. А председатель ни в какую. Убежишь, мол, вертихвостка, к ухарю своему городскому, а кто в колхозе работать будет — Пушкин? В ноги упала Светлана, ни о гордости, ни о чём не думала. Всё рассказала, о ночах соловьиных, о том, что любит, что беременная, что найти хочет Ивашку своего. А председатель: «Встань», — говорит, и сам поднимать кинулся. А ладони шаловливые так и бродят у Светы по грудям. Она не стерпела, рубаху задрала, груди колыхнулись.

— На, щупай, — говорит, — что хочешь делай, только пусти!

А председатель рассвирепел, орёт:

— Ишь ты, что удумала! Что предлагает! Да я большевик, член партии с какого-то там года!

А Светлана ему и говорит:

— Так что, у вас, большевиков, членов партии, член не стоит, что ли?

Тут он покраснел, как индюк надулся, схватил Свету за волосы, по коридору протащил и с крыльца скинул-столкнул.

— Посажу, потаскуха, — кричал, — будешь в Сибири лес валить и с зеками спать через одного! Завела себе хахаля! Запузатилась!

И всё это происходило на площади перед правлением. Светлана ударилась как раз животом о крыльцо, и как будто что-то оборвалось внутри. Пустота и холод. Как добрела домой, не помнит. Отец пьяный орёт, мать бьет ухватом, дети на печи забились, плачут. Отец Свету давай охаживать по лицу кулаками, а она стоит, даже не закрывается, знает — всё уже. Всё кончилось. И хочется только одного — смерти. И побыстрее. А назавтра и ребёночек стал из неё выходить. Понемножку. С кровью и блевотой, с болью головной и спазмами. Спала на сене, чтоб не видел никто. А родителям по хер — лишь бы работа была сделана вовремя.

Председатель все-таки кому следует просигнализировал о ее словах. Приехал прямо к дому чёрный воронок, и забрали Свету. Два месяца в районном отделении измывались, допрашивали. Да хер ли они с красивой сельской девки могли взять, кроме одного? Вот и взыскивали с неё «ласку» все подряд — то охранники, то сам следователь, то вообще невесть кто. Похудела Светлана за эти дни, как скелет стала.

Но отпустили её «за недоказанностью улик». А когда вернулась Светлана, вся деревня смеётся, пальцами вслед тычут. Как будто сами праведники. Мать каждый день орёт: «Опозорила, сучка! На всю округу прославила!» Смотрит на неё Светлана и не видит, и не слышит. Как эту зиму пережила, чем дальше жить будет, не знала. Пустота в душе так и не прошла. Всё надеялась — а вдруг заболел Иван, или случилось с ним чего. И вот-вот он приедет к ней, тихо скажет: «Прости» и обнимет крепко-крепко. Как Ромео Джульетту.

А она ему скажет: «Умер, Ваня, наш ребёночек...» и заплачет, и он тоже. Но не едет Ивашка, хотя Светлана каждое утро ходит его встречать на дорогу. Поле чистое, уже совсем белое. Дорога чернеет колеёй до горизонта, как чернильная черта через чистый лист. И тихо-тихо. В небе только вороны кружат. Не едет её Ивашка, что же с этим поделаешь...

К весне вместе со снегом и последние надежды совсем растаяли. Начала Светлана отходить понемногу. Расцвела в мае, краше, чем была, сделалась. Настоящей женщиной стала из девчонки. Округлилась опять, похорошела. Да глаза у неё уже не те, что были — не светятся, и душа не та, не первоцвет. Всё опостылело, а куда денешься из колхоза. Председатель волком глядит, на самые тяжелые места посылает, а трудодней начисляет курам на смех. Дети его председательские обзываются на Свету — два близнеца толстомордых. Через хату председателя дом. Камнями кидались, когда Светлана на огороде копалась. Один в голову больно попал. Нет ей житья в деревне. Бабы деревенские — на неё всё «сука» да «сука». А какая она им «сука», ведь мужей их не трогала! Это они, все мужики колхозные, сами к ней липнут, как мухи на мёд. Или на говно. Это уж кому как нравится.

Время прошло, отсеялись в их колхозе только, косить начали, и вдруг война началась. Откуда не возьмись, немцы с автоматами — форма зелёная, танки, обозы. Страшно. Но и интересно. Хоть что-то в жизни изменилось. Непонятно только было пока, в какую сторону. Председатель-большевик с хрен знает какого года в бане прячется, работа в колхозе стала. Немцы всем приказывают выходить по месту старой работы. Крестьяне колхозное добро по домам тащат, бате-алкашу всё равно, он как пил, так и пьёт, а мать плачет.

Председатель, Светин враг, в лес к партизанам сбежал, да иногда наведывается к жене щей похлебать, да речи пламенные перед односельчанами произнести. И вот однажды по вечер полицаи неожиданно нагрянули, целый отряд на грузовике с пулемётом. И командир у них черноволосый, быстрый, глаза, колкие, пытливые. Так Светлана Федьку первый раз увидала. А председатель как раз в этот вечер у жены чаёвничал. Выскочил он из супружеского дома через окно и в поле в стогу сена спрятался. Видела это Светлана. Давно она этого случая ждала, бога молила. Видно, услышал её бог. Сразу подошла Светлана к командиру полицаев и спросила:

— Баб берёте в полицию?

Тот осмотрел её с ног до головы и промолчал, отвернулся. Но зато стоявший рядом маленький вертлявый полицай в длинном не по росту пальто произнёс:

— Такую кралю как не взять? Возьмём тебя все, и не по разу.

— Тебя, милый, и на полраза-то не хватит, — взглянув в его сторону сказала Светлана, — подрасти пока малость.

Полицаи дружно заржали над опозоренным собратом, а командир их, прервав жестом смех, сказал:

— Не дури, девка, не бабское это дело, в войну играть.

Светлана подошла вплотную к командиру полицаев и, взяв его за рукав, посмотрела прямо в глаза.

— Там в стогу, — Светлана указала рукой в поле, — бывший наш председатель, коммунист и бандит спрятался. Не убивайте его сразу, если получится. Я хочу последние слова ему сказать. Есть у меня к нему обида.

С любопытством и интересом скользнул взглядом по лицу Светы командир полицаев и спросил:

— С оружием он, председатель твой?

— Ружьё есть у него одноствольное.

Тогда командир полицаев улыбнулся и сказал:

— Фёдор меня зовут, запомни, — и, повернувшись к маленькому полицаю, произнёс, — Сторожить девчонку пока тебе, Боня. Остальные за мной на поле председателя брать. А ты, дядька Коля, — обратился Фёдор к водителю грузовика, — в бутыль мою давешнюю до половины бензину налей и тряпкой заткни. Поджарим большевика, если ещё не утёк.

Председатель не утёк. Он сидел в стогу в одних подштанниках и стёганке, сжав в руках ружьё. Бежать в лес в таком виде было бы позорно, а полицаи — что? Побудут и уедут восвояси. Он очень удивился, когда услышал голос жены:

— Бяги, Микола, окружають табе!

Сдуру выскочил он из сена, побежал к лесу, подпрыгивая босыми ногами на кочках, и вихляясь, как паяц.

— Никому не стрелять! — услышал он за спиной, и тут же грянул пистолетный выстрел. Прямо под ногами пуля разорвала вдребезги комок вывороченной кротом земли.

— Стой, подштанники потеряешь! — крикнул тот же голос сзади. — Стой, а то убью ведь!

— А-а-а-а!!! — закричал взбешённый председатель и, развернувшись, пальнул из ружья в белый свет как в копеечку.

Полицаи пригнулись, один Фёдор остался стоять прямо. Председатель, пошатываясь, шагнул им навстречу и закричал:

— Стреляйте, иуды! Всех не перестреляете!

А потом хриплым немузыкальным своим голосом стал громко выкрикивать:

— Вставай, проклятьем заклеймённый… Весь мир голодных, блядь, людей…

— Пьяный он, — сказал, подходя к Фёдору, водитель дядька Коля.

— Вижу, — ответил Фёдор.

В это время председатель, схватив ружьё за ствол, метнул его в полицаев. Оно до них не долетело, упало, воткнувшись стволом в свежевспаханную землю.

— Это ты, сучка, его продала, — истерично вскрикнула жена председателя, выскочив из хаты, и, растопырив пальцы, кинулась к стоящей у плетня Светлане. Бонька, дежуривший рядом, вскинул винтовку и передёрнул затвор. Председателева жена, рыдая, опустилась на пыльную дорогу и забилась в слезах. Вокруг стояли сбежавшиеся со всёй деревни люди.

— Все по домам! — высоким голосом вскрикнул Бонька и для острастки пальнул в воздух. Бабы тут же с визгом ринулись бежать вдоль улицы, волоча с собой упирающихся и оглядывающихся детей. Мужики засеменили следом.

Отец Светы подошёл как-то боком и остановился неподалёку от Светы.

— Иди, иди! — закричал на него Боня. — Не хрен глазеть!

— Батя это мой, — сказала Светлана.

— А-а, ну пусть стоит, — равнодушно ответил Боня, опуская винтовку.

Светлана, отодвинув гнилую калитку, побежала туда, где стоял, насупившись и пошатываясь, председатель. Он в это время завершал пение «Интернационала», а полицаи, посмеиваясь, его слушали:

— Этот есть наш последний и решительный бой..., — в этом месте он перешёл на фальцет, — С Интер… национало-ом… воспрянет...

Светлана подошла к нему вплотную.

— Поёшь? — спросила она, глядя в его пьяные глаза.

Фёдор отдал свой пистолет стоящему рядом дядьке Коле и на всякий случай подошёл поближе. Председатель посмотрел на Свету совершенно трезвым взглядом и спросил почти шёпотом:

— Это ты, сука, меня продала?

— Сукой ты меня сделал, посадив, — спокойно ответила Светлана, — и ребёнка моего ты убил, когда с крыльца столкнул.

— Поделом твоему выродку, — прошипел председатель. — Ох, зря я тебя не сгноил в тюрьме, потаскуха!

— Ты сволочь, — сказала Светлана и плюнула ему в лицо.

Председатель утёрся, размахнулся и большим волосатым кулаком ударил Свету прямо в лицо. Она отлетела, упала и алая кровь из носа ручьём залила её серое домотканое платье.

— Гнида, — вскрикнула Светлана, — была бы я мужиком, я б тебя… — и заплакала.

— Ха-ха-ха, — откинув голову, раскатисто вскрикнул председатель, а потом, вращая глазами, свирепо посмотрел на Федьку и сказал:

— Бейте меня, ломайте, стреляйте! Вас же много! Ха-ха-ха! Один на один любого в бараний рог скручу!

И правда, был председатель мужик крепкий, высокий. Длинный полицай клацнул затвором. Фёдор оглянулся на него и сказал:

— Все отойдите за плетень, туда, где Бонька стоит, это приказ, а тебе, — Фёдор посмотрел на председателя, — шанс даю. Свалишь меня, успеешь до леса добежать — жив будешь...

— Фёдор Данилович, — возмутился длинный полицай, — не достанем мы его из-за плетня, убежит ведь.

Фёдор промолчал, а полицаи, зная крутой нрав начальника, отошли за плетень, потянув за собой и Светлану.

— Дурак ты, бобик, — произнёс председатель, — я быка с ног валю. Оторву тебе башку, как кузнечику, и удеру. А-а, всё равно твои шавки дом мой спалят. Но я им потом из леса...

Председатель не договорил, приближаясь, и с размаху ударил туда, где ещё секунду назад была голова полицая. Но попал он в пустой воздух и, рассвирепев, стал молотить руками, куда ни попадя. Фёдор от ударов уходил, но сам не бил.

— Что ты бегаешь, как сучка худая, — процедил председатель сквозь зубы и понял, что сделал это зря. Он окончательно сбил дыхание. Руки опустились, и в это время Фёдор врезал ему ощутимую оплеуху справа. А потом слева. Но председатель успел ухватить полицая за плечи. Вот теперь он согнёт его, чёртового бобика, как медведь оглоблю! Но произошло неожиданное. Сколько дрался председатель в молодости, сколько видел драк, но никто никогда и нигде не бил ниже пояса. А полицай ударил. Председатель не ждал этой подлости. Поэтому, получив сапогом прямёхонько в пах, он сначала оторопел, а затем скривился и побледнел от жуткой непривычной боли. Но только он успел ухватиться за разбитое вдребезги мужское богатство, как полицай неожиданно высоко подпрыгнул и ударил его головой прямо в кончик носа. Один раз, другой, третий. Четвёртого председатель уже не помнил.

— Вот это да… — произнесла Светлана, когда председатель как мешок завалился на спину.

Федор махнул им рукой:

— В машину эту падаль и жену его.

Он не торопясь прошагал по полю и подошёл к Светлане. Та стояла у плетня, прижав к носу лист лопуха. Федор, засовывая оружие в кобуру, спросил:

— Может, застрелить его хочешь? Я дам пистолет.

— Не-е, — испуганно замотала головой Светлана.

— Ну вот, — улыбнулся Фёдор, — а ещё в полицию хочешь поступить. Крови боишься?

— Крови не боюсь, — ответила Светлана, — а убивать не могу.

— Всё правда, то, что ты ему говорила? — спросил Фёдор. — Про ребёнка и тюрьму?

— А с чего мне врать-то? — сказала Светлана. — Оставаться мне тут нельзя — прибьют.

— Ладно, — согласился Фёдор, — сегодня познакомлю тебя с начальником полиции. Что-нибудь придумаем.

Мимо них Бонька протащил за уши вопящих от страха и боли сыновей председателя, попеременно попинывая то одного, то другого. Все полицаи сели в грузовик, и он помчал их прочь от деревни, которая так опостылела Светлане за последний год. У плетня стоял как столб отец, который так и не понял, что же произошло. С матерью и братишками-сестрёнками Светлана не простилась.

В городке Федька жил один, в комнате в здании бывшей школы. Туда и привёл он Свету. Там и случилось это между ними в первый раз. Светлана жила у Фёдора, иногда тот уезжал проведать жену в деревню, и тогда к Светлане захаживал нынешний начальник полиции. Так продолжалось до тех пор, пока Федька не взорвал начальника своего на мине и сам не стал начальником полиции. Обо всем этом Светлана только догадывалась, но разумно не делилась ни с кем своими предположениями. Тогда же Светлана начала работать в полиции секретаршей. Очень быстро она научилась печатать на машинке, с лёту воспринимала немецкий и уже через год свободно болтала с немецкими солдатами. Федька ей предоставил полную свободу действий и знакомств. Иногда, в охотку, он пользовался Светой как женщиной, правда, без ласк и поцелуев, как сегодня, второпях, но Светлана все равно не уставала говорить ему, что любит его.

Она не врала. Хоть и не было это чувство той любовью, которую она испытывала к сбежавшему от неё подонку-Ивашке, но всё же нравился ей Фёдор — сильный, смелый, независимый, умный. Кто ещё мог сравниться с ним? Толстобрюхий Штадлер, к которому она имела неосторожность пойти однажды после кино домой? Боже, какая гадость. Он сразу же настойчиво стал приставать и лез целоваться своим вонючим ртом. Когда же дошло до дела, он битых полчаса говорил ей: «Айн момент!», но ни через «момент», ни через десять «моментов», так ничего и не получилось. Под утро он сумел таки изобразить жалкое подобие возбуждённого жеребца, но это так, на троечку с минусом. Но Светлана восторгалась его мужской мощью, силой, говорила, что никогда ещё не встречала столь темпераментного мужчины. И что удивительно — после того жалкого «спектакля», которым Штадлер удостоил её, после Светиной похвалы он действительно поверил, что сыграл в постели на уровне роли Гамлета, не меньше. Какие же всё-таки мужчины легковерные дураки. Как легко умной женщине обвести их вокруг пальца.

После этого случая Штадлер неоднократно намекал Светлане о возможности встретиться, подтверждая свои предложения ценными подарками. Но Светлана прозрачно намекала на некую загадочную болезнь, которой ей очень бы не хотелось наградить столь милого сердцу Штадлера, и умоляла его потерпеть, втайне надеясь, что жар чувств у недееспособного немца постепенно сойдёт на нет. Своим флиртом и изощрённым умом Светлана достигла такой степени доверия у немцев, что могла сама выписывать документы и ставить необходимые печати.

Светлана привыкла нравиться мужчинам. Когда она проходила по коридору полицейского управления, все — от самого последнего полицая до заезжего немецкого офицера восторженно глядели ей вслед и цокали языками. Поначалу её пытались лапать безграмотные полицейские служаки, но одному она расцарапала лицо, а другому наподдала по спине прикладом его же собственной винтовки, и поползновения прекратились.

Светлана появилась в своей деревне ровно через год. Её врага председателя и его жену расстреляли в тот же день, когда арестовали, а детишек отправили в специализированный лагерь, где из них патриоты Третьего Рейха через три месяца сделали настоящих гитлер-югендовцев. Вот была бы радость папе-коммунисту, если б он остался жив и узнал, кем стали его детки.

С тех пор, как Светлана покинула деревню, умерли от голода два её брата. Вконец спился отец. Дом стал похож на сарай и совсем завалился на бок. Светлана, приехав в «родные» места, вылезла из машины начальника полиции в шикарном лисьем манто. Мать упала ей в ноги. Сначала Светлана хотела дать матери деньги — немецкие марки, но увидев трясущиеся руки отца, решила лучше прислать продуктов. С тех пор слала им с оказией посылки — то сальца, то хлеба, то масла. А уж как они там это всё делили — не её дело.

Всё складывалось как будто хорошо, но жить ещё лучше мешали бандитствующие на дорогах партизаны. Поэтому Светлана согласилась на предложение Фёдора сыграть этот спектакль с партизанской дочкой. Для неё всё это было сущим пустяком. И роль ей удалась на славу — Железнова больше нет, осталось совсем немного. Два карательных батальона СД уже на подходе.

Она совсем не думала об Иване. Для неё он перестал существовать. Он был обречён с самого начала. И эта её игра в любовь просто прибавила ему дней в его молодой, но никчёмной жизни. Кто он, этот Обухов Иван? Простой, простоватый парень. Наподобие того, который в самом начале её жизни надломил тонкий прутик веры в любовь. Парень, каких миллионы, ни лучше, ни хуже. Но ценой его жизни вершится идея, великая идея, которая вынесет в лучшую жизнь её Светлану, скромную девушку из забытой деревни Ореховка.

Глава десятая. ПОБЕГ.

А Иван всю ночь не сомкнул глаз. Третьи сутки Светлана не приходила. В камере было холодно, в маленькое окошко под потолком непрерывно дул ледяной ветер. Озноб не давал спать. Плечо перестало нарывать, но грязные бинты пора бы уже было поменять. Когда Иван сказал об этом часовому, тот ответил, что скоро ему бинты не понадобятся. Кормили Ивана один раз в день похлёбкой из гнилой картошки и чашкой кипятка. Время шло, Светлана больше не появлялась, начальник полиции не вызывал. К концу третьих суток Ивану стало ясно, что его обманули, использовали и теперь выбросят, как отслужившую своё вещь. А может, Свету теперь просто не пускают к нему. Где она, жива ли? Иван понял, что он должен действовать сам.

Утром, когда на дежурство заступил пожилой сутулый, постоянно кашляющий полицай, Иван постучал в дверь и закричал:

— Позовите врача, мне хреново, подохну сейчас!

Через некоторое время за дверью простуженный голос ответил:

— Подыхай, кому ты нужен.

В течение часа полицая слушал стоны и крики, которые доносились из камеры молодого «бандита», а потом всё стихло.

Подумав, полицай осторожно приоткрыл смотровое окошко. Пленный лежал на спине, полусвесившись с нар, выпучив стеклянные глаза, изо рта у него текла кровь.

— Ой-ё, — ругнулся полицай и открыл дверь. Оставив винтовку у двери, он подошёл к Ивану, чтобы удостовериться, что тот мёртв. Тут «мертвец» неожиданно ловко спрыгнул с нар, с размаху ткнул полицая кулаком в кадык, а вторым ударом сшиб его с ног. Полицай, взмахнув руками, повалился на пол. Иван, схватив стоявшую у стены винтовку за ствол, со всего размаху ударил прикладом корчившегося и хрипевшего на полу часового по затылку. Ещё толком не представлял, что же будет дальше, Иван первым делом стащил с полицая сапоги и обулся. Одел на себя длинное чёрное пальто с белой повязкой «ПОЛИЦIЯ». Обыскав карманы, взял ключи и документы. В винтовке был всего один патрон, поэтому Иван сразу же примкнул к стволу штык и вышел в коридор, затворив дверь в камеру. Стер с лица высосанную из десны кровь и осмотрелся.

Иван даже не подозревал, как ему повезло, что он затеял свой побег именно сегодня. В этот день весь штат полиции Управления уехал на операцию «Расчёска» выкуривать партизан из лесу, только у самого выхода одиноко скучал в дежурке Ванин ровесник — молодой часовой. Увидев Ивана, он, отчего-то обрадовавшись, весело крикнул:

— Здорово! Ты что, новенький?

— Да, — ответил Иван, осторожно приближаясь, — Фёдор Данилович пристроил.

— А-а, — протянул весельчак, — а из какой деревни?

— Из города я, Данилыча родственник, — нараспев протянул Иван, — Ваней кличут.

— А я Семён, — приветливо сказал часовой и протянул руку для пожатия, — курить есть?

Иван автоматически сунул руку в карман полицейского пальто и обнаружил там холщовый кисет с самосадом.

— Табак есть, — произнёс Иван, — бумаги нет.

— Это не беда, — заторопился Семён, вырывая лист из книги, — главное в этом деле табак.

Соорудив две самокрутки, прикурив, глубоко затянулся крепким ароматным дымом, а вторую папироску протянул Ивану.

— Не курю я, — отвернулся Ваня.

— Вот чудак, а зачем табачок в кармане носишь?

— Тебя угостить.

— Ну, тогда угости ещё.

— Угощу потом, — ответил Иван и полушёпотом поинтересовался у Семёна, — есть тут девчоночка, медсестра, Светлана, кажется, темноглазая, красивая, где её найти?

— О-о, — рассмеялся Семён, — это не медсестра, брат, а секретарша начальника Светка-конфетка. Только зря за ней не бегай, не ухаживай, её твой родственник Фёдор Данилович давно «попихивает». Бывает, запрутся в кабинете и давай скрипеть, диван ломать.

Семён громко и раскатисто рассмеялся, а Иван стоял и не мог сдвинуться с места, он чувствовал, как краска заливает его лицо.

— Да ты не красней, — усмехнулся Семён, — дело житейское. В субботу, ежели захочешь, сходим к одной, тут неподалёку. Она не откажет. У неё это дело о-го-го ...

— Всё-таки, — перебил его Иван, — где мне Свету найти? Я по делу.

— Ну, ну, — ухмыльнулся Семён, — наверху она в кабинете начальника.

Иван искренне удивился простодушию и доверчивости Семена, который даже не заметил, что на Иване пальто часового из подвала и поднялся по узкой скрипучей лестнице на второй этаж. В коридоре было тихо и темно, только в одном кабинете одиноко выбивала дроби пишущая машинка. Иван беззвучно, стараясь не громыхать сапогами, подошёл к двери, прислушался. Похоже, что в кабинете только один человек. Иван вдруг ощутил волнение, похожее на то, когда первый раз он вышел на сцену в роли… Кого же он играл? Да чёрт с ним — неужели сейчас он увидит её? Иван толкнул рукой дверь, и она распахнулась, тихонько и жалобно скрипнув. Светлана сидела у окна за столиком и что-то печатала. Иван зажмурился от яркого солнца, светившего из окна.

— Ты? — услышал он дрожащий голос Светы. — Ты откуда?

Ваня захлопнул дверь и подошел к столу.

— Мы хотели бежать вместе, — сказал он, глядя Светлане в глаза, — пойдём?

Светлана отвела взгляд и, всхлипнув, забормотала:

— Нас поймают, Ваня… Я не могу, я боюсь. Мама моя здесь, её расстреляют, если я убегу.

— Врёшь, — произнёс Иван, — ты всё врёшь. Ты и мне врала! Ты работаешь на фашистов, ты спишь с начальником.

Иван вырвал из машинки наполовину отпечатанный листок:

— «Ордер на обыск и арест», — прочитал он, — вот чем ты занята, секретарша начальника полиции!

Розовые пухлые Светины губки задрожали, она закрыла лицо руками и заплакала, шмыгая носом. Иван засомневался, ему захотелось обнять эту девушку, которую он любил несмотря ни на что. Вдруг Светлана успокоилась и, посмотрев на Ивана глазами, полными слёз, сказала:

— Ну, убей меня, ведь ты для этого здесь! Чего же ты ждёшь?

Иван растерялся. Он не хотел её смерти, он не за этим пришёл. Он хотел её увидеть. Светлана заметила это.

— Как легко тебе осуждать меня, делать выводы, — произнесла она. — Я хочу жить, я ещё молодая! Он изнасиловал меня. А иначе бы убил. Я работаю здесь в полиции, это лучше, чем быть мертвой.

— Это предательство, — ответил Иван.

— Предательство кого? — нервно вскрикнула Светлана. — Отца не вернуть, нужно подумать о маме, о себе, о тебе, дурачок! Ты не выйдешь из этого дома, если я не выпишу тебе пропуск! Что делать дальше, ты думал?

Иван не думал, он любовался Светой.

— Давай уйдём вместе, — тихо произнёс он.

— Куда? — грустно ответила Светлана. — Нам некуда бежать вместе… Уходи. Я дам тебе документ, ты сможешь скрыться. А потом мы встретимся, я найду тебя, или ты меня. Ивашка, мой глупый ...

Светлана подошла к Ивану, обняла за шею и крепко поцеловала в губы. Иван остолбенел.

— Ты такой небритый, — произнесла она, грустно улыбаясь, — отпусти меня.

Иван не мог расцепить рук. Он обнимал Свету, он не хотел отпускать её, не хотел расставаться с ней.

— Отпусти, Иван, у нас мало времени. Я ещё должна напечатать для тебя пропуск.

Иван ошалел от счастья. Он отомстит. Он выйдет отсюда и убьёт этого начальника полиции. Он спасёт Свету и её мать, они уйдут отсюда. Первое время можно продержаться и в лесу, а потом будет видно. Поистине любовь лишает ума и зрения.

Светлана закончила отстукивать бланк, поставила печать.

— Всё, уходи, — тихо сказала она, — и прости меня. Прощай.

Иван взял пропуск. Светлана стояла рядом. Он дотронулся до её руки, Светлана вздрогнула и закрыла глаза.

— Уходи, — прошептала она.

Иван последний раз поцеловал её теплые влажные губы и медленно пошел к двери. Светлана так и осталась стоять посреди кабинета, закрыв глаза.

Выйдя в коридор, Иван вздохнул и пошёл к лестнице. И вдруг ему так захотелось ещё раз обнять Свету, человека, которого он так безумно, так неожиданно и нежно полюбил. Он подбежал к двери, распахнул её и увидел, как Светлана, вздрогнув, выронила из рук телефонную трубку. Глаза её сверкнули испугом и злобой. По лестнице уже слышался топот бегущих наверх часовых.

— Ты… Ты позвонила им? — удивлённо произнёс Иван, срывая винтовку с плеча. Шаги по коридору приближались. Первым ворвался Семён и сразу же наткнулся на холодный, как лёд, острый штык. Он ойкнул по-детски, схватился за окровавленный ствол винтовки и опустился на колени. Иван рванул оружие на себя, повернулся и выстрелил в мелькнувшую в дверном проёме тень. Человек громко вскрикнул, упал, стукнув своей винтовкой о пол.

Иван вдруг спиной почувствовал смерть и повернулся к Светлане. Он увидел в её руках нацеленный на себя пистолет. Ствол тихонько подрагивал и вдруг огрызнулся резким щелчком. Светлана зажмурила глаза, Иван автоматически рванулся вперёд и неожиданно для себя штыком ударил её прямо в грудь. Сработал инстинкт самосохранения. Сталь вошла мягко, и сразу же струйка крови обагрила белую вязаную кофточку. Иван покачнулся, выдернул штык и выронил винтовку. Стало тихо-тихо. Светлана негромко вскрикнула и опустилась на пол, глядя Ивану прямо в лицо и как-то странно улыбаясь. Через секунду глаза её уже не выражали ничего. Она лежала на полу, не шевелясь и не дыша, и только густая темно-бурая кровь медленно ползла по половице к двери.

Иван, шатаясь, как пьяный, сел на пол рядом с ней и поднял с пола пистолет. Светлана не сняла его с предохранителя. Поэтому и не смогла выстрелить. Неужели она хотела убить его, Ивана, человека, которого минуту назад целовала? Неужели она обманывала его? Иван гладил её мягкие волосы и не хотел никуда идти. Всё в мире потеряло своё значение, остались только он, она и смерть.

Раненый в коридоре шевельнулся и сипло застонал. Это отрезвило Ивана. Мир как будто переломился, внутри что-то хрустнуло и оборвалось. Надо жить. Надо уйти! И он уйдет! Иван вскочил и повернулся. Сняв пистолет с предохранителя, Иван выстрелил раненному в голову, и, подняв с пола винтовку, рванулся к выходу. По лестнице уже поднимались, стуча сапогами. Решение пришло мгновенно. Иван упал на пол и дважды выстрелил вглубь коридора, отползая назад к лестнице. Вбежавшие двое — пожилой и молодой полицай нацелили в него свои винтовки, и молодой испуганно закричал: «Руки вверх!»

— Ты что, ошалел, придурок! — огрызнулся Иван, — Не видишь, я свой! Фёдора Данилыча племянник. «Бандит» у него в кабинете. Светку, Семёна убил. Наших сколько? — крикнул неожиданно он прямо в лицо молодому.

Полицаи растерялись, и пожилой торопливо ответил:

— Тильки двое нас.

— Давай вниз, — сказал тому, что помоложе, Иван, — и следи за окнами, а мы тут пока не дадим ему выйти.

Когда внизу за молодым полицаем захлопнулась дверь, пожилой осторожно заглянул в тёмный коридор, а Иван рукояткой пистолета с размаху ударил его по заросшему сединой затылку. Полицай, схватившись руками за голову, повалился на пол, а Иван рванулся вниз по ступенькам. Из входной двери на него вздохнула холодом осень. Было тихо, листья совсем пожелтели за ту неделю, которую Иван провёл в камере. Молодой полицай засел у крыльца за бочкой с водой.

— Ну, что? — спросил у него Иван.

— Тихо, — ответил полицай.

Иван ткнул его в бок пистолетом.

— Так и сиди — будешь жив, — сказал Иван, забирая у него винтовку, — мать есть?

— Есть, — дрожащим голосом ответил полицай.

— Вот, о ней подумай, — сказал Иван и скрылся за домом. Полицай так и остался сидеть на холодной утоптанной земле, пока во двор не въехала машина начальника полиции.

Глава одиннадцатая. ПАЛАЧИ И ЖЕРТВЫ.

Фёдор Данилович, сидя на скрипучем стуле, задумчиво смотрел в остекленевшие глаза Светы. Из полуоткрытого рта её вытекла и засохла струйка крови. Недооценил он пацана. Да и повезло ему. Все лучшие его полицаи были на операции, а с оставшимися он разделался, как с сопляками. Семена штыком проткнул, а ведь Федор его только вчера в полицию пристроил, мать упросила. А ведь пацану еще и восемнадцати нет.

Светку не жалко — стерва была и блядво. Связь с ней начинала Федьку тяготить. Иногда он даже побаивался её. Девка без принципов — продаст за здорово живёшь и не задумается. А работала хорошо, профессионально. Откуда у простой сельской девки взялся такой талант? Легенду эту, с партизанской дочкой, сама придумала и сыграла лучше, чем в столичном театре. И слёзы натуральные, и смех искренний, звонкий.

Нет, жалко её. Бывало, засидится Федька в кабинете до позднего вечера или после задания приедет, она придёт, чаю поставит, приласкает он её и на столе, и под столом, и на диване, и где только Федька Свету не «приголубливал». Красивая была. Влюбила в себя Ивана. А он её штыком, прямо в сердце. Да ещё и пистолет упёр, Федькин именной «Вальтер», который ему немцы вручили. Жалко «игрушку», хотя, может, найдётся она, когда Ивана поймают.

Такой праздник Фёдору испортил! Немцы сегодня лес прочесали. Партизан в плен не брали, всех расстреливали. Без Железнова они растерялись и побежали. А в бегущих стрелять легко. Аэродром партизанский немцы разбомбили. Хорошее было место, ровное, утоптанное. Не один месяц партизанские ноги площадку для самолётов готовили, топтали, а осталась от неё одна большая воронка. Всё, нет больше никакого отряда, никакой банды Железнова. Теперь будет тихо и спокойно.

В коридоре послышался топот, и в кабинет забежал Бонька. Он с любопытством посмотрел на лежащую посреди комнаты мёртвую девушку и сказал:

— Всё, Фёдор Данилыч, помер тот парень, которого «бандит» в живот штыком ткнул!

— Семён это, Дуни сын, — задумчиво произнёс Федька, — ничего был парень, но дурачок. Помню я его по школе, когда там директорствовал. Он таблицу умножения дальше дважды-два так и не запомнил, ума ноль. Кроме того, он у нас первый день всего работал, никого из наших в лицо не знал, поэтому его этот хлыст и обвел вокруг пальца. Дуню жалко, один он у нее.

— Ага, а тот наш, Вовка Горбунов который во дворе был за бочкой, обосрался, так и сидел в говне, пока мы не приехали. И чего мы этого бандита с утра в расход не отправили?

— Ничего, ещё отправим, — уверенно сказал Фёдор, — далеко не уйдёт, некуда! Иди, предупреди всех и приметы расскажи. Пусть ищут. И ещё двух человек пришли мне сюда. Пусть её уберут.

Бонька кивнул и исчез за дверью. Фёдор нагнулся над Светой и дотронулся до её губ. Он так будил её иногда, когда Света оставалась у него в служебной комнате на ночь. Тогда девушка, почувствовав прикосновение, сразу же просыпалась, открывала глаза и нежно улыбалась, показывая хорошие ровные белые зубки. И сейчас Фёдор прикоснулся к ней так, словно хотел разбудить. Но Светлана не проснулась, полузакрытые веки её не вздрогнули, а губы были холодные и чужие.

Фёдор вышел из комнаты и, пройдя по коридору, спустился по лестнице во двор. Там он сел на лавочку и задумался. С самого раннего детства он привык к тому, что люди умирают, уходят, что, впрочем, одно и то же. Он терял с жестокой периодичностью своих близких, друзей, знакомых. Это было время, когда одна война сменяла другую. Империалистическая война перерастала в гражданскую, гражданская в какой-то «трудовой фронт», на котором тоже гибли люди. Потом тридцатые годы, когда зловещее лицо смерти не так явно стояло перед глазами, но люди тоже пропадали навсегда, как когда-то его отец. В конце концов Федька понял, что человеческая жизнь совершенно не имеет никакой цены!

Она одновременно и крайне бесценна для существа, которое эту жизнь в себе несёт, и совершенно недорога для всех остальных. Человек появляется в этот мир вопреки своему желанию или нежеланию, живёт, пьёт, ест, мечтает, но когда-то он должен умереть. Какая разница, когда он покинет этот мир, раньше или позже? Тем более, что жизнь Человека в основном никчёмна и пуста, и умирает он легче курицы.

Всё человечество делится на палачей и жертв. И ты, Человек, если ты сильный духом, можешь сам, не спрашивая ни у кого позволения, взять на себя право судить и выносить приговор, наплевав на слово бога «не суди». Ты можешь вообще легко забыть все заповеди Нагорной проповеди. Начинай сегодня же красть, прелюбодействовать, лгать, убивать. И ты увидишь, что тогда у тебя появятся деньги, друзья, женщины. Ты станешь ещё сильнее. Но, главное, не позволяй себе ни секунды слабости, или тебя сразу же сожрут. Что моральные законы этого мира? Их придумали слабые, чтобы оградить себя ими от сильных! Придумали бога, который накажет потом, после смерти. Ха-ха-ха! Верьте в своего всемогущего, слабые! Ему просто нет до вас никакого дела! Он наивен и доверчив. Он непоследователен и неосведомлён. Он слеп.

Фашист, смеясь, бросает на штык грудного ребёнка, насилует его мать на глазах её раненого из автомата отца, а потом сжигает обоих в хате, где они начали жить после свадьбы, где родился малыш, где они вечером Первого мая пели с друзьями, которые тоже лежат убитые и истерзанные возле своих домов. А фашист спокойно ест бутерброд с салом, глядя на пламя пожарища.

Бог! Если ты есть, вмешайся сейчас! Не дай малышу почувствовать холодный штык в своём животике, который и материнское молоко-то пока переваривает с трудом. Не дай свершиться злу, ты же всемогущ! Иначе и в твоём райском саду униженная мать, держа на руках воскресшего ребёнка, никогда не забудет ужас предсмертного пожара. А прощённый тобой раскаявшийся фашист будет беспечно кушать «золочёные яблочки» и подмигивать испуганной фройляйн с младенцем на руках. Это твоя высшая справедливость?

Нет никакого бога, рая, ада, страшного суда и прочей дребедени. Есть только он, Фёдор, и то, что происходит с ним сейчас. А там, за чертой, пустота и холод. И никому, он, Фёдор, когда умрёт, не будет давать отчёта о том, как он жил. И только он, Человек, палач и вождь, может совершать суд и устанавливать справедливость здесь, на Земле. Человек, а не какой-то там бог, аллах или хрен его знает кто, придуманный больным человечьим разумом.

Фёдор увидел, что из двери управления выносят накрытый белой простынёй труп и грузят его в машину. Ветром откинуло покрывало, и Фёдор увидел такое бледное чужое знакомое лицо. Светлане не больно теперь, не холодно, ни страшно, ни странно. Никак. Она ушла, и вместе с ней покинули этот мир её мысли, чувства, ощущения. Она умерла, и ей не грустно и не больно. Грусть и боль — привилегия тех, кто остался жив.

Глава двенадцатая. ВТОРОЕ ДЫХАНИЕ.

Иван пробирался сквозь засохший малинник к видневшемуся вдали полю. Где-то недалеко должна быть деревня, в которой он знал кое-кого из жителей. Иван совсем продрог и очень проголодался. Полдня он просидел в полусгнившем колхозном амбаре, дожидаясь сумерек, и теперь двигался быстро, почти бегом, чтобы успеть до темноты. Ночью ему не откроют.

В сожжённой дотла деревне на окраине леса Иван нашёл яблоню, на которой дозревали крупные сладкие яблоки. Утолить ими голод не удалось, только еще больше захотелось есть. Иван побродил по пепелищу, но ничего съедобного нигде не нашёл. Тлели, догорая гнилые брёвна фундамента. Сутулые, оголившееся от стен печи тянулись чёрными трубами в небо. Не осталось ни одного строения. Не было и трупов. «Видимо, жители успели спастись», — подумал Иван и побрёл к окраине деревни, где в тумане промозглых сумерек над пожарищем возвышался остов когда-то большого здания — амбара или склада.

Когда он подошёл совсем близко, в нос резко ударил запах палёного мяса. Внезапно Иван всё понял. Догадался, почему нигде не было трупов. Он не хотел идти к амбару, но ноги сами несли его. Едкий дым до слёз щипал глаза, а Иван не мог отвести взгляд от лежащих друг на друге почерневших останков людей. Кожа на лицах обгорела и ссохлась, поэтому все трупы одинаково страшно улыбались, глядя выжженными глазницами кто в небо, кто в землю, кто на Ивана. Улыбался чёрный скелет, прижимая к груди маленькую дымящуюся куклу — своего ребёнка, улыбался беззубым ртом коричневый череп, выглядывая из-под горы полуистлевших тел.

Иван зажмурился и отвернулся. Внезапно что-то хрустнуло сзади и с глухим стуком упало. Иван автоматически отпрыгнул в сторону, перекатился до ближайшего бугорка и передёрнул затвор винтовки. Ничего. Всё та же тихая скорбь, тишина и запах смерти. Вероятно, от догорающего остова отвалился кусок и упал. Иван повернулся и отпрянул от неожиданности. Рядом с ним на земле лежал ещё один мертвец — паренёк лет одиннадцати с простреленной насквозь спиной. Вероятно, успел вырваться и побежал, а немцы застрелили из автомата. То, что здесь похозяйничали фашисты, сомнений не было — то здесь, то там виднелись отпечатки тяжёлых кованных форменных немецких сапог.

Иван встал с земли и быстро пошёл по дороге к лесу, подальше от этого страшного места. Вскоре он наткнулся еще на один труп — полуголая молодая женщина лежала на обочине, раскинув в стороны руки, как мёртвая птица крылья, судорожно сжав колени. Прямо у виска, прикрытого белокурой прядью, виднелась маленькая дырочка, на которой запеклась кровь. Перешагнув через неё, Иван вышел на дорогу и ускорил шаг. Не пройдя и десяти метров, он поймал прыгающую через дорогу крупную луговую лягушку. Это была большая удача. Лягушка была сытая, откормившаяся за лето, с толстыми ножками — прекрасный ужин. Пришлось вернуться в деревню. Иван нашел на пепелище одного из домов красные мерцающие угольки и поджарил на них лягушку. Обсасывая косточки, Иван подумал, что хорошо бы поймать ещё парочку таких, пока не затух костёр. Он побродил по нескошенной пожелтевшей высокой траве за домом, сильно шурша ногами, но никаких живых тварей больше не прыгало, не летало, не ползало. Пришлось оставить эту затею и двигаться дальше. Попив из колодца, Иван наткнулся на дорожный указатель и понял, куда ему нужно направить свои стопы.

Темнота незаметно сгущалась, Иван решил, что теперь уже можно идти прямо по дороге, а не плутать по обочине, царапаясь о ветви и то и дело проваливаясь в закрытые опавшей листвой рытвины. Похолодало, пришлось передвигаться бегом. Если бы летом, можно было бы заночевать прямо на земле — не впервой, но осень уже запускала свои холодные пальцы под латаный-перелатаный Иванов солдатский китель, и снятое с полицая пальто не спасало от зябких объятий ночи. Но всё-таки это было лучше — вот так мёрзнуть, бежать задыхаясь, чувствовать, как гулко стучит молодое сердце, гоняя кровь по венам, согревая тело. Это лучше, чем валяться мёртвым, превратиться в твёрдый как камень труп, лежать с выклеванными птицами глазами и обкусанным добрым ёжиком носом.

Сколько Иван бежал, он не помнил. Уже долго он семенил по заброшенному полю, когда дорога вдруг расширилась, и за холмом показалась маленькая деревенька. Страшно хотелось есть, а зубы стучали от холода. Кусок хлеба и пару картошин, да переночевать, хоть в сарае. А утром он уйдёт отсюда. По огородам Иван пробрался в просторный, заросший травой двор. Огня в доме не было, но по запаху печного дыма было понятно, что в доме кто-то есть. Иван постучал в окошко. Долго никто не подходил, но когда Иван постучал ещё раз, испуганный женский голос спросил:

— Кто там?

Ваня подошёл к окну и ответил:

— К родственникам пробираюсь в Оршу, да заплутал. Не дадите ли хлебца кусочек, да бульбы. Есть очень хочется.

За окном долго молчали, а потом женщина тихо сказала:

— Иди себе дальше, нет у нас хлеба, и бульбы нет.

Больше она к окну не подходила, и Иван, устав звать её и стучать в окошко, осторожно пошёл вдоль деревни. Ещё в двух домах никто не ответил, в одном мужской голос пообещал накормить Ивана палкой.

Злой и голодный, Ваня сел под яблоней на укрытое ветхой тряпкой сено и незаметно уснул. Проснулся он оттого, что скрипнула дверь. Прогнавший давеча Ивана хозяин дома вышел на двор облегчиться. Забежав за хлев, он стянул штаны и присел. Через минуту в лоб ему ткнулся ствол винтовки. Тот от страха пошатнулся и мягко опустился в собственную кучу. Иван для убедительности передёрнул затвор. Мужик задрожал и плаксивым голосом произнёс:

— Не забивай мяне, хлопчик, жана в меня, дочки. Возьми что хочешь. Не открыл я табе, боязно, бандиты ходют.

Иван увидел, что мужчина немолод и сильно испуган.

— Поесть бы мне, батя, и уйду я, — произнёс он, и мужик покладисто закивал головой.

Он натянул штаны и побрёл в хату. Иван винтовку не опускал. В сенях пахло кислятиной и плесенью.

— Погоди тут, — сказал мужик, открывая вторую дверь — вынесу тябе повячерить.

— Нет уж, — твёрдо сказал Иван, — проводи гостя в хату, раз уж пригласил.

— Жана в меня, — прошептал мужик, — злая як тигрица...

— Не страшно, — сказал Иван, для убедительности ткнув мужика стволом в спину. Чёрт его знает, что он там себе замышляет, может, у него обрез под печью.

Перешагнув порог, Иван услышал недовольный голос с печи:

— Кого ты там привёл, скотина, ночь на дворе?

— Тихо ты, дура, хлопец голодный, — огрызнулся мужик.

— Да что ж я, всех босяков придорожных буду кормить, что ли? — резким и визгливым голосом заверещала жена. — А ну, пошёл вон!

В доме было темно, и Иван сначала тихо прижался в угол рядом с дверью, но теперь глаза пообвыкли, и он увидел, как растерянно ссутулившись, стоит посреди хаты мужик, и как шевелится, отодвигаясь, маленькая занавеска на печи.

— Не ори, ружьё у него, — прикрикнул на жену мужик, взглянув на Ивана.

— Эка невидаль, — отозвалась та, — сейчас ружьё у всякого-якого, а людей честных грабить, последнее отбирать, это хорошо?

Если бы Иван не был партизаном, он бы растерялся. Но он помнил, как кулацкие недобитки, как их называли в отряде, прятали от бойцов еду и одежду, не хотели помогать партизанам — фактически роте красной армии — в борьбе против фашистов. Приходилось всё добро реквизировать, а недобитков расстреливать. За них же, мирных жителей, воюешь, и такое вот отношение нужно терпеть.

— Так сейчас будет, — сказал Иван спокойно и уверенно, — обоих застрелю и сам заберу, что хочу. Начну с бабы.

Он поднял винтовку и навёл на шевелящуюся занавеску.

— Эй, эй, хлопец, не шали, — испугался мужик, — дите в мяне там! Сейчас накормлю, не бедуй!

Он торопливо откинул заслонку у печи и вытащил оттуда маленький закопченный горшочек.

— Вот, — протянул он его Ивану, — бульба. Бяри скильки надо.

— Сами голодаем, — прибавил он, вздохнув.

Иван запустил в горшочек руку и вытащил три небольшие, ещё тёплые картофелины. Две положил в карман, одну тут же съел не чистя. Мужик торопливо потащил горшок обратно в печь.

— Эй, погоди-ка, — окликнул его Иван, — плохо угощаешь.

И взял ещё две картошины, оставив хозяину со злой супругой и ребёнком по одной. Ничего, они дома, найдут, что поесть. Да у таких скупердяев всегда что-нибудь есть припрятанное на чёрный день, не подохнут. Хозяин глубоко вздохнул, а жена его на печи заворочалась. Но Иван не обращал внимания. Он сел, прижавшись спиной к теплым кирпичам домашней печи и с аппетитом съел рассыпчатую сладкую картошку. Ещё минутку посидел, отогреваясь от осеннего холода, затем встал и направился к выходу. Отворив дверь, обернулся и сказал:

— Спасибо, хозяева, за хлеб, за соль...

— Иди, иди себе с богом, — недовольно пробурчала с печки жена, да и с чего ей быть довольной-то?

Иван вышел из воняющих кислятиной сеней и услышал, как в хате резко и визгливо на одной ноте заверещала жена несчастного мужика, а тот оправдывался басом: «Бу-бу-бу, бу-бу-бу», заплакал ребёнок. «Ничего, от пяти картошин не обеднеют», — подумал Иван и направился к лесу.

А через полчаса он уже шагал по едва заметной лесной тропинке сытый и весёлый, отогревшийся и довольный. Рассвело. Верхушки тяжёлых сосен покачивались от ветра, скрипя и воя, шелестя ветвями. Там, наверху, в небе свирепствовал ветер, разгоняя облака. А они клубились — серые, плотные пониже, мягкие и белые, как вата, наверху. Неожиданно ветер над самой головой Ивана разорвал облачное покрывало, и в этот кусочек показалось ясное, светлое, словно весеннее небо. Солнечный луч блеснул на мгновение над верхушками сосен и исчез. Ивану захотелось разбежаться, как стрижу, взмахнуть крыльями и взмыть в этот осколок бирюзы, подняться над облаками и лететь там, где нет ни полицаев, ни немцев, лететь, подставляя крылья солнцу, лететь до самого Ленинграда, прилететь на Васильевский остров, впорхнуть в открытое окно, чтобы мама и бабушка застыли удивлённые… Какая глупость. Размечтался, как мальчишка, нужно идти дальше.

На опушке леса Иван увидел сложенное в стог сено и решил прилечь отдохнуть. Ненадолго, только перевести дух, ведь впереди трудный день. Но сухое сено окутало спокойным нежным теплом, как домашнее ватное одеяло. Иван уснул, почти сразу же. После холодной камеры в стогу было хорошо и безмятежно. Приснилась ему Светлана. Живая и близкая. Будто идут они с ней к нему домой по Ленинграду, по Васильевскому острову, улицы пусты, Светлана в белом платье, держит Ивана за руку и смотрит ему в глаза. Они говорят о чём-то хорошем, таком, от чего сердце заливается сладкой истомой. Они подходят к двери его квартиры, за которой слышится голос бабушки и мамы. Долго звонят в трескучий звонок, но открывает им почему-то начальник полиции Федька и кричит каким-то резким визгливым голосом:

— Вставай, сука, выспался! — и пинает, пинает по ноге. Иван проснулся. На него смотрел в упор холодный ствол винтовки. Иван пошарил рукой возле себя. Оружия не было. Сбоку зло засмеялись. Краем глаза Иван увидел вчерашнего мужика, который поигрывал его, Ивана, винтовкой, а второй — полицай, снова пнув Ивана, прикрикнул:

— Вставай, падла! Руки вверх!

Иван поднялся с земли, и тут же ему в спину ткнулся ствол винтовки. Пришлось поднять руки. Обыскав Ивана, полицай вытащил из-за пазухи яблоко, пистолет и удостоверение, которое дала Ивану Светлана. Последнее крайне озадачило полицая. Он недоумённо почесал в затылке и вдруг неожиданно наотмашь ударил Ивана по щеке.

— Говори, сука, где взял? — визгливо и громко закричал он Ивану прямо в лицо. — Кого убил, бандитская морда?

Иван пошатнулся и тихо сказал:

— Это тебе Фёдор Данилович расскажет, когда узнает, как ты с его племянником поговорил!

Полицай оторопел:

— Да ты всё врёшь, сопляк! Чего это племяннику начальника полиции одному по лесу шастать?

Иван усмехнулся:

— А чего мне бояться? У меня оружие есть именное. Почитай надпись на «Вальтере».

Полицай, повертев пистолет в руках, обнаружил на рукоятке маленькую стальную табличку с дарственной надписью начальнику местной полиции от немецкого командования.

— Или скажешь теперь, что я этот «Вальтер» у него из кобуры вытащил? — усмехнулся Иван.

— Не знаю, — уже не так уверенно ответил полицай, — у нас здесь другой район, и свой начальник имеется. Вот к нему тебя доставим, нехай разбирается, кто ты и откуда.

— Ты сдурел, что ли, — разозлился Иван, — если иду я куда, значит, по заданию! Ещё не хватало, чтоб дядька мой узнал, что вы меня, как пацана, в стогу поймали!

— Давай ступай, не разговаривай! А то забью! — вдруг завопил сзади вчерашний мужик.

Иван повернулся к нему и сквозь зубы сказал:

— Хочешь убить, так здесь стреляй, а я никуда не пойду! Дядька мне этого позора не простит, так лучше уж я от пули подохну, чем от стыда! Первое серьёзное задание моё, «Вальтер» Фёдор Данилович свой дал, а я так попался… Давай стреляй, чего ждёшь?

Мужик тоже замешкался и ствол отвёл в сторону. Полицай сзади взвёл затвор. У Ивана похолодело внутри.

— Помереть хочешь, пацан? — грубо произнёс он. — Помрёшь! Правду говори!

Иван ничего не сказал, шагнул вперёд и ткнулся грудью о ствол винтовки — была не была — пусть стреляют, обратно в лапы к немцам Ивану совсем не хотелось. Полицай взглянул в бледное, как мел, лицо Ивана и нажал на курок.

Затвор только щёлкнул. Полицай громко и нервно захохотал. Иван рукавом поднятой руки вытер сразу вспотевший холодом лоб.

— Ай, молодец хлопец, — радостно заливался полицай, — сразу видно Фёдора Данилыча племяш! Я ж пошутил! Патрон-то я вытащил! Возьми свой «Вальтер», ступай с богом! Да смотри, впредь не попадайся!

У Ивана подкосились ноги, и он опустился в стог. Голова крутилась, как бешеная, и тошнило, словно на карусели.

— Винтовку отдай, — сказал он мужику. Тот бросил её Ивану.

— Привет Фёдору Даниловичу, скажешь от Мечика из Нерейши, он знает, — твердил полицай. — Сам-то ты откуда?

— Из Орши...- ответил Иван, засовывая пистолет за пазуху.

— Дорогу-то найдёшь? — поинтересовался вмиг подобревший мужик.

— Найду, не маленький, — огрызнулся Иван.

— Ну, давай, выполняй своё задание, — усмехнулся тот.

Иван накинул ремень винтовки на плечо и пошёл прочь по подмёрзшей за ночь дороге. Он шел и думал о том, что опять мог бы быть мёртв, и лежал бы с простреленной грудью на опушке леса в стогу. Сегодня смерть прошла мимо и только слегка коснулась его своим холодным колючим крылом. Где она, эта черта, что отделяет жизнь от смерти? Иногда мы проходим, беззаботно ступая прямо по ней, по этой невидимой границе бытия, и не знаем о том, что забери мы чуть-чуть в сторону, и всё внезапно кончится! Весь мир перестанет существовать для нас. Знать бы, где этот шаг.

Глава тринадцатая. ЧУВСТВО НЕБЛАГОДАРНОСТИ.

Герр Штадлер торопился. Прошел почти год с тех пор, как он с помощью начальника полиции разгромил отряд Железнова. Пленных повесили на площади. Труп Железнова тоже висел в петле долго, пока не засмердел, и голова не отвалилась. Любое неповиновение подавлялось мгновенно и безжалостно. Страшно боялось местное население Штадлера и Федьку. Боялись, ненавидели, поэтому и тихо было в их районе до тех пор, пока не приблизилась с победными боями к городку Советская армия.

Герр Штадлер, поспешно суетясь, отправлял в Германию всё, что «нажил» за это время. Воевать он не любил, но инженер и стратег был неплохой, и поэтому укрепления вокруг городка поражали своей неприступностью и хитроумием. Немцы засели плотно и отступать не собирались. Но сам Штадлер в глубине души понимал, что для него война кончена, и теперь нужно больше думать о себе, чем о фюрере и Третьем рейхе.

В кресле возле печки-голландки понуро сидел начальник полиции Федька, нервно поигрывая пальцами. Три года он отдал служению идее германского социал-национализма. Три года он мечтал о том, что когда-то на равных сможет общаться со Штадлером, станет с ним на одну золочёную ступень. Но этого не произошло. Даже адъютант Штадлера, тупой толстомордый немец Ганс, разговаривая с Федором, не скрывал своего превосходства. Он даже смотрел всегда поверх Федькиной головы. Как же, он же германец — ариец чистой воды, «голубая кровь», а Федька, хоть и служит им верно, как собака, всего-навсего «бульбаш» — представитель низшей славянской расы. И это уже навсегда, этого не исправишь.

Кривоногий лысеющий Штадлер торопливо перебирал документы, открыв стальной несгораемый шкаф. Кое-что он сжигал, бросая в открытую дверцу печки-голландки, некоторые бумаги прятал в толстый портфель. Адъютант Ганс торопливо носил в машину чемоданы и тюки. Немецкая комендатура была охвачена паникой и суетой.

— Герр Штадлер, — вдруг произнёс Фёдор, — ты уезжаешь, а я? Что мне делать?

— Не знаю, Федка, — торопливо затараторил Штадлер, — ти толжен думайт сам! Ми не можем всят тебья с собой! Тфой земля здесь! Ти должен сам засчисчайт её от коммунист! Ти и тфой зольдатен будьет засчисчайт город!

«Пошёл ты в жопу!» — подумал Фёдор. Герр Штадлер, бегая по комнате, продолжал говорить, путая русские и немецкие слова, но Фёдор уже не слушал, он принял решение. Отчаянно жестикулируя, герр Штадлер подскочил к окну и увидел, что на улице Ганс уронил тяжеленный чемодан, и все содержимое высыпалось прямо на землю. Ругаясь по-немецки и по-русски, Штадлер побежал вниз.

Федька понял, что само провидение даёт ему этот шанс. Быстро подойдя к сейфу, он стал стремительно перебирать бумаги. Кое-что было совсем неважным, кое-что никому теперь ненужным, некоторые бумаги представляли интерес и не только для Фёдора, а внизу на полочке стояла коробочка, содержимое которой всегда могло быть очень полезным. Серьги, кольца, браслеты, золотые царские червонцы и прочий драгоценный хлам, который при бесчисленных обысках изымал Штадлер в «пользу Германии». Не брезговал ничем. В отдельном мешочке лежали золотые зубы. Федька распихал всё это по карманам, за пазуху и направился на улицу. У входа в комендатуру он столкнулся со Штадлером, ругающим неловкого Ганса.

— Прощайте, герр Штадлер, — козырнув, сказал Федька, — увидимся в Германии.

— Прощайт, прощайт, Федка, — заторопился Штадлер и побежал наверх.

Торопливо прыгнув в служебную машину, Федька бросил водителю: «Гони быстрей!» Пожилой водитель пожал плечами и врезал по газам.

— Куда теперь спешишь, Фёдор Данилович? — спросил он.

— Сейчас увидишь, — усмехнулся Федька, и точно — через пару минут их стали догонять два мотоцикла с фрицами. Немцы выпустили вслед машине короткую очередь из пулемёта.

— Остановиться? — удивлённо спросил водитель.

— За поворотом у пролеска, — ответил Федька, передёрнув затвор немецкого автомата. — Я выскочу, а ты гони дальше. Может, свидимся ещё. Прощай.

Водитель ни о чем больше не спрашивал, тормознул у пролеска, Федька выпрыгнул и залег в кювете. Машина рванулась по разбитой и грязной колее, а Федька пополз к краю дороги, отстегнув от ремня две гранаты.

Фашисты были рядом. Взревели на скользких колдобинах стальные моторы немецких мотоциклов, когда они приблизились, Федька, одну за другой бросив гранаты, нырнул поглубже в кювет. Один мотоцикл перевернуло в воздухе, отбросило в сторону колёсами вверх, другой едва задело, он заглох.

Раненый водитель уткнулся грудью в руль, а испуганный пулеметчик в коляске разродился длинной очередью вслед скрывшейся машине. Потом суетливо, зацепившись за пулёмёт, стал вылезать из коляски. Федька из кустов расстрелял его в спину. Второй мотоцикл загорелся, оба «фрица» были мертвы и полыхали. Федька подошёл к мотоциклу, взял за шиворот водителя и скинул в грязь. Упав, тот забормотал что-то по-немецки и застонал.

— За нашу Советскую Родину! — ухмыльнувшись, произнёс Федька, ткнул стволом автомата немцу в зубы и нажал на курок.

Брызнувшая кровь и осколки зубов смешались с грязью. Фёдор грустно посмотрел на труп и вдруг яростно, с остервенением пнул мёртвого немца в бок:

— Мало я для вас сделал? Жопу рвал! Всех продал, а вам теперь дела нет!

Заревел мотор легковушки. Этот звук Фёдор узнал сразу. Да, очень дорого Штадлеру его золотишко, если он сам, толстый рыжий трус, кинулся за ним в погоню. Чёрный блестящий «фолькс», ныряя в ухабы, приближался. Герр Штадлер, сжимая потной ручкой пистолет, поторапливал Ганса, сидевшего за рулём. Он боялся, что посланные им солдаты, убив Федьку, сами похитят его, Штадлера, золото, которое он собирал по крупицам в этой ненавистной стране.

Картина, вдруг представшая перед Штадлером за поворотом, ничуть его не обрадовала. На обочине пылал мотоцикл, придавив собой двух мёртвых горящих немцев. Второй стоял чуть поодаль, а рядом с ним в луже крови лежал солдат Рейха с размозженной головой. Ганс остановил машину и вопросительно посмотрел на Штадлера.

— На мотоцикле нет пулемёта, герр, — холодно и спокойно произнёс он.

Это и взбесило Штадлера.

— Поворачивай, — от страха истекая потом, закричал он на адъютанта. «Чёрт с ним с этим золотом, — подумал Штадлер, — живым нужно уйти. Какая хитрая и подлая лиса этот Федька!»

Но проклятые дороги этой страны! Сколько завязло в них великих полководцев всех времён и народов! Несчастный герр Штадлер сидел в ревущей машине, бессильно пытающейся вырваться из весенней грязи белорусских дорог. Ганс крутил руль, раскачивал автомобиль, стараясь выскользнуть из топкой лужи, но от этого машина совсем села днищем на землю. Мотор заглох. Стало тихо и страшно, как в склепе. Сквозь забрызганное грязью окно машины весело светило яркое весеннее солнышко, согревая салон. Герр Штадлер сидел и ждал, когда раздастся выстрел, и он умрёт, но вместо этого на дереве громко каркнула ворона. Штадлер вздрогнул. Похоже было, что Федька ушёл. Зачем ему жизнь несчастного Штадлера, когда у него в карманах всё его состояние. Нужно было выходить на дорогу и выталкивать автомобиль из грязи. Штадлер закричал на Ганса, тот покорно выскочил из кабины, а Штадлер пересел за руль.

Как только Ганс вылез, он был убит.

Герр Штадлер — бесстрашный немецкий офицер — застыл, боясь шелохнуться. Как глупо, как неразумно поступил он. Три года окружал себя великолепной, надёжной охраной, три года берёг свою драгоценную жизнь, а сегодня рванулся в лес практически один, без солдат. Всё из-за этого проклятого золота! Да пропади оно пропадом! «Бежать! — мелькнуло в голове. — До кустов и по лесу, по лесу, куда глаза глядят, лишь бы выжить, лишь бы уцелеть...»

Герр Штадлер резво распахнул дверь автомобиля и, прыгнув, сразу же растянулся плашмя в холодной грязной луже. Кто-то громко и раскатисто рассмеялся рядом. Штадлер не сразу поднял лицо из грязи, а когда оглянулся, увидел Федьку. Тот стоял неподалёку, держа навскидку пулемёт с мотоцикла.

— Брось-ка мне пистолет, фриц, — сказал Федька, поигрывая оружием.

Штадлер сел в луже, обтекая липкой жижей, поднял руки и бросил Федьке под ноги пистолет. «Теперь уже всё равно», — грустно подумал Штадлер, сидя чуть ли не по пояс в холодной грязной воде, и неожиданно для себя пописал. Стало даже теплее.

— Посмотрите-ка, начальник гарнизона, а сидит весь в дерьме, — издеваясь, сказал Федька по-немецки и опять рассмеялся, — это забавно. Вам разве не смешно, герр Штадлер?

Штадлер отрицательно покачал головой. Ему было грустно.

— Нет, тебе смешно, падла! — вдруг сурово сказал Федька и выстрелил по луже, в которой сидел Штадлер. Брызги окатили беднягу с ног до головы, он нырнул, пытаясь уйти на дно, лишь бы спастись, но глубины явно не хватало.

— Смейся, гнида! — закричал Федька, и Штадлер хихикнул.

— Громче и веселей, — продолжал издеваться Федька, и Штадлер разразился высоким козлячим блеянием. Фёдор, глядя на него, хохотал, а Штадлер квакал в луже, стараясь спасти свою жизнь, пока Федька не замолк.

— Ну, хватит, — холодно произнёс Федька, насладившись глумлением над человеком, при виде которого он сам ещё недавно вытягивался в струнку, — толкни машину, ариец долбанный, поеду я.

Штадлер, не веря в своё неожиданное спасение, стал медленно подниматься. С него ручьями текла коричневая грязь.

— Давай быстрей, шульц толстожопый, к машине! — прикрикнул на немца Фёдор и сел за руль автомобиля. Ковыляя на кривеньких ножках, Штадлер подбежал к своему «Фольксвагену». Фёдор завёл мотор, автомобиль заревел, обдавая Штадлера вонючей холодной грязью, ему было уже всё равно, он толкал, скользя и падая, но машина села плотно.

— Плохо работаешь, — уныло произнес Федька, — придется тебя забить.

— Нет, нет, нихт! — испугался Штадлер. — Я буду толькайт много ещё!

— Давай, пихай Ганса под задние колеса, — придумал Фёдор, — может быть, смогу выехать.

Штадлер торопливо потащил тяжёлого мёртвого Ганса за шиворот. Тот застонал, он был ещё жив, но Штадлеру было не до сантиментов, он стукнул его кулаком в висок и засунул под машину. Заревел мотор, правое колесо разорвало Гансу живот, обдав Штадлера смрадной тёплой слизью, хрустнули кости, крик боли слился с рёвом мотора, и машина выехала на сухое место.

Федька высунулся из машины и повернулся.

— Ну, прощай, герр Штадлер, живи! — улыбнувшись, сказал он.

Штадлер упал на колени.

— Федька, ти фзьял очьень-очьень много, — плаксивым голосом произнёс он, — дай мне чуть-чуть. Я долго собирал это.

— Нет, Штадлер, — сказал Федька, — я подарил тебе сегодня то, что дороже денег. Этого хватит надолго, если будешь беречь.

Фёдор нажал на газ и поехал. В разбитое окно машины дул прохладный весенний ветер, но Федька не замечал его. Рушились его надежды на теплый белый домик в Великой Германии, на сладкую и беззаботную жизнь здесь, в оккупированной немцами Беларуси. Всё пошло прахом, немцам он был не нужен, как отслуживший свой срок старый хомут. А вот Советским войскам и остаткам местных партизан Федька очень необходим для того, чтобы повесить его вниз головой на площади, где он сам вешал бандитов-партизан. Федька ехал к своему тайнику. Он знал, что когда-нибудь всё, что он собрал и спрятал, пригодится. Похоже, время пришло. Федька проехал недалеко от того места, где два года назад собственноручно взорвал прежнего начальника полиции.

Поступив на службу к немцам, он стремительно взлетел по служебной лестнице почти на самый верх. Но начальником не стал — место было занято. Недолго думая, Федька заминировал его машину. Начальник ездил на легковушке бывшего председателя исполкома, а сопровождал его грузовик с пулемётом. Взрыв произошёл, когда начальник объезжал «владения свои». Грузовик уцелел, а вот начальника и его шофёра разорвало на куски. Фёдор быстро всё расследовал, нашёл и расстрелял «виноватого» — бывшего партизана Михася, перебежавшего служить в полицию. После чего сам стал начальником полиции района. Вот такой риск, такие жертвы, и всё напрасно.

Глава четырнадцатая. ВСЁ СНАЧАЛА И НАОБОРОТ.

Ночью Федька пришел домой. В хате несмотря на поздний час ещё не спали, блекло мерцал огонёк керосинки. Фёдор подошёл к хате со стороны огородов, не хотел, чтобы его кто-нибудь видел. Осторожно постучал в окошко. Через несколько секунд в окне мелькнуло лицо жены, брякнул засов, и Федька зашёл в хату.

— Божечки мой, я думала, убили тебя! — испуганно прошептала жена, кутаясь в платок.

Федька посмотрел на неё долгим взглядом, прошел в хату, поставил на лавку большой чемодан. Сам сел рядом. С печи, ничего не говоря, осторожно выглянула тёща. Фёдор снял сапоги, вытянул уставшие ноги. На обуви прилипла коричневая глина. Ногой Фёдор отбросил сапоги за печь и, положив чемодан на лавку, открыл крышку.

— Здесь деньги, серебро, тряпки, — сказал Фёдор, положив ладонь на содержимое чемодана, — Надолго вам хватит. Спрячьте только понадёжнее. Много здесь добра. И вам и дочке достанется.

Жена опустилась на лавку рядом с Фёдором, но он встал и пошел к маленькой кроватке в уголке хаты. Возле неё присел на табуретку. Дочь у Фёдора родилась сразу после разгрома Железновского отряда. На отца похожа — волосы темные, брови широкие. Спит и не знает, что, может быть, папку уже не увидит никогда. Фёдор наклонился и поцеловал дочь. Единственный раз в жизни и последний.

— Ты нас бросаешь? — дрожащим голосом произнесла жена и захлопнула крышку чемодана.

Фёдор поднял голову.

— Вас они не тронут, а меня сама знаешь, не пожалеют. С собой тебя и Юльку взять не смогу, не знаю, куда меня нелёгкая занесёт. Если жив останусь — дам вам знать, погибну, значит, судьба такая. Придут за вами «антихристы» — говорите, что я вас мучил. Ирод, мол, был, иуда. Соседи подтвердят, если попросите. Микиты, соседа, держитесь, с женой его. Они хорошие люди, да и обязаны мне кое-чем. В деревне нашей всем я помогал, как мог, никого не обидел. Каптура от смерти спас. Даст бог, он и вам поможет.

Теща на печи молчала, только всхлипывала. Федька погладил по темноволосой головке мирно спящую дочку. Юлька заворочалась и вздохнула.

— Не так я думал, — продолжал Федька, — не о том мечтал. Да не получается как хотел. Разогнали хвалёную немецкую армию сталинские соколы. И ещё не известно — может и Советских через полгода обратно погонят, а может и Германию с землёй сравняют. Ничего теперь не понятно.

Федька встал, скинул выданную немцами форму и полез в привезённый им недавно в тёщину хату реквизированный шкаф. Достал оттуда свой старый довоенный серый костюм и такие же старые ботинки и стал переодеваться. Жена зарыдала и бросилась Федьке на грудь.

— Что ж я дочке-то скажу? Где её папка? — заплакала жена.

— Да не голоси ты! — рассердился Федька, — Если жив буду, так вас не оставлю! Найду и заберу к себе! Поэтому и досвиданькаться долго не будем. Встретимся ещё!

Когда Фёдор переоделся, обнялись крепко, и Федька, отстранив, как чужую, жену, не прощаясь, вышел в прохладную весеннюю ночь. Погода была тихая, ночь безлунная, хотя и небо было чистое, без облачка, все звёзды видать.

«Не любит она меня, — подумал Фёдор о жене, — боится только, а не любит». Да и откуда взяться той любви? Вернулся ведь Фёдор в родные места незадолго до войны, поболтавшись по «Великим Стройкам» Советской Родины, и оказался в своей деревне без дома, без жилья. Отцову хату разобрали колхозники. В тяжёлый год взяли брёвнышко. А следующий год тоже был тяжёлым, взяли ещё. Легких годов не было и остался Фёдор без хаты. Да, и цела бы была — не отдали бы Фёдору, потому, как реквизирована хата была Советской Властью.

Приехал Фёдор, в колхоз не хотел идти, сразу это знал и для себя определил. Хорошо, что в районном отделе народного образования помог ему старый знакомый отца устроиться учителем. Федька был человек грамотный, писал без ошибок и немецкий язык неплохо знал. В детдоме научился понимать, от приятеля своего — немчонка перенял. Не шибко хорошо Фёдор в немецкой грамматике разбирался, да для деревни и это неплохо было.

А жить Фёдору негде было. Надоело углы снимать, вот и женился второпях. Девка, невеста его, без отца росла, многие в колхозе её помять успели до Федьки. Первое время подшучивали остряки, переговаривали, но Фёдор шуток не любил, и шутников тоже. Бил их нещадно, где поймает. Поэтому все разговоры, да пересуды быстро прекратились, и жена поводов для сплетен не давала. Её Федька не трогал никогда даже пальцем, но всё равно боялась она его и ненавидела. Так, по крайней мере, Федьке казалось. А тёща наоборот, любила зятя, души в нём не чаяла. Муж-то её ещё в гражданскую погиб. Поживи-ка без мужика в деревне, а зять пришёл, и всё в доме появилось. После войны обещал хоромы царские построить, да, вот, не вышло.

Фёдор подошёл к соседскому дому и постучал в дверь.

— Хто там? — не сразу отозвался испуганный голос.

— Я это, Микита, отвори, — сказал Федька, и сосед открыл сначала немного, а потом и поболе, — ухожу я, может не свидимся боле, прощевай, не поминай лихом! Своих береги и моих не забывай.

Микита пожал крепко Федькину руку, хотел что-то сказать и не нашел чего. Громко прошлепали по полу в избе босые маленькие ноги, и в сени выскочил Сашка — Микитин сын. Он сразу и не узнал Фёдора, привык видеть его в новенькой форме, а сейчас на Федьке был одет стародавний пиджак, а на ногах вместо хромовых сапог истоптанные довоенные ботинки.

— Прощайте, дядька Федька, — пропищал он, — а где же ваша красивая форма?

— Не модная она теперь, Саня, — усмехнулся Фёдор, и, поправив за ремнём пистолет, зашагал через поле к темнеющему вдали лесу. Микита закрыл дверь на запор и, вздохнув, поковылял к кровати, а Сашка вприпрыжку побежал залезать на печь, где зашевелился, проснувшись, младший брат.

Фёдор шёл торопясь, иногда переходя на бег. Пока ночь черным колпаком накрыла поле, лес, деревни. Звёзды высыпали на небе — миллиарды крошечных точек. И до самой близкой звезды триллионы километров. Что там за этими километрами? Может быть тоже есть люди или какие-нибудь тробоганы? А может и наши души переселяются в этот необъятный космос после смерти на какую-нибудь маленькую планету под названием «Рай», где нет ни смерти, ни болезней, ни друзей, ни врагов. Нет измены, нет предательства, а жители только и делают, что играют на своих арфах и поют: «Аллилуйя, аллилуйя!». А бог взирает на весь этот балаган с умилением и говорит какому-нибудь ангелу: «Вот стадо моих любимых барашков! Ничего им не нужно — только бы травка зеленела и солнышко блестело, да я их любил!» А вся его паства мордочки вверх задирает и блеет опять: «Аллилуйя, аллилуйя!». Вот скукотища-то где!

А есть ещё ад — другая огромная планета, где вечным огнём мучаются тьмы людей разной веры, разных веков и наций. Они уже привыкли к боли и мучению. Фёдор сам видел — человек ко всему привыкает быстро. Так вот, мученики привыкли, сидят в вечном огне, играют в несгораемые карты, пьют спирт для растопки вечных печей или ещё что-нибудь. Главный черт как заметит это командует своим чертенятам: «Добавить мук!» и планета на полчаса погружается в стоны и крик. А потом опять все привыкают к мукам, начинается жизнь, появляются карты и уже тащат черти из женского отделения лысого голого мужичонку, который забрался к грешницам в котёл и провёл там ночь. Главный чёрт опять кричит: «Добавить мук!». Опять огонь, стоны, крик, а мужичонке хорошо — он насладился от души. За такое дело можно и муки потерпеть. Бог редко сюда приезжает, а если и нагрянет, то к народу не выходит. Иногда, правда, из рая сотню-другую проштрафившихся привезут в новый котёл. Те поначалу орут, а потом привыкают и вроде ничего — жить можно. Зато блеять не нужно каждый день: «Аллилуйя, аллилуйя!». А бог ходит расстроенный и думает о том, что проиграл таки он битву с падшим ангелом — такой огромный ад и такой маленький рай!

Фёдор тихонько засмеялся такой картине, которую для себя придумал и тут же кто-то негромко крикнул из темноты:

— Эй, ты, стой!

Фёдор остановился, отогнув полу пиджака, чтобы удобнее было выхватить пистолет.

— Кто таков? — спросил голос из темноты.

— А ты кто таков? — поинтересовался в свою очередь Фёдор.

— Ты давай, отвечай, а не спрашивай, — рассердился невидимый, — А-то сейчас быстро башку продырявлю.

— Эй, эй, не балуй, — испуганно произнёс Фёдор, — Гришка я, Сивородов, из Мещенец. Иду к тёще в Переспу. Помёрла она вчерась.

— Руки вверх и стой так, пока не обыщем, — сказал голос из темноты.

Фёдор, поднимая руки, столкнул пистолет в штанину и громко кашлянул, когда тот стукнулся о землю. Фёдор чуть-чуть отбросил пистолет от себя, так, чтобы падая можно было его без труда схватить. «Хорошо, что сапоги не одел, — подумал Фёдор, — пистолет бы так в штанине и застрял».

— Ты чего раскашлялся, как туберкулёзник? — спросили из темноты.

— Поперхнулся со страху, — ответил Фёдор.

Он почувствовал, что сзади кто-то медленно подходит. Могут стукнуть по черепу и всё, Фёдор, ты в аду, который ещё так недавно ты сам себе так красочно представлял. Но дёргаться было бы ещё глупее. Кто эти люди, шляющиеся по ночам с оружием? Не полицаи точно. Всех полицаев в округе Федька знал и они узнали бы его даже ночью.

Человек подошёл сзади, для убедительности ткнул стволом Фёдора между лопаток и медленно обыскал с ног до головы. Вытащил из нагрудного кармана немного денег, которые Фёдор взял с собой. Затем отойдя чуть-чуть назад негромко крикнул:

— Чистый он, без оружия!

Из кустов появился человек с автоматом, каких Фёдор ещё не видал. Он был молодой в советской форме, но без опознавательных знаков.

— Местный значит, говоришь? — подозрительно спросил он у Фёдора.

— С детства в этих краях обитаю, — отозвался Фёдор обиженно, — деньги-то отдайте, не бандиты чай!

— Не бандиты, верно, — согласился молодой, — деньги отдадим. Куда, говоришь, идёшь?

— В Переспу, — сказал Фёдор.

— Это где? — спросил опять молодой.

— Там, — неопределённо махнул рукой Фёдор.

— Верно, — согласился молодой, — давно говоришь, живёшь здесь?

— Давно, — спокойно ответил Фёдор, он уже понял, что это разведчики с надвигающейся линии фронта.

— А почему в армию не пошёл? — спросил опять молодой, явно офицер.

— Плоскостопие у меня, — сказал Фёдор, — да и у нас в деревне немцы раньше пришли, чем повестки из военкомата.

— А сам, значит, добровольцем не отважился пойти? — гневно вскрикнул офицер.

— Я же говорю, — произнёс Федька, — плоскостопие у меня. Не взяли бы.

— Да, контра он, товарищ лейтенант, — произнёс тот что стоял сзади, — в расход его, да и дело с концом!

— Погоди, Прилипченко, — загадочно произнёс лейтенант, — в расход успеем. Может он нам пригодиться.

— Да чем он пригодиться? — лениво произнёс Прилипченко, — В расход, да и всё.

Фёдор догадался, что перед ним сейчас разыгрывается спектакль по определённому заранее сценарию, но чего им от него нужно, определить хоть убей не мог. Лейтенант, шагая туда-сюда, нечаянно пнул пистолет, который улетел в траву, но даже не заметил этого, а обернувшись к Фёдору спросил:

— Где работал?

— На станции сторожем, — ответил Федька, — в Бурбине, рассказывая биографию соседа Микиты.

— Так, так, — обрадовался лейтенант, — на немцев ишачил, пока мы кровь проливали!

— В расход его, — пробубнил сзади Прилипченко.

— Погоди, успеем, — нервно дёргаясь прошипел лейтенант, — предатель значит?

— Какой я предатель? — словно испугавшись произнёс Федька, — Семью кормить нужно. Партизанам помогал, как мог, молоком, салом.

— Сам почему не партизанил? — гневно вскрикнул лейтенант.

— Семья у меня большая, — произнёс Фёдор, — семьи партизан фашисты расстреливали. Тех кто в армии не трогали, а партизанские расстреливали.

— Эх, ты шкура, — сказал сзади Прилипченко, — люди за Родину ничего не жалеют, ни своей жизни, ни чужой, и о родных не думают, а ты трясёшься, как блоха на поводке.

— Ладно, Прилипченко, — сказал лейтенант, — дадим ему шанс искупить свою вину кровью. С нами пойдёшь за линию фронта. Всё расскажешь, что знаешь о том, где фашистские силы сосредоточены, как пробраться к ним. О станции которую сторожил. И, может быть, Родина простит тебя, подлеца.

Вот уж, что, что, а идти за линию фронта в компании двух разведчиков никак не входило в дальнейшие планы Фёдора. Мало того, что пистолет потерял, так его ещё сейчас потащат в логово советских войск, где допросив и узнав через какое-то время кто он такой, благополучно повесят. Но возмущаться и отказываться сейчас было бы очень глупо.

— Я готов искупить свою вину, — торжественно прошептал Фёдор, — вот только тёща...

— Похоронят ее и без тебя, — сурово сказал лейтенант, — пошли.

— Руки мне вверх? — дрожащим голосом спросил Фёдор.

— Зачем, — удивился лейтенант, — ты же добровольно идёшь.

— Да, — согласился Фёдор.

— Ну и иди себе, — разрешил лейтенант и сам пошёл вперёд в чащу леса.

— Не боишься по ночам один шастать? — миролюбиво спросил Прилипченко.

— А кого бояться, — отозвался Фёдор, шагая за лейтенантом, — волков разве и собак одичавших. Они к мертвечине человеческой привыкли. Но на живых не нападают, страшатся сами. Теперь все люди с оружием.

— Но ты-то без оружия и ночью ходишь, — всё допытывался Прилипченко.

— Днём ещё страшнее ходить, — сказал Фёдор, — люди похуже волков будут.

— Да, это правда, — согласился Прилипченко, — Зовут-то тебя как, я забыл?

Фёдор и сам забыл, как он назвался. Помнил, что кем-то из деревни, а забыл кем.

— Микита меня зовут, — сказал Фёдор.

— А говорил, что Гришка, — с торжеством произнёс Прилипченко.

Лейтенант замедлил шаг и обернулся.

— А ты бы что ответил, — со злостью сказал Фёдор, — если б тебя ночь из кустов спросили, кто таков? Соврал бы тоже небось, что не Прилипченко ты, а какой-нибудь Отлипченко.

Лейтенант хохотнул вполголоса, Прилипченко рассердился, даже замахнулся на Фёдора, но лейтенант остановил его.

— Правильно говорит, — произнёс лейтенант, — пусть идет спокойно, не доставай ты человека своими вопросами.

Прилипченко зло сплюнул и пошёл дальше. В этот момент у Фёдора созрело решение.

— Что я могу рассказать полезного для советских войск? — как бы рассуждая, произнёс Фёдор, — Так одни мелочи. Вот если бы живого немецкого хряка-унтера привести, это было бы дело. И уж вас бы не как за меня поощрили.

— Не болтай попусту, — насторожившись ответил лейтенант, — Предлагай, ежели есть чего.

Фёдор остановился, Прилипченко и лейтенант подошли к нему вплотную.

— До деревни Моргойцы два километра, не больше, — начал рассказ Фёдор, — там в одном доме у одной местной ночует немецкий унтер из хозслужбы. Маленький чин, но всё-таки немец. Сволочь редкостная, поэтому сразу, если возьмём, пару пинков моих ему, учтите. Обычно он на мотоцикле приезжает вечером и утром уезжает. Охамели фашисты. Партизан побили два года назад, никто им не мешает тут разбойничать, ничего они не бояться.

— Ничего, теперь фронт рядом, — произнёс лейтенант.

— Вот поэтому я и думаю, что может не быть его сейчас в доме, испугается, что фронт близко, останется в гарнизоне ночевать, — задумчиво сказал Фёдор.

— Пошли к деревне, — сказал лейтенант, — нечего время терять. Там сориентируемся.

— Может ловушка это, товарищ лейтенант? — с сомнением в голосе сказал Прилипченко, — Я этому типу не очень доверяю.

— Здесь я командую, Прилипченко, — сердито произнёс лейтенант, — Я принимаю решения, а ты подчиняешься, ясно?

— Так точно, товарищ лейтенант, — неохотно согласился Прилипченко.

Сквозь чащу леса пробирались молча, доползли до кустов — тьма непроглядная. Чуть-чуть видать силуэты крыш, да деревьев.

— Вон липа большая самая, видите? — спросил Фёдор, — Рядом с ней слева хата. Если по стёжке сейчас пойти через поле, прямо во двор и выйдешь. Если есть во дворе мотоцикл, значит там унтер, если нет, значит зря пришли.

— И откуда ты всё знаешь? — спросил Прилипченко с явным недоверием.

— В деревне живем, товарищ Прилипченко, — искренне отозвался Фёдор, — сорока нам на хвосте все новости приносит.

Фёдор задумался. Если сейчас лейтенант пошлёт его проверить — есть ли во дворе мотоцикл, то Фёдор уйдёт тихо, без крови, а сглупит, пошлёт Прилипченко, придётся убивать одного или обоих.

— Если засада это, — тихо сказал лейтенант Фёдору, — сдохнешь первым. Сходи проверь, Прилипченко, есть ли во дворе мотоцикл. Если стоит, то подашь сигнал. Спичкой чиркни, я увижу и жди нас. Если нет, возвращайся.

Прилипченко кивнул и по-пластунски пополз по стёжке. Лейтенант держал наготове автомат и вглядывался во тьму. Фёдор думал о том, что есть мотоцикл, как не быть, ежели староста этой деревни на нём ездит и во дворе оставляет. Вскоре огонёк спички вспыхнул и сразу погас.

— Есть! — воскликнул лейтенант и совсем другим тоном обратился к Фёдору:

— Ну, что дальше, товарищ Микита?

— Баба эта, хозяйка, — сказал Фёдор, — родственница жены моей. Я постучусь, скажу, что на похороны иду, чего передать может от нее. Она подвоха не ждёт от меня, я в войну эту не лез ни за ихних, не за наших, дело своё делал, да, видно, время и моё пришло. Так что дверь она мне сразу откроет. А там нужно действовать по обстановке. Не вам меня учить, вы же разведка.

Лейтенант довольно усмехнулся и похлопал Фёдора по плечу.

— Одна просьба, — тихо сказал Фёдор, — дайте мне хоть нож, что ли, товарищ лейтенант. С голыми руками совсем боязно идти. Я ведь и так боец никакой, в армии не служил, страшно. Хоть нож мне смелости прибавит.

— Бери, — усмехнулся лейтенант, — смотри не порежься, — и протянул Фёдору штык-нож в ножнах. Хороший штык-нож, острый, с тяжёлым лезвием. Такой кидать одно наслаждение — как ни кинь, а он всё равно воткнётся. Штык-нож просвистел в воздухе и воткнулся. В шею лейтенанту. Тот даже не успел осознать своей ошибки, схватился за рукоять ножа, торчащую сбоку из шеи, захрипел, пытаясь снять автомат с предохранителя, задёргал ногами и вскоре затих.

Фёдор забрал автомат у лейтенанта, пошарил по карманам. Так и есть — никаких документов, ну, да ладно. Хороший парень был лейтенант, умный, да только доверчивый. Жалко, конечно, что пришлось его зарезать, как кабана, но на войне, как на войне — или ты убьёшь, или тебя.

А Прилипченко пусть там сидит возле хаты деревенского старосты и ждет, когда рак на горе свистнет. А к утру ему две дороги — к своим обратно под трибунал, или к немцам в лапы. И то и другое Прилипченко не порадует. Но его Фёдору не жалко — Прилипченко тупой и кровожадный. И интуиция у него сильно развита, как у всех простейших. Прилипченко чувствовал, что Фёдор их в засаду ведёт, а лейтенант нет. Нужно было бы и Прилипченко замочить, да времени нету.

Фёдор снял автомат с предохранителя и осторожно отполз через поле в лес. Там закинул оружие за плечо и пошёл своей дорогой, не мелькая как раньше на открытых местах и вскоре растворился в густой пелене безлунной ночи. Было тихо и только где-то вдали громыхала канонада пушечных выстрелов. Фронт приблизился так же стремительно, как и серая грозовая туча, несущая в себе грохот грома и блеск молний.

Как только немного рассвело, через деревню, где жил Сашка потянулись по одному и группами немцы. Шли они молча, как когда-то в начале войны отступающие советские солдаты.

В доме напротив Сашкиной хаты у бабки Марьи оставили фашисты своих раненых, которых несли на руках. Хотели положить в телегу и везти, но коня не нашли, а фронт всё приближался. Те, которые идти могли, ушли, а тяжелораненые остались. Сашка с братом и мамкой этого не знали, потому что всё утро просидели в погребе и вылезли только, когда в деревню вошли «наши». Возле их хаты молодой худощавый капитан громко матерился и кричал в лицо пожилому военному:

— Я тебе покажу госпиталь! Красный крест, едрит твою мать! Всех к стенке!

Двое красноармейцев в плащ-палатках зашли в дом, и через секунду загрохотали, выплёвывая смерть, их автоматы. Жуткие крики, звон разбитого стекла, вскоре всё стихло. Раздалась пара одиночных выстрелов — добили живых, и автоматчики вышли на крыльцо.

— Двадцать мразей раздавили, — хмуро сказал стоявшим поодаль местным жителям солдат с автоматом, а второй, уходя, повернулся к деревенским и сказал:

— Сапоги у них хорошие, и портки ещё ладные, только постирать…

Сосед Каптур сломя голову кинулся в хату за сапогами, ухватил себе две пары, два кителя, двое штанов. Из кармана одних тяжело упали на землю часы с цепочкой, посыпались фотографии. Каптур деловито сунул часы в карман, пнул фотографии ногой и, обратившись к соседям, стоящим у порога, спросил:

— Чаво стоитя-то, як камянныя? Ня надо, дык я забяру!

На стенах, на печи, на потолке — везде была кровь. Немцы валялись вповалку, труп на трупе. За четыре года войны люди привыкли к смерти, она не была чем-то особенным и страшным. Жена Каптура Пилипиха схватила «фрица» за ногу и стала стягивать сапог. Немец застонал и свободной ногой врезал ей каблуком прямо в лоб. Пилипиха завизжала, как свинка, подпрыгнула, схватилась за голову и, выскочив на улицу, через минуту привела красноармейца с автоматом. Тот устало взвёл затвор и застрелил немца в затылок. У Пилипихи синела на лбу огромная шишка. Красноармеец прошелся вдоль мёртвых, сделал пару выстрелов для порядка и, махнув рукой, вышел во двор. Местные кинулись немцев раздевать.

Сашкина мамка взяла сапоги и китель. Всю зиму отец проходил почти босой. Те сапоги, которые в начале воины у офицера сменял, сносились, другие, материны, староста отобрал с полицаями. Третьи на спички сменяли. А больше и не было.

Пока соседи ссорились из-за одежды, Сашка поднял фотографии, подошел к мёртвым, стараясь угадать, кто же на них изображён. И не узнал. На полу лежали худые, давно не бритые люди, все похожие между собой, глядя невидящими глазами в никуда. А на фотографии смеялся в объектив весёлый дядька, обнимая улыбающуюся женщину и маленькую девочку с большими бантами. К Сашке подошла мать.

— Вот, — тихо сказала она, — отцу сапоги, а вам с Лёнькой курточки пошью к зиме.

Она погладила Сашку по голове и, взяв за руку, повела домой. Сашка мёртвых не боялся. Целую телегу видел он год назад, когда партизан разгромили. Везли их через деревню, руки, ноги торчали во все стороны. И лица все одинаковые — мёртвые. Страшно было Сашке, ночью не спал — плакал, а теперь привык. Чего их, мёртвых, бояться — живые страшней!

День прошел, наши двинулись дальше, а из леса стали выползать немецкие солдаты с поднятыми руками. Один пришёл прямо во двор, стоял у плетня и бормотал:

— Гитлер капут! Нихт шисен! Гитлер капут!

Сашкина мамка пол мыла, так и выплеснула грязную воду ему в лицо. А он даже не обтерся, так и стоял, твердя своё: «Гитлер капут!» Сашке стало жалко «фрица». Он принёс ему варёную бульбу и ковшик воды, помня о каше и конфетах, которыми угощали его немцы в начале войны. Может, этот фашист и не был таким добрым, а наоборот, деревни жёг, но сдаётся ведь, чего его бить. Немец быстро и жадно съел картошину, потом долго пил, обливаясь, умылся и сел на лавочку. Пришёл сосед Каптур с ружьём и, поговорив с отцом Сашки, прикрикнул на «фрица»:

— Давай, пошёл! Хенде хох, скотина!

Немец испуганно затараторил по-своему, то и дело повторяя «Гитлер капут! Нихт шисен!». Испугался, видно, что пристрелят. Но стрелять его не собирались. За восемь километров от деревни на станции собирали пленных немцев, формировали бригады, чтобы строили заново дома, которые фашисты порушили. Туда и хотел отвести немца Каптур. Он один из деревни брался их водить, больше никто не хотел возиться. Только потом уже гораздо позже деревенские узнали, что Каптур ни одного до станции не довёл, всех на опушке расстреливал. У кого часы в кармане, у кого кольцо на руке, зубы опять же золотые. Всё в семью прибыток. Такой уж он был хозяйственный.

А Сашка спрятал фотографию, которую подобрал возле убитых немцев, в коробочку из-под конфет и часто смотрел на девочку с большими бантами. Раньше он никогда не видел у девочек таких красивых бантов и не задумывался над тем, что у фашистов тоже есть дом, жена, и даже дети. И теперь где-то в далёкой Германии девочка с бантами ждет своего отца, смотрит на дорогу, а он лежит в земле, закопанный даже не на кладбище, а возле леса у канавы с лягушками. И становилось Сашке жалко девочку и почему-то себя тоже.

Через неделю приехали к ним в село неулыбчивые военные, спрашивали о начальнике полиции. Где, мол, Федька и куда делся? Отец Сашкин сказал, что не знает, и Сашке наказал так сказать. Военные забрали с собой Федькину жену, местные говорили, что хотели её расстрелять, но пожалели, что дочка маленькая, и отпустили. Фронт отошёл на запад. В лесу поймали одичавшего полицая Боньку с сотоварищами, судили их и приговорили к расстрелу. Многие полицаи пропали, как и начальник полиции Федька, и не было о них никаких вестей.

Глава пятнадцатая. АБРАМ ЗОЛЬЦМАН И ЕГО СТРАХ.

Абрам Моисеевич ложился спать рано, пока ещё не захотелось поесть. К вечеру желудок особенно сильно возмущался, бурлил и требовал своё, положенное природой. И тогда Абрам Моисеевич ложился в кровать, дабы сэкономить на ужине. В этом была двойная выгода, ведь не нужно было зазря жечь топливо в керосинке, если улечься в постель засветло. Абрам дождался последнего прощального светлого луча в окне, помолился и, кряхтя, залез под одеяло. Его терзали тяжёлые мысли. По паспорту Абрам Моисеевич Зольцман был исконно русским человеком, и звали его, если мы могли бы полностью верить вышеуказанному документу — Александром Михайловичем Зайцевым. Но если любой мало-мальски умный человек в состоянии подредактировать свой паспорт, что с блеском и демонстрировал всю свою долгую жизнь Абрам Моисеевич Зольцман, изменяя и подделывая свои и чужие документы, то вот физиономию переправить гораздо трудней. Именно по выдающемуся лику, а не по безукоризненному паспорту отличил Зольцмана от всех остальных прозорливый полицай при облаве на евреев в начале войны. И оказался бы Абрам Моисеевич в яме вместе со своими сородичами, если бы не начальник полиции Фёдор Данилович.

— И кто же тебе эту ксиву делал? — спросил он, разглядывая паспорт, у стоящего перед ним с рассечённой губой Абрама.

— Сам, господин начальник, сам делал, — торопился с ответом Абрам. Отпираться и кричать, что он русский, и мама его была русской, не было смысла, потому что он уже пытался вначале протестовать, но его побили.

— Хорошо сделано, — заметил начальник, — талантливо.

Абрам Моисеевич попытался скромно улыбнуться и смущённо потупил глаза.

— Тебе б картины писать, ты же талантище, глыба искусства! А ты чем занимаешься? — продолжал Фёдор Данилович. — Подделкой, дерьмом. Всё равно рожу твою еврейскую за версту видать, Александр Михайлович! Вот расстреляю я тебя, и что останется? Ничего, прах, кучка говна и всё! А так бы остались картины. Тысячи прекрасных бессмертных полотен написанных… Как там тебя зовут-то по честному?

— Зольцман, — с тяжёлым вздохом выдавил еврей, — Абрам Моисеевич.

— Вот, — одобрительно взмахнув рукой, воскликнул Фёдор Данилович. — И имя твоё жило бы в веках!

— Нет, — осторожно пискнул Зольцман и съежился, как от удара.

— Что нет? — хмуро переспросил начальник.

— Не жило бы...

— Это почему же?

— Вы бы и картины сожгли, — тихо произнёс Зольцман, понимая, что подписывает себе смертный приговор. — Наверное, — добавил он, уже ни на что не надеясь.

— Э, нет! — воскликнул Фёдор Данилович, — мы умеем ценить настоящие произведения искусства и тех, кто творит его своими грубыми руками! У вас же грубые руки, Абрам Моисеевич? Не так ли?

— Да, так, — поспешил ответить еврей и чуть не заплакал. При чем тут его руки?

— Тогда идите, — сказал вдруг начальник, — идите домой, Александр Михайлович, занимайтесь творчеством. Я дам Вам задание написать несколько новых картинок. Как Вы на это смотрите?

— Я? Да я! — закричал, падая на колени, Абрам Моисеевич, шалея от неожиданного счастья. — Да я, это… Для Вас… Хоть что…

— Но-но-но, — перебил его Фёдор Данилович, — не надо слёз. Когда Вы мне понадобитесь, я дам Вам знать. А теперь ступайте с богом и дня три не выходите из дома, пока всё не уляжется. Вас проводят.

Тот же полицай, который тащил Абрама в управление и разбил ему губу, недовольно сопя, проводил его до самой калитки и напоследок погрозил кулаком. Абрам забежал домой, закрыл все ставни, засовы, запоры, задвижки и трое суток просидел, ожидая, что за ним придут. На исходе четвёртых суток он уснул, а ещё через неделю, выглянув на улицу, он понял, что все обошлось.

Фёдор Данилович зашёл через месяц, посмотрел картины, которые Абрам спешно наваял за это время, похвалил и дал задание подделать два несложных документа. Зольцман не спал три ночи, сжёг уйму керосина, сделал всё тютелька в тютельку, и Фёдор остался им очень доволен.

С тех пор Зольцман жил спокойно, время от времени поделывая кое-какие работы по заказу Фёдора Даниловича, остальное время целиком отдавая творчеству. Много, конечно, не получалось — не было красок, кистей, бумаги. Но он рисовал углем на печи, на стенах. Он почему-то сам поверил в себя и свой талант! Так и жил, пока вдруг неожиданно всё не переменилось. Немцев разбили, в город вошли наши. И Абрам Моисеевич лежал и ждал облавы. Когда меняется власть — бьют евреев. Независимо ни от вида власти, ни от времени действия. И хотя Александр Михайлович по паспорту евреем не являлся, зато Абрам Моисеевич не был русским по физиономии. От этого и приходилось прятать горбоносый лик за темными ставнями дома, в которые неожиданно вдруг кто-то настойчиво постучал.

«Ну, всё, началось», — подумал Зольцман, прячась под одеяло с головой. Он хотел подумать о чём-то ещё, но в голове настойчиво крутилось: «Ну, всё, ну, всё, ну, всё!» В окно постучали сильней и как-то необычно — три стука коротких и один через какое-то время. Внезапно Абрам вспомнил, что именно так стучал в дверь Фёдор Данилович — начальник полиции, когда приходил к нему вечером по делу или просто так. Моисеевич спрыгнул с кровати и, шлепая босыми ногами по полу, побежал к двери. Он боялся. В городке второй день советские войска, а тут вдруг к нему начальник полиции. Схватят обоих и повесят. Вниз головой. А если не открыть, Федька дом подожжёт и уйдет — он такой. Скрипнул железный засов, ударился о дверь крючок, повернулся ключ в замке, и дверь отворилась. Абрам отпрянул в темноту сеней от ввалившейся в дом черной фигуры.

— Что, не узнал? — произнёс человек.

— Узнал, Фёдор Данилович, — произнёс Абрам, поспешно закрывая дверь.

— Сегодня не спать тебе, Абрам. Документ мне нужен. Сделаешь до утра, а я пока покемарю.

Абрам кивнул и закашлялся. Федор прошел к кровати и завалился на неё в сапогах, положив рядом с собой пистолет. Абрам торопливо зажёг керосинку и, переминаясь босыми ногами, стоял на холодном полу, не решаясь даже вздохнуть.

— Да ты не бойся, — произнёс, посмотрев на него Фёдор. — Садись за стол, объясню тебе, что мне нужно.

Через полчаса Абрам Моисеевич, низко склонившись над столом в старых очках на резинке, корпел над документами, а Федор, лежа на кровати, рассматривал икону, висевшую у Абрама над кроватью в углу.

— Да ты, я вижу, Абрам Моисеевич, стал христианином, — наконец произнёс он.

Абрам неторопливо поднял голову:

— Так я ведь всё-таки Зайцев. По паспорту...

— Стало быть, русского бога повесил для показухи?

— Бог един, — ответил Абрам.

— Бог-то един, да служат ему все по-разному. И чем пуще стараются, тем хуже получается. Христиане, мусульмане, иудеи режут и друг друга, и своих тоже, которые не согласны. Бог-то един, а религий много. Ему это нужно, богу вашему? Он что, специально так мир сотворил? Что он там на небе затихарился и ни во что не вмешивается? Я когда братьев твоих, Абрам, в яму закопал, думал — ну где же Бог? Ведь его любимый народ истребляю! Он же и воды разверз и врагов побивал ваше еврейское племя защищая, а теперь ни писка с неба, ни крика! Может не любит он вас уже, Абрам? Или может быть его самого нет на небе Бога вашего?

Абрам Моисеевич ссутулился над столом, решил отмалчиваться, поскрипывал пером и рисовал. А Фёдору собеседник был и не нужен — говорил он сам с собой.

— Мать учила меня молиться, когда отца взяли. Проси, говорила, бога, чтобы вернул нам отца. Я просил, умолял его каждый день, каждую ночь, каждый час. Допросился. Мать заболела. Я опять молил его, просил, чтоб жива была. Померла. Плевать он на нас хотел, ваш бог! Подумаешь, жертву принёс — Христа! Тысячи людей идут на смерть, зная, что ни завтра, ни через тысячу лет, никогда они уже не воскреснут. Идут и помирают. А этот повисел на кресте полдня, помер и воскрес назавтра, свежий, как огурчик. Вот, мол, я какой — всё ради вас. Всех спас. Никто его не просил, а он спас. На хрена, я спрашиваю? Тоже мне герой! А если бы он знал, что завтра подохнет, и это уже навсегда, навеки, был бы он таким храбрым, а, Абрам?

Федька зло стукнул кулаком по стене. Абрам Моисеевич уронил чернильницу и, ещё больше ссутулившись, пожал плечами.

— Дело-то ведь не в том, что он на кресте помер, — продолжал Федька, глядя в потолок, — а в том, что не знал до тридцати лет, кто он и зачем в этот мир пришёл. Плотничал себе, делом был занят. А потом, значит, сказал ему какой-то мужик ни с того ни с сего — а ты ведь Иисус Царь Небесный! Собирайся, говорит, три года походишь по миру, попроповедуешь, на кресте повисишь полдня, и на небо, на трон — миром править. Из плотников да в цари! Хорошее предложение! За такой подарок не только от матери и братьев отречёшься. Всех продашь! Исцелитель хренов. Сам людей наделал уродами и лечит их, а они и рады. Ноги целуют. Бараны. Стадо баранов. Жалкие, трусливые, продажные твари. И бог у них такой же непоследовательный и неосведомлённый. Как сами людишки, убогий.

Абрам Моисеевич весь трясся от ужаса и Федькиного богохульства, но перечить не стал. Он испортил вторую заготовку и сидел несчастный и растерянный. Абрам ненавидел начальника полиции и до смерти боялся его, и Федька был бы дурак, если бы не понимал всего этого. Но страх — лучший аргумент. Ни уговоры, ни деньги, ни слёзные просьбы ни заставили бы сейчас старого еврея так быстро сесть за стол и начать работать. Храбрость, сила и ум правят миром. Им прислуживает подлость и предательство. И ничего не изменилось с той поры, как божий сын принес себя в жертву. Выходит, зря Христос с учениками затеял весь этот спектакль. Люди всё те же.

— Надо было Христа вашего в яму, — сказал Фёдор, зевнув, — и танком прикатать вместе с сородичами. Чтобы дня три земля над ними шевелилась. Это, бля, ему не на кресте висеть…

Фёдор задумался, а Абрам никак не мог унять дрожь в руках.

— Ладно, Моисеич, — спокойно произнёс Федька, — давай, рисуй. Не буду тебе мешать.

Потом повернулся к стене и сразу уснул. Абрам посмотрел на спящего Федьку. Тот лихо похрапывал. Можно подойти тихо, взять нож и в горло ему, в горло! За Сару, Мойшу, Моисея, Даниила и других, которых он живьем в яму закопал. А потом самого зарыть в огороде, как собаку! Так разозлился на Федьку Абрам, что даже нож из стола достал. Большой, с костяной наборной ручкой. Но не решился. А вдруг Фёдор неожиданно проснётся? И увидит Абрама с ножом. Сразу прикончит. Пистолет у него заряжен в руке. Потом, если и получится, станешь закапывать — соседи увидят, сразу донесут. Ну его, пусть живёт! Грех брать на душу… Сам подохнет! Абрам успокоился и почти до самой зари корпел над документом. Вскоре безукоризненно выполненное удостоверение уже лежало на столе, Абрам разогнулся с хрустом в суставах и встал из-за стола, чтобы разбудить Фёдора. Тот спал чутко и сразу, услышав скрип половиц, открыл глаза.

— Всё готово, — сказал Абрам.

Фёдор вскочил с постели, умылся, побрился холодной водой, придирчиво осмотрел документ, сказал: «Талант!» и, подойдя к Абраму, улыбнувшись, произнес:

— Эх, Абрам, если бы не война, да разве ж так бы мы жили? Дай, старик, обниму я тебя, может, и не свидимся больше!

Хрустнули старые еврейские кости, Абрам громко вскрикнул от крепких объятий. А когда Фёдор отошёл, медленно опустился на пол. В боку, под сердцем у него торчала рукоятка ножа. Та самая. С костяной наборной ручкой.

— Прости, Абрам, — сказал Фёдор, надвигая на самые глаза фуражку-восьмиклинку, — иначе нельзя, ведь ты предашь меня…

Фёдор отвернулся, взял со стола удостоверение, которое рисовал Абрам, сунул в карман. Сильно, со злостью пнул снизу-вверх по крышке стола. Подлетела и упала на пол керосинка, разлитая жидкость вспыхнула синим пламенем. Фёдор, отодвинув засов, вышел на улицу, и через несколько минут старый осевший домик превратился в большой пылающий факел. Соседи столпились, но никто и не думал тушить — все следили только за тем, чтобы пламя не перекинулось на их дома. Среди зрителей стоял молчаливый мужчина и грустно смотрел на огонь. Было ещё темно, и никто не узнал в нём бывшего начальника полиции их городка. Фронт стремительно откатился дальше на запад, налаживалась «мирная» жизнь. Мужчина в кепке отвернулся от пожарища и быстро зашагал по дороге, ведущей из города.

Глава шестнадцатая. ДРУГИЕ ЛЮДИ.

Германия весной очень красива. Несмотря на войну. Вокруг цветы — маргаритки, тюльпаны, лилии, на полях разноцветный ковёр из полевых цветков — белые ромашки, жёлтые одуванчики. Цветут сады, палисадники, кажется, цветет сам воздух. И если не слышать шума моторов, рева и выстрелов танков, артиллерийских залпов, то кажется, что войны нет. В прозрачном синем небе порхают быстрые ласточки, на лету хватая кружащихся мошек. Последнее лето этой проклятой войны. Берлин уже лежит в руинах. Советской Армии оставалось нанести врагам всего несколько хороших ударов, и фашистскому зверю будет начисто переломлен хребет. С запада идёт, катится, запоздав на пару лет Второй фронт — американцы.

Из Москвы торопят — скорее, скорее! Фашисты уже не те, что были в сорок первом — как бы разделились на два лагеря. Первый кричит — «Гитлер капут!», сдаются, бросают оружие, но остались ещё и непримиримые нацисты. Эти сдохнут, но никогда не поднимут руки. В тылу у победоносно наступающей Советской Армии, как чирей на седалище, оставался незахваченным мрачный средневековый замок, в котором засели остатки дивизии «Мёртвая голова» — гвардейцев Третьего рейха. Засели плотно, с наскока их не взять, на переговоры не идут. На ультиматум советского командования ответили такими словами, что видавший виды генерал-майор Святченко сам не придумал бы таких.

Об этом он и думал сейчас, генерал-майор, украинец, коммунист товарищ Святченко, сидя в уютном кресле возле камина и накрыв ноги пледом. Он неторопливо ворошил длинной шпагой тлеющие на красном кирпиче угли и любовался вычурной каминной решёткой. Генерал был не молод. Всю свою жизнь он просидел в центральном штабе военного округа в Киеве. Особенными талантами Святченко с детства не отличался, не выпендривался, был, как все и поэтому его ценили сначала учителя в школе, потом офицеры в училище, а потом и командиры. Коллеги по службе Святченко уважали за то, что он наверх не лез, честно ждал очередного звания, в интригах участия не принимал. Анкета у генерала была чиста и непорочна.

Первую половину войны генерал, тогда ещё полковник, эвакуированный из Киева вместе со штабом, занимался тыловой работой, но не так уж рьяно как хотелось руководству старый полковник оправдывал доверие партии и вскоре полковник Святченко был направлен на фронт одерживать победу над Германией. Святченко сначала очень волновался и переживал, но вскоре понял, что ничего в общем-то не изменилось. Как сидел он в штабе, так и сидит, думает и командует. А в атаку другие пущай бегут — они пешки, ими можно жертвовать. А он, генерал Святченко — шахматный король. Хоть ходит медленно и бьёт слабо, зато все остальные фигуры озабочены всю игру только тем, чтобы короля уберечь. Такая игра Святченко нравилась. Он очень любил эту игру и никогда не задумывался над тем, что есть кто-то больший чем король, который фигуры шахматные на доске переставляет — короля, ферзя, офицеров, коней, пешек. Может и вовсе всю игру прекратить. Но это всё была уже наука «философия», а она была далеко за гранью понимания генералом основ бытия.

В данный момент генерал размышлял, напрягая надбровные дуги, словно думал он ими. В дверь постучали, и с докладом вошёл ординарец генерала капитан Тузиков — ухоженный подтянутый офицер.

— Разрешите обратиться, товарищ генерал, — высоким голосом произнёс Тузиков.

— Обращайтесь, — разрешил генерал, не повернув головы.

— Прибыл капитан Тихомиров, — доложил капитан, — и ждет в приёмной.

— Ага, — обрадовался генерал, поворачиваясь, — прибыл атаман шайки головорезов! Зови сюда!

Тузиков вышел и вернулся через несколько секунд с человеком среднего роста, капитаном — крепким жилистым черноволосым мужчиной с красивыми гусарскими усами.

— Здравия желаю, товарищ генерал! — громко сказал капитан Тихомиров.

— И тебе того же, — ответил генерал, откидываясь в кресле, — проходи, садись. Разговор у нас с тобой будет длинный.

В комнате было жарко от горящего камина, и хотя на улице вовсю бушевала весна, но камин у генерала топился весь день. Тузиков говорил, что генерал любит размышлять, глядя на пламя костра. Капитан Тихомиров прошёл, скрипя начищенными до зеркального блеска сапогами, присел на указанный генералом деревянный стул с высокой резной спинкой и обвёл глазами комнату, в которой разместился генерал-майор. С первого взгляда было заметно, что до того, как сюда с шумом поселился советский генерал-майор, здесь обитали состоятельные люди. Убранство помещения слепило золотым блеском, вещи были тяжёлыми и значительными.

— Нравится? — довольно улыбаясь, спросил генерал. — Всё домой заберу. Жаль только, камин никак не увезти, но решётку отправлю точно.

— Экспроприация экспроприаторов, — добавил он и весело захохотал.

Капитан Тихомиров улыбнулся шутке, а стоящий в дверях Тузиков радостно захихикал тоненьким голоском.

— Иди, иди, капитан, — прикрикнул на него генерал, — нечего тут блеять.

Тузиков тут же растворился в темноте двери, а генерал, налив в два высоких хрустальных бокала вина из пыльной бутылки, произнёс:

— Попробуй, капитан, вино — высший сорт! Тут погреб немецкий остался, там много бочек и бутылок. Немыслимое количество. Победим «фрицев», всё солдатам отдам, пусть хлебнут хорошего вина за Победу. А пока, капитан, выпьем за ответственное задание, которое нам с тобой поручило командование. Чтобы, бляха-муха, мы его с честью выполнили!

Капитан кивнул, офицеры взяли бокалы, чокнулись, генерал опрокинул в свой огромный рот, как в колодец, бокал тёмно-красного вина и довольно икнул. Капитан отпил половину и поставил бокал.

— Что, не нравится? — удивлённо спросил генерал.

— Не знаю, товарищ генерал. Я не много вин пробовал, всё больше водку да самогон. Поэтому не разбираюсь, — ответил капитан.

— Да, от самогончику нашего украинского и я бы не отказался. Из сахарной свеколки хороший получается. Чистый, как слеза младенца. Я бы мог и здесь пить хоть самогон, хоть водку, хоть спирт, сам знаешь. Но «путешествовать» по Германии и не попробовать их хвалёные вина? Так нельзя…

Генерал, помолчав, закусил вино зелёным луком и, наклонившись к капитану, спросил:

— Старый замок знаешь? Который третью неделю оборону держит?

— Слышал про него, товарищ генерал, — ответил капитан, глядя генералу в глаза тяжёлым волевым взглядом.

— Слышал — это хорошо. Но этого мало. А дело вот в чём. Местный патриот, коммунист из преданных нам людей знает, где расположен выход из подземного тоннеля в замок. У нас есть только один шанс, если ход ещё не завален, пройти по нему и проникнуть за стены.

Генерал сделал паузу, ожидая реакции капитана, но тот ничего не ответил, а просто смотрел на командира и как бы сквозь него.

— И знаешь что, капитан, я решил, что твои, только твои хлопцы могут проникнуть в замок. А у вас есть только один шанс — второго дубля не будет. Если операция с подземным ходом потерпит, я бы сказал, «фиаско», то надеяться больше будет не на что. Все подступы к замку простреливаются — много наших хлопцев там уже гниет. А стены в замке такие, что ни артиллерия, ни гаубица не берёт. Бомбили их, так ведь замок маленький — точно не попадёшь. Только лишь ям вокруг стен понаделали. Бойницы узкие, из снайперской винтовки не попасть, да и не перестреляешь их всех таким образом, сто с лишним человек. А наших гибнет, когда в атаку идут, каждый день по столько, сколько фрицев в замке, — спокойно произнёс генерал и внимательно посмотрел на собеседника.

Самому-то генералу было абсолютно начхать на солдат, которые каждый день шли в безнадёжную атаку на неприступный бастион. Когда-нибудь замок всё равно бы пал, ведь запасы еды в замке не вечны, но вчера «сверху» генералу намекнули на медлительность, неприсущую генеральским погонам, а подходящую больше полковничьим. И Святченко заволновался.

— Продовольствия и воды в замке запас большой, — продолжил генерал, наливая себе ещё вина, — это мы у местных коммунистов выведали. Прежний владелец замка барон… забыл, как бишь его дурака звали… да, чёрт с ним, вот он погреба внутри понастроил такие, что им на год жратвы и питья хватит. А потом мышей начнут есть, они научены, да будут солдат наших из бойниц постреливать. Так что нужно действовать, капитан, времени у нас с тобой нет. Что-то понадобится — сразу мне докладывай, оружие, людей бери, сколько надобно, но чтобы к выходным у меня на замке красный флаг висел. Ясно?

— Так точно, товарищ генерал, — не торопясь, ответил капитан, — разрешите мне ещё вина?

— Наливай, — ответил генерал и подумал о том, что будь в Советской Армии все такие командиры, как капитан Тихомиров, то мы бы войну ещё в сорок втором выиграли. Может быть, и не было её вовсе, войны этой. А ведь пришёл-то капитан Тихомиров в их дивизию из милиции добровольцем на фронт. Взвод ему дали, думали — не сбережёт. А он сразу себя показал. Шесть танков немецких в первом же бою подбил и людей не растерял. Ходы тактические выдумывал, как будто в шахматы играл. Раз-два и шах. Три четыре и мат. Немцы бегут. И сам воин неплохой, с двух рук стреляет — в гильзу пистолетную с десяти шагов не промахивается. Есть у человека талант воевать. И солдат своих научил всему, что сам умел. Поэтому генерал очень на Тихомирова надеялся.

— Вот, капитан, тебе вводная, — сказал генерал, наливая в бокалы вина, — а как уж твои бойцы будут действовать, проникнув в замок, я не знаю. Сам решай, но чтоб удар изнутри по фашистам был такой, чтоб они от него оправиться уже не смогли. Тогда мы их голыми руками возьмём. Есть у тебя такие люди, которые смогут незаметно в замок войти?

Капитан задумался. Может он, конечно, отправить в фашистскую берлогу трёх своих лучших бойцов, а сам снаружи остаться. Но слишком хорошо он генерал-майора Святченко знал, чтобы так сделать. Вспомнилось, как не удалась недавно атака на вражескую высоту у капитана Мальчикова. Солдат он всех своих мёртвыми положил, чужих из соседнего батальона подставил, а сам живым ушёл. И не виноват он вроде, а всё же снарядил генерал взвод автоматчиков и перед строем Мальчикова расстрелял. Не хотел такой перспективы Тихомиров.

— Разрешите, товарищ генерал, я и сам в замок пойду, — уверенно попросил капитан.

— Сам? — удивился генерал. — Так ведь подохнешь же, или ты не боишься?

«В любом случае подохну», — подумал капитан и сказал:

— Главное, замок взять, товарищ генерал. Для Родины жизни не жалко.

«Врёт, а приятно, — подумал генерал, — не хочет, чтоб перед строем расстреляли. Но всё равно молодец».

— Хорошо, пусть будет по-твоему, — продолжил генерал, — завтра с утра получишь инструкции, подготовишься, отоспишься. Начнём операцию послезавтра часа в четыре утра, когда у фрицев самый сон. А мы с артиллеристами их помотаем весь день, постреляем, чтоб фашисты к ночи выдохлись и уснули без задних ног. С собой возьми бойцов, на которых можешь положиться, как на самого себя. Есть такие?

— Есть, товарищ генерал.

— Вот и хорошо. Вопросы имеются?

— Так точно, товарищ генерал, — задумчиво произнёс капитан Тихомиров, — как вы считаете, насколько мы можем доверять этому немцу-патриоту, коммунисту?

— Можем, капитан, — ответил генерал, — он нам не в первый раз помогает. Мы его из фашистского плена освободили, где он с соратниками по борьбе сидел в ожидании расстрела. К тому же он с тобой пойдёт по подземному ходу до замка. Говорил, что в детстве и юности много раз по этому ходу лазил. Так что не переживай, капитан, свой товарищ, надёжный, не подведёт.

Капитан утвердительно качнул головой, а генерал довольно откинулся в кресле.

— Разрешите идти готовиться, товарищ генерал? — спросил капитан Тихомиров.

— Давай на посошок к немецкому вину приложимся за Победу, — ответил генерал, наполняя бокалы.

Офицеры чокнулись, выпили залпом. Генерал взял с тарелки сала и закусил.

— Поешь сальца, капитан, — сказал генерал, — теперь это редкость. Почти как наше, только вкус все равно немецкий, приторный.

Капитан взял хлеба, сала, закусил.

— Расскажи-ка ты мне, капитан, поподробнее, — попросил генерал-майор, хитро улыбаясь, — как тебя, прославленного разведчика, свои же советские чуть вместе с фрицем пленным не расстреляли полтора года назад?

— Да уж, товарищ генерал, — смутился капитан Тихомиров, — история-то плёвая, и рассказа не стоит...

— Давай, давай, рассказывай, — строго приказал генерал, — не скромничай. А-то мне Тузиков говорил, что был такой случай, а как и что — он и не знает. Наливай ещё вина, ешь, не стесняйся и рассказывай со всеми подробностями.

Капитан Тихомиров налил вина, выпил всё до дна и, облокотившись на стол, начал рассказывать: «Тогда мы ещё в Белоруссии воевали, в самом начале, когда я только к вам пришел, я взводом командовал. Любил в разведку ходить».

Тихомиров внезапно замолчал, задумавшись, а генерал Святченко нетерпеливо заёрзал в кресле, постукивая пальцем по бокалу.

«И вот однажды, — продолжил Тихомиров, — был приказ нашей разведроте «языка» доставить. И не абы какого, а непременно, чтоб офицер был или унтер на худой конец. Мои солдаты-разведчики мелочиться не привыкли, решили сразу офицера брать.

Поздно ночью с ребятами линию фронта перешли и в лесу затаились у дороги. Я под плащ-палатку форму фашистскую надел, солдатскую. Язык немецкий я немного знаю, со школы ещё помню кое-что и сам занимался по учебнику до войны. Решили ловить фрица на «живца». Долго в засаде сидели — всё утро, весь день, пока не стемнело. Машин много было за день, но ни одного офицера, чтобы взять без шума можно было. Две легковушки проехали с офицерами, да их солдатня на мотоциклах сопровождала, а нас всего трое и было. Шуму лишнего не хотелось, стрельбу поднимать нельзя. Пару раз унтер-офицеры проезжали на мотоциклах и один раз на лошади. Но мы всё крупную рыбу ждали, ничего не предпринимали, а уж когда темнеть стало, тучи нахмурились, ветер, того и гляди дождь проливной пойдёт, пожалел я, что того унтера на лошади не схапали — легкая добыча была. Стали мы вдоль дороги продвигаться, слышу — мотор загудел, явно легковушка. Эх, думаю, была не была, не пустыми же в часть возвращаться. Скинул плащ-палатку и на обочине встал. Флажок красный заранее заготовленный у меня был. Вот, стою я, значит, машу флажком, показываю, мол, поворачивай налево на лесную дорогу в объезд».

Генерал Святченко весь напрягся и подался вперёд, внимательно вслушиваясь в рассказ собеседника. У него даже появилась на виске капля пота, так проникся он рассказом капитана Тихомирова.

«Машина немецкая притормозила далеко — метрах в двадцати от меня, — продолжил Тихомиров, — водитель голову высунул и кричит мне, естественно, по-немецки: «Что случилось?». А в машине вижу на заднем сидении офицер и Фройляйн, волосы длинные по плечам распущены. Хоть я и знаю немного немецкий, но произношение у меня такое, что любой фриц после двух слов бы догадался, что не немец я. Поэтому я и крикнул всего два слова по-немецки: «русские» и «прорвались». Спасибо, ветер помог, дул сбоку, может, они и не расслышали, что я там кричал.

Офицер из машины вылез и поманил меня пальцем к себе. Тут же мои разведчики из кювета выскочили. Но рано, только вспугнули добычу. Я уже как раз в это время возле водителя был. Тот и очухаться не успел, я полоснул его ножом по животу и в горло. Баба их завизжала, а офицер автомат с сиденья схватил и хлестанул по моим ребятам очередью. Они оба сразу же и упали, а я с другой стороны машины был, спрятался. Он, фриц этот, ко мне рванулся. Я за автомат, да стрелять нельзя — ранишь его и тащи его потом полумёртвого на спине через линию фронта, а идти немало — километров двадцать пять.

Фашист орёт, сдавайся, мол, а сам прыгает, как козёл с той стороны машины. Наконец, додумался нагнуться, чтоб под днищем машины в меня пульнуть. Честно говоря, тут я струхнул, и уже палец на крючок положил, чтобы его зеркальные сапоги и рожу очкастую автоматом раскрошить, да только вижу — поднимается один из моих бойцов — Гришка Смолин, и прикладом фрицу по черепу как даст! Немец и рухнул, как мешок. Женщина его орёт: «Не убивайте, я своя, русская!» А куда нам с ней? Зарезал я её. Слышим — мотоциклы затрещали с той стороны, куда фрицы с бабой ехали. Выстрелы автоматные немцы услыхали и поднялись по тревоге. Я Гришке говорю, давай, мол, в машину, разворачивайся и гони от них, пока бензину хватит, а потом один к нашим добирайся. Сам я фрица за шиворот ухватил и в лес заволок. Гришка, ни слова ни говоря, сел за руль, водителя немецкого мёртвого впихнул в салон на заднее сиденье, а я тем временем второго своего бойца в лес оттащил до кустов. Он уже мёртвый был».

Тут капитан Тихомиров запнулся и прервал рассказ. Вспомнил он, что не был мёртвым второй боец — сержант-разведчик Гия Ахобадзе. Живот его был весь прошит немецкими пулями, ранение тяжёлое, не донести его, и сам не дойдёт. Когда тащил капитан Тихомиров Ахобадзе волоком по земле, кричал сержант от боли, а лишь в кустах положил, Гия потерял сознание и затих. Живот — сплошное кровавое месиво, рёбра переломаны, наверняка и позвоночник пули задели. С такими ранами и на себе его долго не пронесёшь — умрёт на полпути. Но не ровен час, когда фрицы рядом будут, опять кричать начнёт. Дело, с таким трудом сделанное, провалит.

Посмотрел ему в лицо Тихомиров. Гия прерывисто дышит, бледный, словно полотно. На лбу капельки пота застыли, как росинки. Уходить надо, а не бросишь сержанта здесь живого. Найдут немцы — мучить будут, да так, что проклянёт Ахобадзе капитана. Нож у Тихомирова острый. Едва к горлу прикоснулся, потекла под лезвием струйка крови. Рванул капитан нож на себя и с силой вниз, мотнулась у сержанта голова, засвистел, пенясь кровью, воздух из горла, и умер человек.

— Ну-ну, а дальше? — сгорая от нетерпения, воскликнул генерал. Он, сидя всю войну то в тёплом безопасном блиндаже, то в спокойной квартирке в тылу под недюжинной охраной, любил слушать подобные истории, которые он потом, после войны кропотливо соберёт в книгу воспоминаний, кое в каких местах преувеличив свои заслуги, а кое-где и сам выступит в роли главного героя.

Капитан очнулся от тяжёлых мыслей и продолжил:

«Фашисту я связал руки за спиной и рот заткнул кляпом, пока он был без сознания. Гришка Смолин в машине сидел, ждал, пока фары немецких мотоциклов за поворотом не сверкнули, тогда он врезал по газам и помчался по дороге через лес. Я за деревом с автоматом спрятался. Фашисты мимо меня проскочили и за машиной погнались, стреляя на ходу. Немец пленный тем временем очнулся, крутит головой, щурится. Я его за шиворот ухватил, пойдём, говорю. Он на земле сидит, мычит, вертится, пинается. Врезал я ему по шее, а он всё равно не идёт, бык упрямый. Тогда я его за ухо схватил, повернул ухо пару раз по часовой, как будильник заводят, и вверх приподнял. Вскочил он как миленький. Дал я ему пинка, и побежал он, а я за ним. Гришка Смолин долго фрицев за собой водил, бежали мы, и всё рёв мотора слышен был. Мотоциклы трещали и стрельба автоматная. Не вернулся Гриша, не знаю, как погиб. Может, фашисты догнали и прикончили, а может, через фронт не смог перейти.

Я немца гнал бегом все двадцать километров. Кляп вытащил, но сказал, что если хоть пискнет, не убью, а язык отрежу. Еле живой он был. Сели отдохнуть, а он писать захотел. Тоже история. Руки-то у него связаны, а я же не буду ему петун из штанишек доставать. Пришлось развязать руки-то. Он пописал, и так в расстёгнутых штанах на меня в драку и кинулся. Но устал фриц бежать со мной, привык всё в машине ездить. Я его ткнул кулаком, он обмяк и на зад сел. Я ему руки снова завязал, и пошли мы дальше. Трудно было его, придурка, мимо немецких постов протащить. Я ему рот заткнул, а он всё норовил кляп вытолкать, чтобы крикнуть. Пришлось ему край рта ножом надрезать, чтобы больно было ему орать. Я же за ним всё время следить не могу — по сторонам смотреть надо. Но немецкую линию минули в самую темноту — хоть глаз коли, в двух шагах ничего не видно. Сам я первым шёл, а немца за шею верёвкой привязал и тянул.

Вышли мы не в том месте, где я рассчитывал, промахнулись километров на пять. У наших постов расслабился, совсем забыл, что форма немецкая на мне. Слышу, окрикнули: «Стой, стрелять буду!» Я остановился, офицер немецкий мне в спину ткнулся головой, слышу — еле живой, дышит через раз. Два солдата в плащ-палатках выскочили из-за кустов, один, поменьше, с прицела не спускает, а другой, здоровый, орет:

— Хенде хох! Бросай оружие!

Я автомат с плеча скинул и руки поднял от греха подальше. Хорошо, что сразу ещё из кустов не пальнули.

— Гляди-ка, — говорит маленький, — понимает. А что это он, Вася, солдат ихний, офицера к нам на верёвке притащил?

— Не знаю, — отвечает Вася. — Там разберутся, где надо. — И кричит нам с фрицем: «Давай, давай, иди вперёд!»

— Ты им по-немецки скажи, Вася, — настаивает тот, что поменьше, — ты же знаешь.

А я им говорю, что не надо, мол, по-немецки говорить, я и по-русски всё понимаю, потому что я капитан Тихомиров из разведроты. Они рты открыли от удивления, но этот Вася-большой говорит опять, что там, где надо разберутся, кто я, а они меня сейчас туда, куда надо, отведут. Привели нас в часть — как назло, никого не знаю, сильно мы с фрицем в сторону забрали. Связали меня и вместе с пленным фрицем, обыскав, в землянку посадили до выяснения обстоятельств. Немец мне говорит, ну что, мол, доигрался, теперь и тебя расстреляют. А я говорю — да не должны, мол, выяснят всё и отпустят. Так и разговорились. О том, о сём, о войне, о жизни. Бабу ту русскую, которую я в машине зарезал, он любил, жениться хотел, да ему не позволили. Я ему говорить не стал, что нет её больше, сказал, что она в лес убежала.

И тут, пока мы с немцем говорили, влезает в землянку молоденький такой лейтенант, явно только что от мамкиной сиськи. Посмотрел на меня искоса, присел, достал лист бумаги, положил на планшет и приготовился писать карандашом. Долго таращился и молчал, а я не выдержал и спросил:

— В чём дело, товарищ лейтенант?

Он тут как подпрыгнет, чуть головой перекрытие не проломил, но не заметил и заорал, что есть мочи:

— Здесь вопросы задаю я! И я тебе, фашистская морда, не товарищ!

Немец мой от испугу голову в плечи втянул, а лейтенантик подскочил ко мне и схватил за плечо пальцами, а они у него тонкие и длинные, и спрашивает:

— Кто такой есть? С какой целью подослан? О чем говорил сейчас с этим фашистом?

Я ему отвечаю, что я, мол, капитан Тихомиров из разведроты такого-то пехотного батальона, документов с собой по понятным причинам нет, с немцем говорил о погоде. Но он не поверил, долго ещё мучил всякими вопросами, а потом ушёл, пообещав меня к вечеру расстрелять. Так бы и расстреляли, да полдень за мной политрук части приехал, забрал меня из плена, а немца отправили, как говорил большой Вася, «куда надо». Вот такая история, товарищ генерал-майор», — закончил рассказ Тихомиров.

— Да-а, — сказал Святченко, — запросто могли расстрелять. Война дело такое. Давай ещё по одной, и отпущу тебя, готовься, высыпайся. Это задание посерьёзнее будет, чем то, с «языком».

Генерал с капитаном чокнулись, выпили до дна.

— Надеюсь на тебя капитан, как на самого себя, — задумчиво произнёс генерал, — послезавтра ночью, ровно в три часа проводник прибудет в твоё распоряжение. Фамилия его товарищ Штадлер.

Едва заметно дрогнула щека капитана, глаза странно блеснули, как от боли.

— Что с тобой? — удивился генерал-майор. — Нервное?

— Всё нормально, товарищ генерал. Зуб стреляет. После Победы вылечу.

— А-а, ну-ну. Смотри, чтобы это тебя не отвлекало от выполнения задания. Иди, отсыпайся.

Капитан Тихомиров повернулся на каблуках и вышел, скрипя сапогами, а генерал Святченко снова потянулся к бокалу. Очень уж ему нравилось немецкое вино.

Глава семнадцатая. ТОВАРИЩ ШТАДЛЕР.

Ночь была тихой, безлунной и тёплой, как будто мир и не нарушался тяжёлой поступью солдатских сапог, автоматными очередями, взрывами снарядов. Где-то вдали одиноко насвистывал соловей. Но уныло звенело в ушах от непрерывной пушечной канонады, продолжавшейся целые сутки. Атака на замок, окружённый щербатой крепостной стеной, опять кончилась неудачей. Немцы натиск выдержали. И теперь спокойная летняя ночь убаюкивала, ласкала свежим ветром спящий немецкий гарнизон. Только изредка сонные окрики часовых нарушали тишину, вспарывая её голосом, словно штыком.

Товарищ Штадлер ковылял по грязи, в которую превратилась от гусениц танков и кованых сапог ровная немецкая дорога, за капитаном Тузиковым в расположение части капитана Тихомирова. Ещё три месяца назад он не мог даже в страшном сне представить, что станет коммунистом и патриотом социалистической Германии и будет сотрудничать с русскими. Но то, что произошло с ним за это время, было больше похоже на тот самый страшный сон, чем на грубую действительность.

Когда-то в Белоруссии мерзкий предатель Федька отобрал у Штадлера всё его нажитое потом и кровью значительное состояние, к тому же надругавшись над ним и унизив тем, что заставил ползать в луже и хохотать. Тогда начальник немецкой комендатуры вернулся в расположение своей части в удручающем виде — в «обделанных» штанах, весь в грязи и в крови адъютанта. О глубине его душевной раны можно было только догадываться.

Штадлер заперся у себя в кабинете и никого к себе не впускал. А к вечеру и вовсе исчез из расположения комендатуры. Обезглавленный немецкий гарнизон не смог оказать достойного сопротивления наступающим Советским войскам и позорно бежал в полном составе. Узнав об этом случае, рассерженное фашистское командование повелело Штадлера арестовать и судить по законам военного времени. Но Штадлера это уже совершенно не волновало. Он тайком пробрался в предместье Берлина, дабы забрать остатки своего смехотворного состояния, жену с дочкой и уехать в солнечные Альпы навсегда из этого терзаемого лихорадкой войны государства. Но дома Штадлера уже ждало гестапо. Мышеловка с треском захлопнулась. Причём дёрнула за ниточку сама фрау Штадлер, не простив мужу нищеты и позора.

Оказавшись в тюремной камере, к тому же изрядно помятый бессердечными гестаповцами, Штадлер очень сильно разозлился на немецкие власти и лично на когда-то весьма обожаемого им Фюрера. Он подружился в камере с дожидающимися смертного часа Германскими коммунистами и патриотами, чьё движение активизировалось по мере приближения Советских войск. Все члены Компартии Свободной Германии с восторгом, затаив дыхание, слушали рассказ Штадлера о том, как он отказался воевать за Гитлера ради новой коммунистической Родины.

Всем сокамерникам Штадлер неоднократно искренне и очень убедительно говорил, что люто ненавидит Фюрера и гестапо — ещё бы, они его так били, возненавидишь. Он призывал к немедленной борьбе, к революции. Жить им всем оставалось не более суток, и хотя бы это время Штадлер жаждал побыть героем, руководителем Партии. И это ему удалось. Он завоевал авторитет среди сокамерников. Ночью началась бомбёжка, стрельба, суета, все ждали смерти, но под утро дверь камеры открыл запыленный, пропахший дымом советский солдат. Испуганные немецкие коммунисты, сгрудившись у стены камеры, ждали решения своей участи.

— Вы свободны, товарищи! — торжественно произнёс Советский Солдат, но все молчали, потому что не поняли, что сказал этот великан в плащ-палатке со страшным, сеющим смерть автоматом.

И в этом случае Штадлер с достоинством выделился из общей массы — он заговорил с солдатом по-русски. Именно он, Штадлер рассказал советскому офицеру, кто они — заключённые фашистских застенков, и почему их посадили в тюремную камеру. Штадлер поначалу просто по инерции играл роль революционера-коммуниста, постепенно забывая о том, что он когда-то был непоколебимым приверженцем нацисткой идеи. Но внезапно он прозрел и понял, что в общем-то, разницы нет: фашизм, коммунизм, или ещё какой-нибудь «изм». Оболочка различная, а суть та же — богомерзкая. Штадлер неожиданно ясно увидел в своём перевоплощении те самые светлые горизонты, которые сулила ему Новая Коммунистическая Германия!

Фашисты позорно проиграли, и Штадлер принялся со всей силой и обидой пинать коротенькой ножкой труп огромного подыхающего монстра. Он помирился с женой и снова жил дома с семьёй, в своём чудном домике, и не нужно было никуда бежать — ни в Альпы, ни в Америку. Штадлер быстро стал значимым человеком в Коммунистической Партии Германии, он был безжалостен к фашистам и так рьяно выполнял возложенные на него поручения, что сам советский генерал Святченко лично приглашал его для беседы в свой кабинет. И вот завтра предстояло выполнить сложное решающее задание. Штадлер волновался так, что не смог даже покушать — его тошнило.

А волновался он вот почему. Товарищи по партии поручили Штадлеру сложное и ответственное дело. Один из них, работая у барона гувернёром до войны, прознал о том, куда прячет свои фамильные драгоценности хозяин замка. О том, что барон, в спешке покинув фамильное гнездо, не успел их забрать, было известно любому мальчишке в их округе. Конечно, был шанс, что никаких драгоценностей не существовало, но всё же рискнуть стоило. Тем более что золото было спрятано в том самом месте, куда они должны были выйти, пройдя подземный ход. Пока русские будут возиться со своей диверсией, Штадлер найдёт драгоценности, но об этом не узнает никто, потому что он тихо уйдёт обратно. И восполнит свою огромную утрату, которую нанес ему отвратительный Федька в Белоруссии.

Вот тогда можно и в Альпы податься, но уже без старой фрау Штадлер. Уж там в Швейцарии с бывшими баронскими, а теперь принадлежащими ему, Штадлеру, драгоценностями он найдет себе молоденькую красотку с круглой попкой и будет забавляться с ней день и ночь. Ох, эта сладкая жизнь. Как она манит. А бог, если он есть, должен его наградить за все его страдания. И тогда Штадлеру не будет нужна ни коммунистическая партия, ни обновлённая Германия.

Немецкий патриот начал шёпотом молиться, но ему помешал оклик часового:

— Стой, кто идёт!

— Капитан Тузиков с немецким товарищем, — ответил провожатый Штадлера.

— А-а, узнаю, товарищ капитан, — сказал часовой, приближаясь, — капитан Тихомиров ждет вас.

Тузиков, сутулясь, зашёл в калитку дома, в окошке которого тускло мерцал огонёк свечи, Штадлер поспешил за ним. В небольшой комнате за столиком, склонившись над потрепанной книжкой, освещённой настольной керосиновой лампой, сидел капитан Тихомиров.

— Здравия желаю, товарищ капитан! — радостно воскликнул Тузиков, топая сапогами, чтобы стряхнуть грязь. Тихомиров поднял глаза от книги и посмотрел на вошедших.

Встретившись с ним взглядом, товарищ Штадлер едва не потерял сознание. Этого просто не могло быть. Перед ним сидел за столом человек чертовски похожий на его старого врага — начальника полиции Федьку, только к облику прибавились ещё и густые усы.

Капитан Тихомиров встал из-за стола, подошёл к Штадлеру и протянул ему руку для привествия. Штадлер понял, что нужно молчать и слушать, потому что жизнь его снова повисла на волоске.

Глава восемнадцатая. МУЖСКАЯ РАБОТА.

Скользкие полуразвалившиеся ступеньки ведут наверх. Сырость и духота, запах нечистот разъедают глаза, мешают дышать и двигаться быстрее. Идти приходится полусогнувшись — за долгие годы своего существования подземный ход осел, но больших завалов нет, значит, немцы о нём знают и наверняка понаставили ловушек.

Их четверо. Впереди пробирается, протискиваясь мощными плечами, сержант Синицын — сибиряк, отличный парень, превосходный сапёр. За ним тащится несчастный молчаливый Штадлер, сопя, как паровоз в туннеле, и сильно потея. Осторожно, по-лисьи ступая, в метрах пяти позади Штадлера идут капитан Тихомиров и рядовой Александров — мастер рукопашного боя, боксёр. Все они, кроме Штадлера, в форме солдат немецкой «Мёртвой головы». Нашёл где-то для них генерал Святченко эту зловещую амуницию. Прошли уже метров пятьдесят, всё тихо, только слышно дыхание, и капли со стен и потолка падают, разбиваясь звонким эхом.

Внезапно Штадлер ткнулся носом в могучую спину Синицына. Тот застыл, как вкопанный, освещая фонариком то стену, то потолок.

— Ну, что там? — шёпотом спросил Тихомиров.

— Мина, товарищ капитан, — ответил Синицын, — проволока натянута тонкая, как волос, едва заметил. Блеснула от фонарика.

— Снимешь?

— Конечно, товарищ капитан, и не с таким справлялись.

Штадлер, пятясь, отполз назад и спрятался за выступ в скале. Он был совсем белым, это было видно даже в темноте подземного хода. Солдат Александров прислонился к стене и негромко произнёс:

— Спать охота. Сутки спал до задания, и всё равно глаза слипаются.

— Не дури, — строго сказал капитан, — а то немцы колыбельную так напоют, что все не проснёмся.

Синицын, поработав минуты три, щёлкнул штык-ножом и тихо шепнул:

— Кажись, всё...

— Ну, тогда вперёд, — откликнулся Тихомиров, и опять они поползли по извилистому ходу наверх к замку. Становилось всё суше и чище, не то, что в начале, когда они влезли в фамильный баронский склеп на кладбище. Хорошее место придумали для хода немецкие предки. Под гранитной плитой фамильного склепа начинается — еле сдвинули эту плиту вчетвером. Залезли в гробницу, шли сначала по пояс в воде. А теперь стало сухо, видно, что ход обитаем. Немцы их ждали. Остаётся только надеяться, что не сегодня. Штадлер, икая, занял своё место в колоне, но не успели они пройти и пяти шагов, как Синицын опять резко остановился.

— Ещё одна ловушка, — сказал он, — и эта похитрее будет.

— Идём, как в сказке — чем дальше, тем страшней, — пошутил Александров, но никто не улыбнулся.

Синицын осторожно взялся за провод, провёл вдоль него рукой, нащупал взрыватель. С этой миной он возился подольше, минут через десять облегчённо вздохнул и сказал:

— Готово.

— Молодец, Синицын, — прошептал Тихомиров. — Далеко ещё, товарищ Штадлер?

Штадлер отрицательно покачал головой.

— Значит, скоро выход, — задумчиво произнёс Тихомиров, — прямо в погребе из бочки выйдем, говоришь?

Штадлер утвердительно кивнул.

— Да не мотай ты головой, а отвечай, товарищ хренов, — разозлился Тихомиров, — двигаем вперёд, а то с такими темпами вылезем только к обеду. Вот нас там и встретят пирогами.

Отряд двинулся вперёд, но вдруг огненная вспышка ослепила, отбросила назад, грохот, камни, темнота. Глухо, как в вате. Капитан Тихомиров поднял голову. Ход завален. Там, где был Синицын — стена из искорёженных камней. Тихо скулит и плачет, прижавшись к стене, товарищ Штадлер с разорванным, окровавленным животом. Тихомиров тоже ранен в бедро, но не сильно. Рядового Александрова не задело вообще — его спас поворот, а Тихомирова спас умирающий Штадлер, закрыв его своим тучным телом.

Тихомиров подполз к Штадлеру. Тот посмотрел на него стекленеющими глазами и сказал, хрипя и глотая текущую изо рта кровь:

— Это ти… Федка… Ти есть дьяфол… Ти приносить мне смерть, Федка… Зачем ти опьять пришьёл ф мой жизнь? Ти… есть убит менья там… ф Белоруссия… и снофа.

Внезапно Штадлер захохотал, дёрнулся от боли и немеющим ртом произнёс:

— Золото… Ти его не получишь… — и, повернув глаза на Александрова, произнёс хриплым шепотом:

— Федка не есть капитан… Это есть полисай… начальник полисай… Я...

Капитан Тихомиров спокойно, прикрыв Штадлеру рот, взял его левой рукой за подбородок, а правой за затылок и с силой развернул его лицом к стене. Хрустнули шейные позвонки, голова Штадлера безжизненно повисла.

— Бредит камрад, — сказал Тихомиров, вытирая окровавленные руки о гимнастёрку, — пусть уж лучше не мучается, всё равно через пару минут помрёт.

— Что теперь делать-то будем, товарищ капитан? — спросил Александров.

Тихомиров задумался. Ход завален, идти дальше некуда, только назад. Но назад нельзя.

— Отчего так воняет говном? — неожиданно спросил Тихомиров, оглядевшись.

— Дырку пробило взрывом, а рядом с подземным ходом канализация проложена, — сказал Александров, освещая фонариком небольшое отверстие в стене, за которым журчала вода, — ничего там труба, здоровая. Больше полуметра в диаметре.

— Ломай стену, — приказал Тихомиров, и сам быстро стал отковыривать кладку, расширяя отверстие. Канализационный ход оказался довольно просторным, по которому можно было пробираться только ползком, глотая дерьмо, но другого выхода не было. Через минуту, молча, задыхаясь от мерзкого запаха, они оба быстро продвигались по скользкой канализационной трубе.

— Интересно, — пошутил сзади Александров, — а вылезем мы тоже из очка сортира?

Как ни странно, но это оказалось правдой. Видимо, при строительстве хозяин замка не рассчитывал на столь огромное количество посетителей своих владений, и поэтому не построил достаточного количества туалетов. Солдаты Рейха восполнили этот пробел, соорудив на пути канализационной жилы туалет-сортир. Их сгубила природная немецкая щепетильность. А ведь могли, как люди — то там присесть, то здесь. Всё равно война всё спишет, смоет. Так нет — туалет построили.

— Да, если б не этот сортир, — сказал Александров, стоя по колено в нечистотах, — мы бы навсегда здесь застряли. Трубы-то вон какие узкие с этого места расходятся.

— Будем вылезать, — сказал Тихомиров, — а на поверхности решим, что делать.

Он поднял руки, намереваясь зацепиться за край широкой дырки, но в это время по деревянному полу послышался стук сапог. В туалет кто-то вбежал, судорожно щёлкнул ремнём и присел, издав хриплый ноктюрн. Над головой у Александрова повисла мощная задница с явно недобрыми намерениями. Капитан, посмотрев на неё, кивнул солдату, и сразу же в правой руке у Александрова появился длинный штык, которым он всегда пользовался в рукопашной. Александров резко схватил левой рукой немца за мужское достоинство, а правой вонзил штык прямо в отверстие, из которого тут же хлынули вперемешку кровь и кал. Солдат два раза сильно прокрутил штык внутри фашиста, оттолкнул его и, уцепившись за края, выскочил на поверхность. Капитан последовал за ним.

На улице всё было безмолвно и спокойно, шел проливной дождь.

— Подозрительно тихо, — произнёс капитан, выглядывая в дверь, — неужели они не заметили взрыва в подземном ходу?

— Может быть, не придали значения, — ответил Александров, снимая с фашиста китель, — ход-то теперь перекрыт.

— Посмотрим, — откликнулся капитан.

Убитый немец лежал на полу, свесившись головой в отверстие туалета. Туда он благополучно и нырнул, после того, как с него сняли амуницию.

— Пусть теперь он в говне поплавает, — сказал Александров.

— Ну, что, Саня, — обратился капитан Тихомиров к Александрову по имени, — дай бог нам не сдохнуть сегодня, и тогда мы ещё сто лет проживем.

— Хорошо бы, — ответил Александров.

Проливной дождь и сумерки позволили часовому на стене увидеть только силуэты двух выскочивших из туалета солдат. Что-то встревожило его, но ленивое утреннее течение мысли так и потерялось в глубине мозга, не дав никакого результата. Тем более, что он видел, что в туалет заходили. Но один или двое не заметил. Видимо двое.

Капитан Тихомиров прижался к стене и прислушался.

— Слышишь? — спросил он у стоящего рядом Александрова.

— Дождь шумит, — ответил тот.

— Нет, парень, это в подвале мотор работает. Что же это такое может быть?

Александров пожал плечами.

— Проверим, — сказал капитан и осторожно толкнул дверь в подвал. Она заскрипела, грохоча, как пустая бочка, и из темноты что-то испуганно спросили по-немецки.

— Я — я, Ганс, — ответил Тихомиров первое, что пришло в голову.

— О, это ты, Ганс! Заходи, — воскликнули из подвала по-немецки, и на пороге возник, вглядываясь в серое дождливое утро, высокий немец в белой рубашке.

В глазах его мелькнуло удивление, когда он увидел перед собой незнакомого солдата в форме дивизии «Мёртвая голова», к тому же пронзительно воняющего туалетом. Но сообразить фашист ничего не успел, потому что через долю секунды уже летел вниз по темным ступеням подвальчика, сражённый мощным ударом автоматного приклада. И не успел опомниться, как сильные руки перевернули его на живот и туго стянули запястья, сунув в рот кляп. Капитан Тихомиров оглянулся. В тускло освещённой жаркой комнате шумно работал большой насос, качавший воду для нужд замка в водонапорную башню. Александров захлопнул металлическую дверь и задвинул задвижку.

— Ну и лупанули вы его, товарищ капитан, — сказал Александров, указав стволом автомата на недвижимого фашиста, — как же его теперь допрашивать?

— Ничего, сейчас оклемается, — ответил капитан и с размаху окатил немца грязной водой из старого ржавого ведра. Фашист застонал и приоткрыл глаза.

— Где находится склад с боеприпасами? — громко по-немецки спросил Тихомиров, перекрикивая шум мотора.

Немец отвернулся и попытался сесть, отползая.

— Где он, сука? — спросил капитан с большей злобой.

Фашист вдруг вскочил и бросился к двери. Александров метнулся навстречу и резко, как косой, срезал немца ударом колена в пах. Второй удар пришёлся прямо по челюсти, и фашист упал, снова потеряв сознание.

— Нет, такой не расколется, — задумчиво произнёс Александров, — может, его придушить лучше, товарищ капитан?

— Не расколется, говоришь? — усмехнулся капитан Тихомиров, подходя к слесарному верстаку с разложенными на нём инструментами. — Ну-ка, тащи его сюда.

Развязав пленнику руки, он прикрутил его за шею к столу, а потом, взяв его за правую руку, согнул пальцы в суставах и сунул в тиски. Когда хрустнули, ломаясь под напором бездушной стали грязные от машинного масла пальцы, немец пришёл в себя. Он дёрнулся от стола, пытаясь выдернуть руку из железной хватки тисков, но только усугубил свои мучения. Он исступленно мычал, силясь вытолкнуть кляп изо рта.

— Где находятся боеприпасы? — повторил свой вопрос капитан Тихомиров, но фашист тупо смотрел на него, вращая расширившимися от боли зрачками, а лицо его побледнело, как замёрзшее на морозе молоко.

— Говори, у нас мало времени! — прошипел ему в лицо Тихомиров и повернул ручку тисков. — Говори!

Александров отвернулся, чтобы не видеть, как забился в судороге от боли фашист. Саня был солдат, воин, а не палач, и равнодушно смотреть на пытку он не мог. Другое дело убить в бою, но мучить...

— Саня, — окликнул его капитан, — займись пока водопроводом. Сделай так, чтобы вода из башни вытекла, а потом мы взорвём эту шарашку к чёртовой матери!

Немец тихо застонал, по щекам его потекли крупные прозрачные слёзы. Он был белокурый, молодой ещё парень с длинными ресницами вокруг мокрых и безумных от боли глаз. Тихомиров снова взялся за ручку тисков и спросил:

— Скажешь?

Парень еле заметно отрицательно покачал головой. Капитан со всей яростью налег на стальную трубку ручки и металлические зубы тисков сошлись. Немца вырвало, и он стал, кашляя и задыхаясь, захлебываться в собственной отрыжке. Тихомиров выдернул кляп и потряс немца за волосы, дал стечь блевотине и тихо произнёс:

— Говори.

Немец отрицательно покачал опущенной головой, и тогда капитан со всего размаху ударил по локтевому суставу раздавленной в тисках руки. Окровавленная беспалая культя взметнулась в воздух и безжизненно повисла на краю стола. Немец, дёрнувшись, поднёс изуродованную кисть к обезумевшим глазам, а вырвавшийся из его уст крик капитан ловко втолкнул обратно в глотку вместе с кляпом.

— А сейчас вторую ручку, — спокойно произнёс капитан, отвязывая немцу левое запястье от ножки слесарного стола.

Фашист громко замычал и отрицательно замотал головой.

— Скажешь? — театрально удивился капитан и выдернул кляп. — Ну, говори.

— В небольшом зелёном здании, — еле слышно произнёс немец, — налево от выхода из подвала.

— Где находится ваш командир и как его фамилия? — наклонившись к самому лицу немца, чтобы чётко услышать ответ, спросил Тихомиров.

— В доме барона. Фамилия Мюллер, — еле слышно произнёс теряющий сознание фашист.

— Вот теперь молодец! — неподдельно обрадовался капитан, он сам не знал, зачем спросил фамилию командира, но почувствовал, что это нужно. — Дай-ка я тебя за это поцелую.

Он сжал голову немца между ладоней и нагнулся, приближая свою лицо к лицу фашиста, но в последнюю минуту резко выпрямился и несколько раз с силой и злобой ударил немца затылком об острый, обитый железом край слесарного стола. Когда Тихомиров выпустил голову пленника из рук, она так и осталась висеть нанизанная на металлический угол.

— Соврал, наверное, сука, — ругнулся Тихомиров, — но проверить нужно. Как там у тебя успехи, Саня?

— Заканчиваю, товарищ капитан, — отозвался Александров.

— Делай быстрей, я ставлю «лягушку», — произнёс капитан.

Он достал из сумки лимонку и, выкинув из тисков остатки пальцев, несильно зажал гранату туда. Потом, взяв возле стены большую канистру с бензином, пробил в ней небольшое отверстие и прижал предохранительную планку лимонки, так что из канистры полился на пол бензин. Потом капитан скинул с себя воняющий дерьмом китель и надел куртку убитого фашиста.

— Всё, товарищ капитан, поломал, — произнёс Александров, — но вода из башни будет вытекать ещё часа три.

— Хрен с ним, Саня, — отозвался Тихомиров, — уходим.

Он сорвал у лимонки чеку. Приём старый, но эффективный — бензин вытечет, канистра полегчает, освободит планку, и граната рванёт. На выходе из подвальчика капитан повернулся к Александрову и сказал:

— Разделимся, Саня. Ты иди взрывай склад, а я пойду пожелаю их командиру доброго утра. Справишься?

— Так точно, товарищ капитан, — спокойно и уверенно ответил Александров.

— Ты сможешь, я знаю, — произнёс Тихомиров и дружески похлопал солдата по плечу. Он подумал о том, что, наверное, никогда больше не увидит Саню живым.

Часовой на стене снова заметил странные хождения внутри лагеря, и это его насторожило. Все бойцы «Мёртвой головы» по приказу командира спали на своих боевых местах, готовые в любую минуту открыть огонь. В лагере оставались только хозслужбы, и было странно, что они ходят рано утром туда-сюда. Часовой решил доложить этот факт старшему наряда.

Фриц занимал почётный пост. Он охранял сон командира. Раньше наряд менялся каждые три часа, но теперь, когда русские побили четверть гарнизона, приходилось стоять всю ночь до утра. Это было утомительно, и Фриц уснул. Проснулся он оттого, что что-то смертельно холодное и острое обожгло его под кадыком. Фриц открыл глаза, голова закружилась, и он, так ничего и не увидев, медленно опустился на пол.

Капитан Тихомиров вытер нож о розовую занавеску окна и, осторожно ступая, проследовал в покои барона. Он шёл бесшумно, ступая осторожно, как кошка, но командир дивизии «Мёртвая голова», засевшей в замке, почувствовал опасность и резко проснулся. Это чувство было развито у него всегда. С детства. Не имея чувства опасности и дара предвидения, трудно было бы ему стать командиром отборных гитлеровских частей. Ещё герр Мюллер отличался тем, что был фанатично, до самозабвения предан фюреру. Он считал нелепой случайностью то, что грязные советские войска ступили на святую германскую землю. Он не вступал с ними в переговоры — это было ниже его достоинства. Мюллер откинул одеяло, поднялся и осторожно взял с прикроватной тумбочки автомат.

Капитан Тихомиров видел в темноте. Главное — внезапность. Пока фашист не проснулся, можно прикончить его тёпленького в постели.

— Хенде хох! — вдруг услышал Тихомиров у себя за спиной насмешливый спокойный голос. — Гутен морген.

Капитан оглянулся через плечо и увидел худого высокого немца в белоснежном нижнем белье. Он недвусмысленно поигрывал чёрным стволом автомата и надменно улыбался. В нем чувствовались уверенность и сила. Сомнений не могло быть — перед ним стоял Мюллер. Решение пришло мгновенно.

— Герр Мюллер? — спросил капитан, как на торжественном приёме и выпрямившись, произнёс. — Я капитан советской Армии Тихомиров.

Фашист хмуро кивнул и взвёл затвор, собираясь немедленно пристрелить наглеца. Но, подумав, решил для себя, что перед расстрелом, пользуясь хорошим немецким диверсанта, можно кое о чём его допросить.

— Как вы проникли в замок? — спросил Мюллер.

— Через туалет, — ответил капитан.

— Это не смешно, — равнодушно произнёс немец.

— Абсолютно, — ответил Тихомиров.

— Сколько вас? — глядя мимо капитана, спросил фашист.

— Я один, — ответил Тихомиров.

Мюллер недоверчиво ухмыльнулся.

— Я пришёл предложить вам сдаться и сложить оружие, — спокойно сказал Тихомиров, — всем гарантируется жизнь.

Мюллер усмехнулся дерзости смертника, приподнял ствол автомата и удобнее положил палец на спусковой крючок. «Диалог можно считать завершённым», — подумал он, но в это время под самым окном, брызнув осколками стекол на пол и хлопнув по ушам, громыхнул взрыв.

— Вас ис дас? — крикнул Мюллер, рассерженно отпрянув от окна.

— Вы остались без воды, — спокойно произнёс Тихомиров.

Лицо немца перекосило от злобы, он вскинул ствол и выстрелил прямо в лицо наглецу. Капитан ждал выстрела, он отпрыгнул в сторону, спиной открыл дверь и оказался в спальне барона. И в это время второй взрыв, гораздо мощнее первого, потряс стены и пол. Стекол в рамах окон не было, они рассыпались при бомбёжке. За этим слились в один ещё несколько взрывов. «Боеприпасы, — подумал Тихомиров, — молодец, Саня». Он ещё не знал, что даже останков солдата Александрова не найдут. Пробравшись на склад, он был схвачен немцами и, не найдя другого выхода, Александров взорвал себя и фашистов.

За окном послышались крики и беспорядочная стрельба. Вооружённый только штык-ножом, капитан растерялся. Прыгать в окно было глупо — прямо на площадь в лапы немцам. Оставаться в доме было ещё глупее. Капитан Тихомиров понял, что настали последние минуты его сумбурной и непоследовательной жизни. Он спокойно опустился на пол. После взрывов стало тихо-тихо.

— Капитан, русский, — послышался вдруг из коридора дрогнувший голос Мюллера, — Вы что-то хотели предложить?

Естественно, Мюллер не был глупым человеком, иначе он не командовал бы с начала войны батальоном отборных немецких войск. Сначала в Африке, а теперь вот защищал свою землю, страну своих отцов. Услышав подряд два взрыва, он понял, что главные его козыри в борьбе против русских — водопровод и боеприпасы — были безнадёжно утрачены. Сопротивление стало бессмысленным — русские их просто раздавят. Оборона замка последнюю неделю и так держалась на честном слове.

Но был ещё один факт, толкнувший Мюллера к переговорам, о котором не знал никто, даже ближайшее окружение фашистского командира. Как-то дня три назад один из солдат «Мёртвой головы», работая на замуровывании подземного хода, того самого, по которому пробирались сегодня Тихомиров с солдатами и Штадлер, случайно наткнулся на спрятанное убежавшим в Мексику бароном фамильное золото и принёс его прямиком в лапы Мюллеру.

Командир «Мёртвой головы» был человеком меркантильным и делиться золотом ни с кем не хотел, поэтому он сразу же застрелил солдата, обвинив его в измене идеалам национал-социализма. А золото надёжно укрыл в другом месте. И теперь он хотел остаться в живых. Ведь для мёртвых деньги не имеют цены. Мюллер надеялся, что, сохранив русскому капитану жизнь, он спасёт и свою. И он пошёл на переговоры. Ворвавшихся в помещение солдат Мюллер остановил властным движением руки. Обезумевшими глазами смотрели фашисты на стоящего рядом с майором Мюллером незнакомого человека в форме их части.

Глава девятнадцатая. ПЕРЕПОЛОХ В КРЕПОСТИ МАЙОРА МЮЛЛЕРА.

Генерал-майор Святченко незадолго до происшедших событий наблюдал за замком в бинокль из блиндажа. Время шло, уже светало, а в замке стояла спокойная тишина. Генерал занервничал. Приведённые в боевую готовность войска мирно кемарили в окопах за деревьями небольшого парка, ожидая сигнала. «Взяли их, — подумал Святченко. — Без выстрелов и криков. Вот тебе и хвалёный герой-разведчик Тихомиров!». Отведя от глаз окуляры бинокля, Святченко хлебнул горячего густого чая из эмалированной кружки.

— Что это за дерьмо? — прикрикнул он на стоящего за спиной капитана Тузикова, который тут же, подпрыгнув на месте, громким уставным голосом доложил:

— Чай с малиновым вареньем, товарищ генерал-майор! От всех болезней...

— Сам пей это говно! — сердито прикрикнул на Тузикова генерал и, выплеснув чай на земляной пол блиндажа, кинул кружкой в Тузикова. Стоящий у входа часовой — молодой солдат — побледнел от страха и стал белым, как туман, стелящийся над расположившимся недалеко озером. Капитан Тузиков ловко поймал кружку и, ничуть не смутившись, произнёс:

— Разрешите налить без варенья, товарищ генерал?

Он знал, что Святченко злится за задержку и переживает за операцию, поэтому можно простить ему этот маленький псих. Да и не простил бы Тузиков, генерал бы этого не заметил.

— Давай наливай… — буркнул Святченко и снова прильнул к биноклю.

Тузиков выскочил из блиндажа мимо бледного солдата и, увидев сидящего неподалёку сонного лейтенанта, прикрикнул:

— Товарищ лейтенант, кипятку быстро генералу!

«Что он там, генерал этот, с похмелья, что ли?» — подумал три раза доставлявший кипяток лейтенант и, вскочив, произнёс: «Есть!», приложив руку к фуражке. Когда капитан Тузиков скрылся в проёме блиндажа, недовольный лейтенант тем же тоном, что и Тузиков, прикрикнул на понуро сидящего на кочке солдата:

— Рядовой Шмалыга, вы что, не слышали? Быстро за кипятком!

Пожилой солдат неохотно встал и засеменил куда-то вглубь парка, а лейтенант, вздохнув, сел на траву и прикрыл глаза. И думал он о том, что в прифронтовом госпитале есть медсестра Галя, у которой сегодня День рождения, и она пригласила его, лейтенанта, вечером зайти на «чай».

Он и подарок приготовил — трофейные золотые женские часики с камешком. Хороший подарок за сладкую ночь. И вот сейчас начнётся эта дурацкая атака, засвистят пули, ударит артиллерия, шальной осколок саданет лейтенанту прямо в сердце, и прощай Галя, не видать тебе офицерского подарка! Хоть лейтенант сам под пули не полезет, но не ровен час… С горя лейтенант отстегнул от ремня железную флягу и глотнул чистого спирта. Зажгло в горле, спёрло дыхание, лейтенант закашлялся. Дремавшие солдаты нехотя посмотрели на него и снова отвели глаза.

Прибежал рядовой Шмалыга, волоча в руке парящий и плюющийся чайник. Лейтенант тут же перехватил добычу Шмалыги и сам потащил к блиндажу. «За такие подвиги, как вовремя чай подать, чаще награждают, чем за удачный бой», — подумал лейтенант и крикнул в закрытый плащ-палаткой проём блиндажа:

— Кипяток, товарищ капитан!

Тузиков появился тут же и с невозмутимым лицом забрал у лейтенанта чайник.

Святченко покосился на поставленную рядом с ним кружку и только приготовился было протянуть к ней руку, как в замке грянул взрыв. Генерал отпрянул от неожиданности, кружка полетела на пол, ошпарив святое генералово тело, но тот не заметил ожога, а радостно закричал:

— Видали, етит твою мать! Видали?

Второй взрыв мощнее первого потряс воздух, взметнулось из самого сердца каменной глыбы ревущее пламя, плюясь чёрным смолистым дымом.

— Ага, суки, сожрали дерьма на палочке! — застучал кулаком о деревянный брус довольный работой разведчиков-диверсантов генерал. — В атаку на ...! За Родину! Пехота пошла! — крикнул он Тузикову, который стремглав вылетел из блиндажа и завопил не своим голосом на полфронта:

— Пехота пошла-а-а-а!

Сразу закопошились вокруг замка сотни людей, рванулись из укрытий, пронёсся по флангам клич: «В атаку!», побежали на ходу, стреляя в пока ещё недостижимую мишень солдаты. Генерал хохотал, всматриваясь в горящий замок, в мечущихся фашистов и увидел, что на башне над самыми воротами взметнулся, запрыгал, словно в судороге, белый флажок.

— Отставить! — заорал Святченко. — Отставить атаку!

Тузиков, снова выпорхнув из блиндажа, завопил:

— Отставить атаку!

И бойцы побежали назад. Вообще-то генерал Святченко был стратег крупного масштаба. Города там брать, регионы захватывать. Мелкими понятиями, вроде роты, он командовать разучился, всё больше дивизией, да над картой в штабе. Но штурмом замка вызвался руководить сам, и никто ему перечить естественно не стал.

Флажок попрыгал, попрыгал, да и повис безжизненно, словно устал. Приоткрылись ворота, и из них вышел человек в немецком кителе, надетом на голое тело, маша над головой белой тряпкой. Святченко узнал капитана Тихомирова.

— Вот дьявол, живой, — с восторгом и удивлением произнёс генерал, не веря своим глазам. — Не стрелять! — заорал он на Тузикова. — Хоть волос с него упадёт, всех к стенке поставлю!

Перепуганный Тузиков выскочил из блиндажа и громко завопил:

— Не стрелять!!! Не стрелять!!!

Он носился позади блиндажа, крича то в ту, то в другую сторону, потом спохватился, бросился к телефону и, схватив трубку, заорал туда: «Не стрелять!»

— Хватит орать, — сказал ему генерал, — иди встреть его, чтобы не пальнули. И сам лично, а не лейтенантов посылай!

— Я? — испугался Тузиков ни разу за всю войну в реальном бою не участвовавший. — Я лично?

— Да, да, — рассердился генерал. — А я посмотрю, обделаешь ты штаны или нет? А то за всю войну живого немца не видел!!! Иди!

Тузиков покорно вышел из блиндажа и пошёл навстречу Тихомирову, ругая генерала Святченко самыми последними словами. Сам-то он, штабная крыса, генерал-недоучка, видел ли живого фашиста? Только пленных и без оружия видал! Отправил верного адъютанта на неминуемую смерть. Сейчас вот шмальнёт какой-нибудь придурок из своих или из немцев по узкой груди капитана Тузикова, и упадёт он лицом в дорожную пыль, а сапоги его новые хромовые будет носить какой-нибудь незнакомый мародёр.

Нет, не нужно думать об этом, тогда и не выстрелят. Тысячи глаз следили за приближающимися друг к другу фигурками. Тузиков шёл не торопясь, помня, что ему ещё предстоит идти столько же обратно. Тихомиров тоже шёл не спеша, любуясь прозрачным голубым небом и думая о том, что если уж он уцелел сегодня в этой чёртовой мясорубке, то никакая шальная пуля ему не страшна. И бог, если он есть, не допустит такой осечки в своих божественных планах.

— Здорово, капитан, — сказал Тихомиров, приближаясь. — Живой?

Тузиков кивнул и сразу повернул обратно, прикрываясь от немецких пуль широкой спиной Тихомирова. До самого блиндажа они шли молча. Незадолго до цели Тузиков перешёл на бег, семеня и спеша к генералу с докладом. «Тупая скотина, — недобро на бегу думал он про Тихомирова. — Ничего в своей жизни не читал, кроме букваря и «Му-Му», а туда же — издевается надо мной! Ну, погоди у меня! Погоди!» — исходил непонятной бессильной злобой Тузиков. Он откинул полог плащ-палатки и отпрянул, потому что навстречу ему выскочил, блеснув лысиной, сам генерал-майор Святченко.

— Ха-ха-ха, — закричал он Тихомирову издалека. — То ли это привидение, не пойму?

Тихомиров, подходя, улыбнулся и устало спросил:

— Разрешите доложить, товарищ генерал?

Те немногие бойцы, что охраняли высших офицеров, с нескрываемым любопытством рассматривали Тихомирова, словно человека, вернувшегося с того света.

— Давай, докладывай, — разрешил генерал, потом оглянувшись на окруживших их офицеров, произнёс:

— Пойдём в блиндаж. Остальные остаются здесь, — добавил генерал громко, обращаясь к своей многочисленной свите.

Офицеры, встав полукругом лицом к блиндажу, закурили. Лёгкий ветер трепал, шелестя листьями, кроны высоких деревьев, уносил, развеивая, папиросный дым. Из павшего замка не раздавалось не звука, лишь было видно, как трепещет на ветру над башней белый флаг. И пели птицы. На все голоса. Удивительно, что не улетели они подальше от грохота пушек и взрывов снарядов. Остались тут, рядом с возможной гибелью, но и недалеко от своих гнёзд. Минут через пять из блиндажа, откинув брезентовый полог, вышел капитан Тихомиров. Он не взглянул на офицеров, прошёл мимо и, выйдя на поле так, чтобы его было видно из замка, выстрелил в воздух из ракетницы. Красная шипящая ракета взвилась под облака и стала медленно падать, плюясь огненными брызгами.

Почти сразу медленно опустились на толстых железных цепях тяжёлые кованые ворота замка, став древним мостом над загнившим рвом. Обходя подбитый советский танк, понуро пошли навстречу капитану Тихомирову сдающиеся немцы. Проходя по мосту, они бросали своё оружие в ров, как и было договорено. Минут через пять они построились — человек двадцать во главе с майором Мюллером. Из них четверо были тяжело ранены — лежали на импровизированных носилках, остальные почти все с лёгкими ранениями.

— Скомандовать бы сейчас «огонь», — тихо сказал молодой лейтенант, — пусть дохнут. А-то от них любой подлости ожидать можно.

Никто не ответил ему, все молча наблюдали за тем, как немцы строятся для того, чтобы сдаться в плен. Они не выглядели побеждёнными.

Генерал Святченко наблюдал за сдающимися немцами в бинокль из блиндажа. Его сердце ликовало. Он лично «взял» замок, не потеряв в последней атаке ни одного солдата. Разведчиков можно не считать. Он уже ясно представил, как на погонах его нового парадного мундира заблестела ещё одна золотистая звёздочка.

Облако закрыло палящее солнце, стало прохладно. Капитан Тихомиров медленно присел на поваленный ствол старой берёзы и только сейчас заметил, что ранен. Маленькая ранка, словно от охотничьей дроби возле самого бедра. Она и не болит, а просто медленно кровоточит. Мгновенно на Тихомирова навалились усталость и безразличие. Животный страх, который гнал капитан от себя во время операции, ураганом ворвался внутрь и, словно огромное холодное сверло, намотал на себя все внутренности. Где-то далеко, передавая слова генерала подчинённым, командовал пленением немцев старательный Тузиков. Все сразу забыли о Тихомирове, и он заснул с ракетницей в руке, повалившись на теплый ствол берёзы.

И снился ему бог. Бог сидел на троне, окутанный облаками, и не был виден. Но это был именно он, потому что капитан Тихомиров это чувствовал, хотя верить в бога ему запрещала партия, в которой он с недавнего времени состоял. Бог закурил трубку и спросил:

— Грешил на земле, отрок?

Пучина мыслей захлестнула Тихомирова. Если это бог, и он с ним говорит, то значит он, Тихомиров, умер. Капитан стал судорожно вспоминать, как же это произошло, и ничего не вспомнил.

— Ну, грешил? — прикрикнул грозно бог, метнув молнию из глаз, которых у него не было.

Тихомиров ясно ощутил, что и голоса бога он не слышит, а мысли его доходят до Тихомирова каким-то другим путём.

— Нет, батюшка, я не грешил, — пролепетал Тихомиров, ощущая, что тело не слушается его. Оказалось, что у него и вовсе нет тела.

— Какой я тебе батюшка? — не на шутку рассердился бог. — Мы все товарищи по партии!

И тут Тихомиров увидел, что это и не бог вовсе, а товарищ Сталин, но с нимбом вокруг головы. Товарищ Сталин-бог белоснежной рукой, похожей на крыло, отодвинул кудрявое облако, и оттуда посыпались, как ягоды из лукошка, товарищи.

Они летели в чёрную бездну мерцающую заревом огня и пищали на разные голоса: «Грешил! Грешил! Грешил!» Последним упал Штадлер, похожий на маленькую луковицу, и закричал, зацепившись за край:

— Товарищ Бог, он моё золото украл! Накажите его...

Товарищ Бог чёрным сапогом придавил Штадлера и спросил Тихомирова строго:

— Где золото?

Тихомиров не отвечал.

— Ха-ха-ха, — засмеялся раскатистым громом Бог и превратился в майора Мюллера. — Вот оно, золотишко ваше, у меня.

Мюллер-бог потряс огромным мешком, переполненный мешок лопнул, и из дырки посыпались блестящим дождём золотые украшения, сверкая так, что слепило глаза. Откуда-то снизу из облаков неожиданно появился какой-то серый ангел с очень знакомым лицом и, оттолкнув бога-Мюллера, закричал:

— Всё золото принадлежит государству! Прочь руки!

Между богом и ангелом началась драка, а маленький Штадлер катался под ногами и кусал то одного, то другого. И вдруг Тихомиров узнал лицо ангела. Это был Иван Обухов.

Глава двадцатая. ФРИДРИХ МЮЛЛЕР.

Майор Мюллер полулежал на свином корыте. Было, конечно, слегка неудобно, но другого места ему, прославленному офицеру гитлеровских войск, не нашлось. Русские свиньи посадили военнопленных немцев, всех оставшихся в живых солдат Мюллера в грязный, вонючий каменный свинарник. Даже раненных и тяжело раненных.

— Ничего, — сказал седоусый советский старшина, — до утра не подохнете, зато почувствуете, кто вы есть на самом деле. Моя бы воля была — всех бы к стенке поставил без суда. Ишь ты сдаются они! Ироды поганые!

Мюллер не очень хорошо понимал русский язык, но то, что сказал этот русский старшина он хорошо понял. По интонации. Чумазые советские солдаты захлопнули тяжелые кованые ворота и закурили на улице, засмеялись. Мюллер сразу не смог нигде сесть — везде была жижа и навоз, на полу догнивала соломенная труха, запах душил. Но вскоре привык и даже присел на предложенное солдатом свиное корыто. Двадцать бойцов осталось у майора Мюллера. Двадцать солдат без оружия, из которых больше половины ранены, трое просто лежат и бредят, а один уже почти умер. Русские их не пощадят, как не пожалел бы своих врагов в таком случае и сам герр Мюллер, окажись он сейчас там, за этими воротами, а русские здесь, изнутри в свинарнике. Для советских солдат эти полуживые фашисты — остатки дивизии «Мёртвая голова», настоящие убийцы, палачи-профессионалы и жалеть их некому, да и незачем.

Солдаты Мюллера верят ему. Он никогда не обманывал их, никогда не прятался за их спины, в бою всегда они чувствовали его локоть. И вот теперь он сам привёл их в эту полутёмную ферму, где ещё не вычищен свинячий навоз. Привёл для того, чтобы они ждали. Чего? В любую секунду может зайти русский солдат в плащ-палатке, лениво вскинуть свой чёрный автомат и пули, свистя и рикошетя, начнут рвать кожу и ткань гимнастёрок, впиваться острыми жалами в упругую плоть мышц, пробивать и ломать кости. И кровь его солдат смешается с этим вонючим дерьмом и отбросами. А через пять минут от доблестных солдат Рейха останется только куча перемазанных кровью трупов, валяющихся в свинячьих испражнениях.

Нет. Нужно думать о другом. Всё, может быть, будет и не так. У солдат Мюллера есть шанс выжить. Зачем это нужно русским — убивать своих рабов? Пленных солдат просто отправят в концентрационный лагерь, заставят работать. Трудиться, не разгибаясь с утра и до вечера. И всё-таки это неплохо, потому что у них будет шанс уйти, убежать или дождаться освобождения и остаться в живых. Ведь погибать уже не за что. Германия войну проиграла и смертью этих двадцати ребят ничего не решишь, не изменишь. Поэтому, возможно, русские оставят их в живых. Но Мюллеру эта милость не нужна. Он должен бежать сегодня. Он не может, как прежние жильцы этого неуютного места — свиньи, лежать в грязи и дожидаться, когда кто-то зелёный в золотых погонах решит его судьбу.

Майор Мюллер ещё вчера держал в руках золото. Много золота — цепочки, медальоны, перстни, кубки. Камни, блистающие в темноте подвала, как светлячки. Мюллер всю войну дрался, как дикий зверь, безжалостный и злобный. Фюрер в начале мировой баталии обещал им, офицерам и солдатам Третьего Рейха, каждому подарить маленький домик, там, где им больше всего понравиться. Мюллер сразу же решил где бы он хотел встретить старость — в Болгарии. В белом каменном домике на берегу тёплого солнечного моря. Как часто он мечтал, шагая или трясясь в машине по разбитым дорогам России или, что когда-нибудь всё это кончится раз и навсегда. Беспрестанные карательные рейды, расстрелы, кровь, брызжущая из разорвавшегося от пуль тела, крики женщин и детей, сгорающих в общем пожаре где-нибудь в деревенской церкви. Как всё это надоело!

Мюллеру часто хотелось пройтись по мягкому, осыпающемуся под ногами золотистому песку морского пляжа, и окунуться в прозрачную солёную воду, где сонные водоросли покачивают своими мохнатыми руками-стеблями. Медленные медузы плывут в плотной глади хрустальной воды, а шум прибоя успокаивает и колышет нагретый за день влажный и пряный воздух.

— Фридрих, не заплывай слишком далеко, — кричит с берега жена Марта и машет лежащему на спине в мягкой перине волн Мюллеру своей белой пухлой ручкой. Фридрих это он, майор Мюллер, безжалостный инквизитор и палач, на чьей совести столько жизней сколько, наверное, песчинок на этом пляже. Он убивал взрослых, без тени стыда и мук совести сжигал стариков и детей. Плевать, плевать он хотел на них, грязных оборванных русских детей, они плодятся тысячами, они не нужны никому, будущее не за ними! У него есть долг перед Родиной, Великой Германией, который нужно исполнять. А дети… К детям у Мюллера отдельная ненависть. И на то есть свои причины.

А у него, чистокровного арийца Фридриха Мюллера и такой же породистой жены Марты не может быть своих детей. Не может и всё тут! Сколько врачей они обходили до войны, сколько разочарований испытали, лечились, но вердикт врачей везде был один — бесплодие. У него, Мюллера, умного, сильного и красивого мужчины, у которого всё работает как надо, и оказывается нет достаточного количества каких-то маленьких длиннохвостых тварей для того, чтобы зачать обычного ребёнка. Каких тысячи завязываются у сотен женщин и они не знают как от них избавиться. Такое существо никогда не появиться в Марте потому, что он, Мюллер не может! Ему нужна или операция или искусственное оплодотворение его жены. В тонкости Мюллер не вдавался, потому что денег на оплату труда врачей у него просто не было.

Тогда Мюллер стал подолгу пропадать на службе, Марта не корила его, она всё понимала. А когда началась война, Фридрих даже обрадовался, потому что у страны и у него лично появились другие проблемы и заботы. А ещё возникла надежда на то, что когда Германия победит Мюллер найдёт возможность оплатить эту операцию. Нужно только стараться хорошо воевать. И тогда будет всё — и домик на берегу Чёрного моря и маленький сынишка, похожий на него и на Марту.

У тысяч славян есть дети. Это плохие, ужасные дети. Они совсем не похожи ни на Фридриха Мюллера, ни на его жену Марту. Потому что эти дети не их плоть. Они не арийцы. И значит, они не имеют права на жизнь. Как не имеет пока ещё права на жизнь и маленький полу-сынишка Мюллера, среди тысячи себе подобных спешащий навстречу яйцеклетке Марты, чтобы слившись с ней навсегда образовать единое начало — их сына. Но он малоподвижный, как говорят врачи, медленный, как та медуза из грёз майора Мюллера, неторопливый и слабый его полу-сынишка. Он не может оплодотворить яйцеклетку. Чёрт! А славяне могут! У них по семь детей! Мюллер видел это сам! И он стрелял этих детей, несмотря на слёзы и мольбу матерей, несмотря на крики и плач самих малышей. Уничтожал, как будто мстил. Убивал, как будто жестокостью мог помочь своему сыну родиться. Германское командование Мюллера оценило за безжалостность карательных операций. И всё бы было нормально и дальше, если б не поражение фашисткой армии в войне. Это была точка. Финал. Замок. Русские вокруг. Ловушка. И перспектива — смерть или плен. А потом, через много лет вернуться к Марте старым и больным, и жить, зная, что самого главного у них не будет уже никогда!!!

Но бог или дьявол, не понятно кто, да и, впрочем, не важно. Он не забыл Мюллера. Подкинул ему под конец игры козырный туз — старое золотишко трусливого, бежавшего из замка, барона. «На забери! — как будто сказал он, — теперь всё в твоих руках. И действуй сам!» Мюллер уйдёт ночью. Он всё, всё до мелочей уже продумал. Главное, чтобы не вмешался случай. Пустяковый случай, который иногда ломает самые грандиозные и устойчивые планы. Но Мюллер намного хитрее, чем думают о нём русские. Он решился на предательство — маленькое предательство, которое спасёт его в этой мясорубке. Мюллер уже передал генералу кое-какие секретные сведения о расположении немецких войск на фронте и намекнул, что знает ещё кое-что очень важное и полезное для советских войск.

— Я думаю, — сказал утром после разговора с Мюллером русский генерал, — что суд военного трибунала, учитывая вашу посильную помощь нам, может заменить вам меру наказания на более мягкую.

Потом он ухмыльнулся и добавил тихо:

— Вас повесят не за ноги, а за шею.

Мюллеру не перевели, что именно добавил генерал, но он всё понял и без перевода. Но спокойно пропустил глупую шутку генерала мимо своих ушей. Мюллеру было глубоко начхать на слова самодовольного русского высшего военного чина — он упорно рассчитывал улизнуть сегодняшней ночью.

Приближался вечер. Если данные, переданные Мюллером советскому генералу, подтвердятся, в чём Фридрих нисколько не сомневался, то его снова вызовут на допрос. В первый раз утром в штаб его вёл молодой солдат. Правда со связанными за спиной руками и неусыпными тыканиями стволом автомата в спину. Но теперь, когда Мюллер рассказал им так много полезного, возможно, советское командование решит оказать немного доверия немецкому майору. И тогда нужно будет действовать по ситуации.

Мюллер облокотился спиной на холодную стену и стал ждать. Ещё днём он нашёл торчащую в стене подходящую острую железку, которую вытащив, припрятал за голенище сапога на всякий случай. Солдаты сидели у стен небольшими группами, в основном возле раненных и тихо переговаривались. Рядовой с оторванной взрывом ногой загнанно хрипел, выкрикивая нечленораздельные слова и ругаясь. Он дёргался словно в конвульсиях и бил себя в грудь. Никто не обращал на него внимания. Мюллер, чтобы отвлечься, стал думать о сокровищах.

Сколько там? На два, на три миллиона? Пробраться в замок не трудно. После взрывов и пожара он наверняка стал никому не нужен и не интересен. Кто будет сторожить угли и обломки стен? А перепрятал сокровища Мюллер очень и очень остроумно. На виду у всех своих солдат, прямо посреди двора в замке.

А случилось всё так. Когда майор Мюллер ломал голову над тем, куда же перепрятать сокровища так, чтобы ему их можно было бы легко забрать, и в то же самое время, чтобы никто другой просто не мог догадаться — где лежат драгоценные железки. Так вот, в минуту размышлений в комнату к майору забежал пёс. Жила эта собака в замке, вероятно, очень давно, питаясь чем придётся. Старый облезлый беспородный пёс. Солдаты его любили за то, что он помогал им нести нелёгкую патрульно-постовую службу. Увидит пёс с крепостной стены, что кто-то близко подошёл сразу лай поднимает. Или бывает всю ночь по двору носиться, сторожит. Видит, что свой идёт, подойдёт, обнюхает и ляжет спокойно у ворот. Быстро со всеми солдатами познакомился, а поначалу всё время кидался с лаем. Даже пристрелить его хотели солдаты, но потом поняли, что пёс сторожевой в замке в самый раз будет. Так вот он и остался в осаде вместе с немцами.

Забежал на свою беду к Мюллеру, который в это время как раз думал о том, где спрятать сокровища и, увидев собаку, сразу же нашёл выход для себя. Схватил со стола пистолет, да и, не раздумывая долго, застрелил пса. Вбежавшую охрану выгнал, ничего объяснять не стал, да те и не спрашивали. Видели, что командир последнее время сильно не в духе, а тут ещё пёс под ногами вертится. А Мюллер спокойно пса выпотрошил, кишки выбросил, а на их место золото засунул. И ниткой суровой брюхо зашил. А вечером в сумерках сам лично собаку и закопал, словно раскаялся. Прямо посреди двора. Неглубоко, можно даже руками разрыть, если нужно. Координаты места, где лежит собака, Мюллер запомнил с точностью до шага. Хорошее место выбрал. От строений всяких далеко, даже если рухнут стены — могилку не засыплет. Только бы до самого замка ему этой ночью добраться. И тогда всё будет, как он мечтал — и солнце, и море, и белый домик на зелёном берегу. Конечно теперь уже не в Болгарии, а где-нибудь в жаркой Мексике или безоблачной Бразилии. Мюллер хотел было ещё погрезить о беззаботной богатой жизни на тропическом берегу океана, но в это время скрипнули ворота. Сначала в них заглянуло дуло автомата, а потом уже показалась голова советского сержанта.

— Майор Мюллер, — громко крикнула голова, — ком цу мир!

Мюллер не торопясь встал, отряхнул штаны и пошёл к выходу. Солдаты смотрели на него безразлично, без интереса. В плену он перестал быть для них командиром. Сейчас их судьбы решал совсем не Мюллер и поэтому солдатам было совершенно всё равно, куда уходит сейчас их командир.

— Шнель, шнель! — закричал сержант и скрылся в проёме ворот.

У самых дверей Мюллер тормознул, вытащил из голенища припрятанную там острую железку и выкинул её в угол свинарника. Железка звякнула о каменную стену и утонула в нечистотах на полу. Мюллер вышел на улицу. Уже потемнело, было прохладно и свежо, пахло зелёными листьями шелестевших на ветру деревьев. Мюллера ждал у ворот всё тот же молодой солдат, водивший его накануне в штаб. Он стоял поодаль, а когда Мюллер вышел, к нему сразу же подошёл солдат из охраны и обыскал с головы до ног. Заставил даже снять сапоги. Мюллер тихо порадовался, что перед самым выходом из свинарника он выкинул эту ржавую железку.

Хмурый караульный, после обыска, быстро связал ему руки за спиной, но не туго, как утром, а формально. Так что Мюллер при хорошем желании мог бы свободно освободить из верёвки запястья. До штаба идти минут десять, солдат-охранник плетётся сзади и не тыкает в спину стволом. Значит, спокоен и уверен. Идут они не спеша. Вокруг пусто, но ещё не время что-либо предпринимать, Мюллер это знает.

Возле небольшого парка, посреди руин двух домов кучей навален строительный хлам. Об него и запнулся Мюллер, вскрикнул от неожиданности, попытался устоять, но не удержался на ногах и прямо лицом упал в груду разбитых кирпичей. Очень натурально упал. Так, что никаких сомнений в том, что он сломал себе хребет и быть не могло. Испуганный охранник сразу же кинулся поднимать с земли пленного. Подбежав, схватил его за предплечье. Но Мюллер уже освободил из пут руки и, рывком опрокинув солдата на землю, с силой ударил несколько раз кулаком в лицо, а потом ещё раз сложенными в «лопатку» пальцами прямо в кадык. Солдат попытался закричать, судорожно ища пальцами руки спусковой крючок винтовки, но Мюллер выхватил у него оружие и со всего размаху ударил тяжёлым прикладом солдату прямо в лицо. Тот сразу же затих. Мюллер за шиворот потащил солдата за дом. Недалеко показались две тени.

— Эй, кто там балует? — послышался голос.

Мюллер затаился, прижавшись к стене. Его потные ладони сжимали ствол винтовки, готовой в любую минуту разразиться выстрелами. Но стрелять было нельзя, так он себя быстро выдаст.

— Эй, — закричал тот же голос, — выходи, а то шмальну из автомата, мало не покажется! Хенде хох! — добавил он, подумав.

Мюллер не шевелился.

— Пошли, Саня, — послышался голос второго, более высокий и молодой, — вечно ищешь себе на жопу приключений. Мало ли кто там шастает, может собака или кот. А ты из автомата палить собрался, чтобы нам потом летёха наш пистон вставил за то, что среди ночи пальбу устроили. Пойдём лучше в роту.

Тот первый ничего не ответил, шагнул по направлению к спрятавшемуся Мюллеру. Немецкий майор без труда поймал на прицел ссутулившуюся фигуру идущего к нему солдата. Солдат, подойдя ближе, остановился, вгляделся в темноту и произнёс:

— Видел я, что там люди. И вроде дрались.

— Люди и люди, — раздражённо сказал второй, — а тебе-то что за дело? Идёшь себе и иди. А то подохнешь по-глупому! Войны-то осталось всего ничего! Домой что ли не хочешь? Я ухожу!

— Ладно, погоди, я тоже, — поспешно согласился первый и они отправились восвояси.

Когда шаги солдат затихли вдали, Мюллер верёвкой, которой он был связан, придушил солдата для уверенности, быстро переоделся в его форму, забрал автомат и прямиком через парк поспешил к замку. Времени у него совсем мало. Скоро русские хватятся его и охранника, начнут искать, поднимут по тревоге пару рот и тогда Мюллер рискует не успеть выскочить из капкана, пока его железные челюсти не сомкнулись.

Немецкий майор бежал бегом, задыхаясь и потея. Спешил к своим сокровищам, к домику на берегу моря, к солнцу, к Марте. Как потом он будет выбираться из охваченной войной страны, Мюллер не думал. Главное, сейчас завладеть золотом, а с ним Мюллеру сам чёрт не страшен.

Вот он показался зловещий силуэт средневекового замка, сильно подпорченный бомбёжкой и артобстрелом. Мюллер, крадучись, пробрался через открытые ворота, прислушался. Похоже, никого. Ни звука, ни шороха, ни писка. Мюллер поднял с земли камушек и бросил во двор, сам вжавшись в стену. Камень упал с глухим стуком, но никого не потревожил, никто не откликнулся.

Успокоенный Мюллер, пренебрегая всеми предосторожностями, кинулся к месту, где была зарыта собака. Темно, хоть глаз выколи, придётся искать на ощупь — земля-то свежая должна быть, мягкая. Искал Мюллер недолго, помогло профессиональное чутьё боевого офицера. Бросил винтовку рядом и руками стал разрывать могилу. Чёрт, он совсем не подумал — куда же будет складывать золото? Придётся снимать рубаху и делать из неё мешок для драгоценностей. Но это потом, главное сейчас добраться до них.

— Так, так, так, — раздался насмешливый голос за спиной по-немецки и сразу же резанул по глазам свет фонарика.

Мюллер был настолько обескуражен, что даже не сообразил сразу протянуть руку за автоматом.

— Да это же майор Мюллер, — произнёс тот же голос и Мюллер узнал его.

Это говорил человек, который нагло пробрался к нему в замок и взорвал склады и водокачку, советский капитан Тихомиров.

— Что вы там ищете? — спросил Тихомиров Мюллера.

Мюллер промолчал, подумал. Вспомнил, что у него есть оружие, пошарил вокруг руками и не нашёл. Он, разыскивая свой клад, отполз слишком далеко от автомата. И что теперь? Точка, финиш? Ну, нет, игра не окончена.

— Я не советую вам делать лишних движений, майор, — сказал по-немецки Тихомиров, — вы на прицеле. Я повторяю свой вопрос — что вы здесь ищете?

Мюллер судорожно искал в мозгу выход из опасной ситуации. Тихомиров молчал, освещая фонариком полураскопанный труп собаки и сидящего рядом Мюллера.

— Вы один, капитан? — наконец произнёс немец.

— А какое это имеет значение? — спросил Тихомиров.

— Я хочу открыть вам маленькую тайну, — сказал Мюллер.

— Говорите, — согласился Тихомиров, — я один.

— Я сижу на деньгах, — дрожащим голосом произнёс Мюллер, — тут много, очень много денег. Они спрятаны в брюхе убитой и закопанной здесь собаки. Золото и драгоценные камни. Вы заберёте половину или три четверти. Сколько захотите. Но дайте мне возможность уйти отсюда живым.

— Я заберу всё, — твёрдо сказал Тихомиров, — но взамен подарю вам жизнь и, думаю, вы должны быть рады. Уходите туда, откуда пришли и не вы меня, ни я вас не видел.

«Он один, — пронеслось в голове у Мюллера, — у меня есть шанс переиграть эту игру. Ведь мне не нужна свобода. Мне нужны только деньги». Тихомиров подошёл уже совсем близко и светил, покачивая фонариком, почти в упор. Мюллер резво зачерпнул с земли горсть песка и метнул его выше светлого пятна, туда, где должны были находиться глаза Тихомирова и сразу же перекатившись на спине схватил с земли автомат.

Где-то сбоку сверкнула вспышка и безразличные злые пули разорвали Мюллеру бок, прежде чем он услышал автоматную очередь. Немецкий майор упал на землю, откинутый силой выстрелов, выронил автомат. Вторая очередь прошила лежащее на земле уже недвижимое тело.

— Ой, товарищ капитан, я его, кажись, убил, — раздался недалеко удивлённый голос по-русски, — Вы говорили, говорили с ним по-ихнему, а потом он к автомату кинулся, я и выстрелил...

— Да, хрен-то с ним, Сергеев, убил и убил, — отозвался капитан Тихомиров, — он, сука, мне полные глаза песку накидал. Не вижу ничего.

— Помочь чем-нибудь? — спросил рядовой Сергеев, разведчик роты Тихомирова.

— Да чем ты мне поможешь? — ответил капитан, — сам сейчас протру.

— Чего он говорил то? — спросил Сергеев.

— Да, ничего важного, — произнёс Тихомиров, — тоже за кладом пришёл, а не знает где он.

— Врал он, товарищ капитан, — горячо воскликнул Сергеев, — сразу же кинулся к этому месту. Знал он! Давайте раскопаем, посмотрим!

— Копай, — согласился капитан.

Сергеев кинулся к тому месту, где ещё недавно копался Мюллер и сапёрной лопаткой стал разрывать землю.

— Фу, — сказал он через некоторое время, — тут собака мёртвая зарыта. И воняет.

— Вот видишь, — ответил Тихомиров, поднимая с земли обронённый Мюллером автомат, — нет никакого клада.

В это время Сергеев ударом своей сапёрной лопатки в отчаянии разрубил мёртвому псу живот и там внутри заблестели переливаясь под светом фонарика драгоценные камни.

— Есть! Есть! — радостно закричал солдат Сергеев и с довольной улыбкой, встав, повернулся лицом к капитану, довольный своей сообразительностью, — они внутри, в собаке!

Сергеев очень удивился, увидев нацеленный себе в грудь автомат. Тихомиров ничего не стал говорить, а просто в солдата выстрелил короткой очередью. Сергеев взмахнул руками, вскрикнул и упал спиной на холодную, усыпанную обломками камней, землю. В его глазах застыло недоумение. Тихомиров подошёл к собаке, вытащил наружу содержимое её брюха и переложил в свой вещмешок, а собаку аккуратно закопал и утоптал землю.

Через десять минут в ворота замка на полном ходу влетел грузовик с пехотой и солдаты, выскочив из машины, открыли беспорядочную стрельбу во все стороны, включая небо. Капитан Тихомиров в это время спрятался за каменной стеной и тихо пережидал. Он хотел бы поведать Мюллеру, как именно он, капитан Тихомиров вычислил, что именно командир «Мёртвой Головы» знает, где спрятаны сокровища. Но Мюллер мёртв и поведать эту историю больше некому. Придётся рассказать самому себе ещё раз.

А дело было так. Местные немецкие коммунисты, узнав о преждевременной кончине товарища Штадлера, были очень огорчены таким оборотом дела. Всё утро после того, как фашисты сдались в плен, местные немецкие товарищи ползали по обломкам замка, что-то копали, разбирали руины, рыскали по уцелевшим комнатам. Советскому командованию они доложили, что ищут какие-то очень важные документы. И им поверили практически все, кроме капитана Тихомирова. В городке побалтывали о таинственных сокровищах, якобы спрятанных старым бароном в замке. Это был первый повод насторожиться. Потом Штадлер в бреду болтал о каком-то золоте, которое никто не получит. Это два.

К вечеру капитан Тихомиров прижал в углу с автоматом главу местных коммунистов и тот добросердечно признался ему, что ищут они сокровища старого барона. Но тайник, место которого указал главе коммунистов сам барон, оказался пуст. Значит, кто-то его обнаружил и обчистил. Место беглого барона в замке сразу же заняли фашисты дивизии «Мёртвая Голова».

Был конечно шанс, что кто-либо из прислуги сразу же, убегая, захватил и сокровища, но шанс был невелик — барон последним покидал замок. Значит, кто-то из солдат побывавших в засаде перепрятал сокровища и придёт за ними не позднее сегодняшней ночи. Иначе завтра немцы перероют все руины, но спрятанное золото найдут. И капитан решил покараулить до утра в засаде в замке, чтобы поймать того, кто придёт за сокровищами. Немцы тоже хотели оставить свой пост, но Тихомиров выгнал их, пригрозив расстрелом.

Взял с собой капитан лишь одного человека — молодого солдата Сергеева. Шанс дождаться кого-либо и заполучить золото был очень невелик, но им нужно было воспользоваться. И капитан засел в замке. Удача, как всегда происходило у Тихомирова, не заставила себя долго ждать. На крючок попался сам майор Мюллер. Глупый, он хотел торговаться за свою никчемную жизнь. И ещё кидался песком. За что и погиб. А Сергеева жалко немного. Хотел как лучше, да перестарался.

Стрельба в замке прекратилась и Тихомиров крикнул:

— Эй, прекратите стрелять! В живых только я — капитан советской армии Тихомиров!

— Выходи! — ответили ему.

Тихомиров вышел из засады и увидел своего знакомого пехотного старлея Соловьёва. Тот стоял посреди ощетинившегося автоматами взвода пехотинцев.

— Живой? — спросил Соловьёв.

— Как видишь, — усмехнулся Тихомиров, — ни царапины.

— Вижу, ты беглого немецкого майора пристрелил? — спросил Соловьёв, указав стволом автомата на труп Мюллера, — Мы как раз его искали по округе. Убежал, когда его вели на допрос.

— Парня он моего убил, сука, — с печалью в голосе произнёс Тихомиров, — не уберёг я Сергеева.

— У меня тоже этот фриц рядового покалечил, который его вёл на допрос, — согласился Соловьёв, — Да что поделаешь это война, товарищ капитан.

Пехотинцы Соловьёва погрузили в грузовик два трупа — Мюллера и Сергеева и выехали из замка. Тихомиров не поехал с ними. Он пошёл пешком по тёмной дороге, вполголоса напевая то одну, то другую песню. Уходил всё дальше и дальше от замка непонятно куда, пока его крепко сбитый силуэт не растворился в беспроглядном и холодном мраке ночи.

Глава двадцать первая. ЗАВИСТЬ.

Пилип Каптур медленно бродил вокруг раскаленного от летней жары железнодорожного вокзала. Солнце, пылая багровым огнём, из-за сиреневых туч, освещало только верхушки уцелевших от войны тополей. Гудели, стучали по рельсам паровозы. Толкались мешками приезжие, курили, смеялись у эшелонов солдаты. Настроение у Каптура было хуже некуда. Орша — большой город, надеялся он сбыть здесь пару часов, которые у убитых им пленных немцев забирал.

Целый день с раннего утра на рынке толкался-торговался, да не продал ничего. Не дают за часы хорошей цены. А у Каптура всё просчитано, меньше денег брать нельзя, иначе на корову не хватит. Вот и мучайся теперь, ведь корову-то уже сторговал. Жена-то его продала на рынке всё, что привезла. Куртки, перешитые из немецких кителей, штаны форменные немецкие, сапоги одни. А он с часами так и простоял весь день. Завтра придётся опять приходить на рынок, иначе коровы не видать. С такими грустными мыслями и бродил Пилип вокруг вокзала, на котором они с женой расположились на ночь в зале ожидания.

По платформе навстречу Каптуру прошли пьяные военные. Наверное, из эшелона, который шёл на восток из Германии. Солдаты все в орденах, медалях, тоже мне — Герои-Победители, фу ты, ну ты! А Каптур ходит такой скромный, хотя немцев побил не меньше каждого из этих вояк, а то и больше! И стал Каптур на них злиться.

Сидят в вагонах, поют, тушёнку разогревают на костре, а Каптур хлеб и сало всё своё съел. Думали ведь с Пилипихой, что на день поедут, а вот не повезло как! И беззаботные эти солдаты, как будто не с японцами едут воевать, а так, на гулянку. И бабы местные вокруг них так и вьются. Мужиков-то побило, нет мужиков, а тут целый поезд. А Каптура бабы не видят. Нет для них Каптура! Хоть и китель военный офицерский на нём, но без медалей, без погон. Вон Пилипиха в окне сидит на мешках в зале ожидания, век бы её не видал!

А офицеры из эшелона, небось, в ресторане пьют. Может быть, им часы предложить? Да куда там, они ведь из Берлина вагонами отправляли шмотки. У солдат и то по огромному чемодану с барахлом. Что уж про офицеров говорить!

Вспомнил Каптур, как пришёл с войны в соседнее село земляк. Платьев привёз чемодан, разных, с кружевами и без кружев. Легкие, мягкие, красивые. Жену одел, дочь, сестру. Пришли они на вечеринку в этих платьях — все обомлели. Так и млела деревня месяц, пока не оказалось, что не платья это вовсе, а ночные рубашки, бельё. Спали в них немки, а наши девки на вечеринку пошли. Вот смеху было. Да и откуда знать — отродясь никто в деревне белья этакого в глаза не видел.

Подошёл Каптур к окнам ресторана. Рама открыта, душно — лето. Музыка играет, пахнет водкой и едой. Каптур даже слюну сглотнул. У самого окна три офицера, все в орденах, медалях. Один спиной сидит, громко что-то рассказывает, и голос у него знакомый, похожий на чей-то. Не помнит только Каптур, на чей. Постоял он и пошёл дальше вокруг вокзала гулять.

Вокзал уже старенький, наполовину разрушенный. От бомбёжки пострадал. Правая сторона здания вся с землёй сровнена, а левая — ничего, стоит, кое-как ещё держится, дырки в стенах досками заколотили, кое-где подпорки из брёвен, подмазали, подкрасили — послужит ещё год, пока немцы новое здание не закончат. Строят они его рядом, почти впритык к левой разрушенной стороне. Огромное будет здание. Каптур пока обходил строительство, так даже устал, просел на брёвна у забора, где ещё доски штабелями сложены и подумал, что таких бы досок ему на сарай как раз бы хватило. Даже осталось бы ещё чуток для мелких нужд. Жаль, их нельзя в кармане унести.

Немцы работают на кладке. Смотри-ка ты — солнце уже садится, а они всё впахивают до темноты. Домой, видать, торопятся. Говорят, обещали им наши, что, когда они вокзал закончат строить, всех их отпустят домой к семьям. А дали бы Каптуру власть, он бы их сразу после строительства и расстрелял. Ещё возить их, сволочей, до дому. Ух, гады, лепечут ещё по-своему: «Арбайтен, арбайтен!»

— Шнель, шнель, — крикнул им Каптур слово из своего небогатого немецкого словарного запаса, хотел ещё прибавить «Хенде хох», но подумал, что это, пожалуй, тут будет не к месту.

Немцы посмотрели на Каптура весело и рассмеялись, один помахал рукой. Каптур встал с брёвен и, погрозив строителям кулаком, отправился восвояси. Он подошёл к разбитому окну зала ожидания и заглянул внутрь. Пилипиха всё сидит на мешках, треплется с какой-то бабой. Зараза жадная!

«Пойду, — подумал Каптур, — попробую часы офицерам предложить. Если продам, выпью, и пусть она потом хоть лопнет от злости, скряга старая!» И направился Каптур опять к ресторану. Как раз один из офицеров, тот, что спиной сидел, курил у раскрытого окна. Были у Каптура часы позолоченные, красивые с камешками и с картинкой внутри на крышке. Рисунок красивый — дом на горе каменный и карета к нему едет. Эти часы и хотел он показать офицеру.

Пошёл Каптур медленно, как бы гуляя, и у самого окна повернулся, будто невзначай. И остолбенел! Перед ним в форме майора Советской Армии с полной грудью наград стоял не кто иной, как сосед Федька, Фёдор Данилович — начальник полиции, немецкий прихвостень! Едва дрогнуло лицо военного, когда глянул он на Каптура. Глянул и отвернулся.

— Федька, ты? — спросил Каптур дрогнувшим голосом.

— Что? — переспросил майор.

— Данилыч, Федька, это ж я, Пилип! — радостно воскликнул Каптур, но майор, пожав плечами, медленно закрыл раму окна.

— Едрит твою налево! — громко выразил всю глубину нахлынувших чувств Каптур и побежал в отделение милиции, где молоденький вокзальный лейтенант, уныло выслушав сбивающийся рассказ Каптура, лениво произнёс:

— Ты что, мужик, умом тронулся? Какой такой начальник полиции? В эшелоне боевые офицеры из Берлина!

— Матерью клянусь, — заорал Каптур, — Федька, сосед, начальник полиции района был при немцах, потом пропал, когда наши пришли. И вот он здесь на вокзале, весь в орденах! Жена моя тут — подтвердит, она его знает!

— Ну, смотри, — сказал лейтенант, — ежели ошибся, сам вместо него сядешь на нары!

Он поднял трубку и сообщил кому-то, что есть подозрение, будто в помещении вокзала находится бывший полицай такой-то, и он сейчас отлучится, чтобы проверить данные. Лейтенант положил трубку, медленно встал и, поправив кобуру, пошёл с Каптуром в ресторан.

Офицеры сидели там же, покуривая, попивая вино и громко разговаривая. Народу было много, дым трофейных сигарет смешивался со сладким запахом махорки и водочных паров. На сцене задорно наигрывал на немецком аккордеоне лысый, как яйцо музыкант.

Каптур с лейтенантом прошли через кухню за стойку буфета.

— Вон он, майором прикинулся, — шепнул на ухо лейтенанту Каптур. — Мне его не узнать. Да я его в аду узнаю!

— Ну, смотри! — процедил сквозь зубы лейтенант и, одёрнув кобуру, пошёл к столу.

— Прошу предъявить документы! — громко сказал он, обращаясь к офицерам.

— В чём дело, лейтенант? — прохрипел пьяным голосом сидящий рядом с майором капитан.

— Обычная проверка, — ответил молодой милиционер неуверенно.

Капитан, пошатываясь, встал из-за стола и громко крикнул на лейтенанта:

— Пошёл вон!

В зале воцарилась мёртвая тишина. Перестали стучать ложки, аккордеонист смолк, взяв пару фальшивых нот. Лейтенант покраснел, как помидор, и с ненавистью посмотрел на выглядывающего из кухни Каптура.

— Спокойно, Коля! — вдруг произнёс предполагаемый начальник полиции, а ныне майор советских войск. — Документы у нас в порядке, а лейтенант просто выполняет свой долг. Не надо горячиться.

С этими словами он, звеня медалями, достал из кителя удостоверение личности и протянул лейтенанту. Капитан Коля, успокоившись, тоже достал документы, и третий офицер протянул свои для проверки. Дрожащими руками лейтенант пролистал удостоверения и, козырнув, отдал офицерам.

— Прошу прощения! — промямлил он, покрываясь пятнами. — Разрешите идти?

— Нет, — ответил пьяный капитан Коля, — выпей с нами за Победу!

— Извините, товарищ капитан, — пробормотал, краснея, как школьник, лейтенант, — я на дежурстве…

— Ну, ладно, иди, — крикнул на весь зал капитан и фамильярно хлопнул лейтенанта ладонью по ягодицам. Опять заиграла музыка, зашумел, зазвенел ложками ресторан.

Лейтенант, как вихрь, ворвался на кухню, где скрывался Каптур, и, схватив его за шиворот, потащил к выходу.

— Это он, — упираясь, вопил Каптур, — его нужно было арестовать!

— Да пошёл ты на х...! — зло закричал лейтенант и столкнул Каптура вниз с лестницы. — Лучше не попадайся мне, придурок недоношенный!

Каптур, прокатившись по ступенькам, упал, поднялся с пола и побежал в зал к жене, которая засыпала, сидя на мешках.

— Федька — начальник полиции здесь! — закричал он ей в ухо. — Живой и здоровый! Весь в орденах! Я его узнал, милиционера привёл, а его не задержали! Иди его опознай!

Жена размахнулась и ударила Каптура по лбу. Тот сразу осёкся и замолчал. Пилипиха схватила мужа за лацкан и усадила рядом. Пол-зала смотрело на них, остальные спали.

— Ты что забыл, как Федька тебя, дурака, освободил из комендатуры, когда поймали тебя немцы в лесу с винтовкой, — тихо произнесла Пилипиха. — А соль, когда склады горели, кто нам разрешил брать? Забыл? Кто привёз эту соль прямо в хату нам, забыл?

Каптур притих. И чего это он, правда, побежал в милицию, ведь Федьке он жизнью обязан? Не стал, конечно, с ним давеча Фёдор Данилыч говорить, так ведь оттого, что народу много было в ресторане. А потом, может быть, и поговорил бы где-нибудь на улице. Хорошо всё-таки, что всё так кончилось, что не арестовали Федьку, ведь он худа никому не сделал. Немцы спалили рядом два села, а их деревню не тронули — Федька не дал. А что партизан вешал, так поделом им — они у Каптура однажды гармонь отняли! Пришли пьяные, вывели на огород, давай, мол, гармонь, а не то застрелим. Отдал он гармонь, смалодушничал. Эх, жалко гармонь, теперь такую не купишь. Думал всё это Каптур и уснул.

Проснулся оттого, что кто-то толкал его в бок. Тот самый лейтенант, который давеча скинул его с лестницы, с трясущейся губой будил Каптура. Пилипиха сидела рядом, отвернувшись.

— Пройдёмте, товарищ, на опознание, — твердил он, — сейчас приедет начальство.

Каптур нехотя встал и побрёл за лейтенантом, который рассказывал своему напарнику:

— Только я вернулся — звонок! Задержать, мол, подозреваемого офицера до прибытия уполномоченного! Я же доложил им, что на вокзале полицай переодетый. Сейчас оформим протокол, и всё!

Каптур вошёл в привокзальное отделение милиции, следом за лейтенантом. У входа кричал и матерился на всю улицу пьяный капитан Советской Армии, тот самый Коля, из ресторана, вокруг стояла толпа, подтягивались со всех сторон солдаты. Каптур прошёл в комнату, куда ему указали, и увидел, что у стола на табуретке сидит Федька-майор, спокойно улыбаясь и постукивая пальцами.

— Садитесь, товарищ, — засуетился лейтенант, обращаясь к Каптуру. — Садитесь и пишите, как вы опознали бывшего начальника полиции.

Каптур глянул на Федьку, и тот ответил ему таким холодным взглядом, что мурашки побежали по спине.

— Я обознался. Это не он. Теперь вижу — не он, — отведя глаза, промычал Каптур.

— Как? — удивлённо воскликнул лейтенант. — Прекрати дурака валять, ты же сам мне его показал!

— Я обознался, — опять промычал Каптур, — это не он.

Возникла неловкая пауза. Где-то на вокзале закричал-заплакал младенец.

— Надеюсь, мне уже можно идти? — улыбнулся майор. — Или ещё что-то?

Лейтенант вытер вспотевший лоб:

— Я должен допросить жену этого мужчины, для верности, — заикаясь, произнёс он.

— Хорошо, я подожду, пока ещё и супруга этого человека подтвердит, что я никогда не был начальником полиции! — горячась, произнёс майор.

— Врёшь, Фёдор Данилович! — произнёс голос из открытых дверей, и в комнату вошёл человек в штатском, при появлении которого лейтенант и два присутствующих милиционера подскочили, как на пружинах.

— Был начальником полиции, был, — сказал уполномоченный, медленно наведя на майора пистолет. — Сдай оружие!

Федька не верил своим глазам — перед ним стоял Иван Обухов.

Глава двадцать вторая. ВСТРЕЧА СТАРЫХ «ДРУЗЕЙ».

Раннее утро дышало туманом и прохладой. Широкая река медленно несла свои воды навстречу другой, ещё более мощной, чтобы потом, слившись, течь всё дальше и дальше на юг, пока огромное солёное море не поглотит, словно тоненький ручеёк, свободную реку. Птицы, проснувшись на деревьях, трещали весело и звонко на тысячу голосов, в небе трепетала, рассыпаясь на хрупкие ноты трель жаворонка.

«Лето, лето, лето», — словно пел птичий хор. Солнце едва показалось над чернеющим вдали лесом, горизонт вспыхнул розовыми зарницами, первые лучи коснулись мокрой от расы травы, и разнообразные жуки, пауки, муравьи спешно побежали по своим насекомьим делам — кто по длинным стебелькам травы, а кто по комочкам остывшей за ночь земли. Божья коровка упала откуда-то сверху на лист подорожника, замахала прочными красными в чёрную крапину надкрылышниками и аккуратно сложила под них тонкие, лёгкие и прозрачные свои крылья.

Мимо пробежали мальчишки, спеша на речку к утреннему клёву, волоча на худеньких плечах огромные, не по росту, удочки. Одинокая бабушка медленно проковыляла, таща на верёвке худую серую козу с прилипшим к шерсти репейником, и, привязав её к дереву, пошла домой, а коза равнодушно посмотрела на свежую сочную траву, грустно заблеяла и почесала рогами бок. Жизнь шла своим чередом.

А на берегу безмятежной реки среди тополей молча и одиноко притулилось страшное серое кирпичное двухэтажное здание, которое даже кристально честные граждане старались обходить стороной. В одном из окон горел электрический свет, несмотря на то, что робкие лучи восходящего солнца уже пробивались в комнату.

— Я искал тебя везде и очень долго, — с торжеством сказал Иван, сидя напротив Федьки в помещении для допросов, — я знал, что найду тебя и не останавливался.

Комната была темная, с низким потолком, лампочка горела тускло, а решётки на окнах едва пропускали солнечный свет. Под глазом у Фёдора светился свежий синий кровоподтёк. Офицерский китель с оборванными погонами и ссадинами от вырванных с «мясом» медалей представлял собой жалкое зрелище. Руки Федьки были связаны за спиной, но сидел он ровно, глядя Ивану прямо в глаза.

— Ты теперь, значит, майор Тихомиров, герой войны, — продолжил Обухов, вертя в руках изъятое у Федьки удостоверение. — А я ведь знал, что ты в драку кинешься, когда меня увидишь. Потому что мои свидетельства против тебя золотого стоят.

— Терпение лопнуло, — спокойно ответил Фёдор, — когда боевого офицера, прошедшего несколько фронтов называют немецким полицаем… срывают ордена и медали, кровью и потом заслуженные… даже моему дьявольскому терпению приходит конец. Но ничего, за меня вся дивизия поднимется, все солдаты, с которыми воевал.

— Твоя дивизия вчера в спешном порядке убыла дальше на восток добивать япошек, — ответил Иван. — Так что теперь есть только ты, Фёдор Дашко и я Иван Обухов. Заступиться за тебя некому. Да и незачем. Ответишь за все свои мерзкие делишки.

— Я Вас в первый раз вижу, гражданин начальник, — сказал майор Тихомиров, — вы обознались...

— Всё хватит! — стукнул по столу ладонью Иван.

— Нет, не хватит! — ответил его оппонент, — Мне Родина семь медалей вручила и два ордена! Когда я с документами в полк на передовую прибыл, у меня даже значка ГТО не было! Я все эти награды храбростью своей заработал! Я ротой командовал!

— Ты изменник Родины, предатель и хитрая гнида! — рассерженно вскрикнул Обухов.

Он недаром упомянул «хитрую гниду», ведь Федька уничтожил все свои фотографии, ни в доме его жены, ни в захваченной комендатуре ничего не нашли, ни одного изображения, опознать бывшего начальника полиции было не по чему. Документы офицера Тихомирова были в порядке, за него ручался перед высшим командованием сам боевой генерал Святченко, а подлые Каптуры, которые и заварили эту кашу, наотрез теперь отказывались от признаний того, что боевой офицер Тихомиров это и есть начальник полиции Фёдор Дашко. Так что под жопой у Обухова горело сейчас так, что он сидеть не мог. Он-то не обознался, слишком уж хорошо он знал этого человека, его взгляд, голос, походку, но как доказать начальству, что он не ошибается?

— Да, предателей я и сам не люблю, — сказал вдруг Фёдор, откинувшись на стуле. — Рассказывал мне один офицер под Прагой на привале, как некий солдатик служил в партизанском отряде… не помню в каком. Потом в плен попал к полицаям, там влюбился в медсестричку и командира своего сдал. Командира отряда поймали, а отряд разгромили. И всё из-за ссаной юбки — и товарищей в расход, и командира.

Иван остолбенел. Он даже не знал, что ответить.

— Но главное, — усмехнувшись, продолжил Фёдор, — что медсестричка-то эта оказалась подосланной. Наговорила-наболтала, красотой сразила, парень и растаял, отряд сдал, командира сдал. Погоди, вот на языке вертится имя его и фамилия, предателя этого, но вспомнить не могу. А я вспомню, если надо будет вспомню.

Иван, сжал зубы так, что желваки надулись.

— Тебе никто не поверит, холуй фашистский, — сквозь зуба процедил он.

— О чём это Вы, товарищ следователь? — как бы недоуменно спросил Фёдор.

Иван понял, что зря он это ляпнул. И хотя никто лишний не слушал их разговор, а караульному в коридоре вообще не было дела, но в психологической дуэли с Фёдькой только что он потерял ферзя.

А может быть, именно этого и боялся Иван, именно за этим и искал Федьку. Не только за то, чтобы отомстить ему — самому главному врагу своей жизни, а ну как его кто другой поймает, начнут пытать-расспрашивать и выплывет на белый свет, что ретивый сотрудник НКВД Иван Обухов, оказывается командира своего предал, отряд погубил партизанский. Лучшим выходом было бы пристрелить Федьку прямо здесь, в камере допросов, но ведь это только для него, Ивана Обухова, сидящий перед ним на стуле избитый человек — начальник полиции Фёдор Дашко, а по документам и свидетельствам целой дивизии это майор Тихомиров — герой-орденоносец.

Лучшим выходом из ситуации было бы повозить подозреваемого по деревням, где он бесчинствовал, чтобы ещё с десяток человек опознали в герое Тихомирове начальника полиции Дашко. Но на это нужно время, а начальство уже и так недовольно Обуховым, требует доказательств, а их нет.

Иван подошёл к двери, приоткрыл её, взглянул на дремлющего вдалеке коридора часового и подумал, что хорошо, что его никто кроме Федьки не услышит.

— Я свою вину искупил, — тихо сказал он. — Сначала выбрался от немцев с помощью твоего наградного Вальтера и удостоверения полицая, которое мне Света выдала, а потом в Орше с подпольщиками связался. Были там у меня знакомые ещё с отряда. Сказал я им, что один уцелел из отряда Железнова. Не поверили они мне, били нещадно, голодом морили, пытали. Как, мол, уцелел один? Я ответил, что у бабы был, когда заваруха вся и произошла. Чтобы в их глазах оправдаться пришлось и мне лютовать. Резал и вешал самолично и немцев, и полицаев. Боньку твоего своей рукой задушил, когда поймали. Скулил и плакал, как щенок. Немцев и таких, как ты, подонков, не щадил, сам операции придумывал, проворачивал. Когда Советские войска в город вошли, в НКВД пошел, остатки фашистских банд и полицаев добивал. Тебя всё хотел поймать — знал, чувствовал, что жив, но не думал никак, что ты в Красной Армии воюешь, думал — либо сгинул, либо с немцами ушёл. Так что от своего предательства я отмылся.

— Так и я отмылся, — с презрением глядя на Ивана, произнёс Фёдор, — я до Берлина дошёл, у меня вся грудь в орденах… была… до твоего появления, а твои где ордена, покажи? Ты сам-то, дурилка картонная, не понимаешь что ли, что даже если меня по деревням опознают, я сам тебя первым за собой потяну, расскажу как ты из-за Светки, моей секретарши рассказал куда Железнов по ночам шастает. Предал целый партизанский отряд. И мне поверят, потому что как иначе откуда боец партизанского отряда так хорошо знает и запомнил начальника полиции Сенненского района, ведь начальник полиции в отряд в гости не ходил, а ты один уцелел, стало быть легенда твоя посыпется. Узнают все, что не у бабы ты был, а у меня в гостях в комендатуре. И ещё документы у меня кое-какие сохранились и я помню где они закопаны. Так что по сути ты-то получаешься двойной агент, шпион немецкий и грозит тебе вышка, как и мне.

Довольный собой Фёдор откинулся на стуле и сжал затёкшие от верёвок кулаки. Иван присел за стол, было видно, как его трясёт мелкой дрожью. Да он мечтал прикончить Федьку Дашко, но получилось, что сам попал в силки из которых трудно выпутаться. Иван выхватил из кобуры пистолет.

— Не мельтеши, Ваня, — спокойно отреагировал Фёдор, — я пока ещё майор Советской Армии Тихомиров, а не начальник немецкой полиции. Так что пристрелить ты сейчас собираешься героя-победителя. Ведь один ты меня якобы опознал. А где гарантия, что ты не обознался?

Федька отвернулся, а Иван вспомнил, что вчера, угрожая пистолетом, командир Федькиного полка требовал освободить своего боевого офицера. Весь эшелон гудел, бряцая оружием. Ручались за Федьку головой. Пришлось эшелон до срока на Восток отправить, чтобы головы их сберечь. А если застрелит он Федьку сейчас, то такие, как этот свидетель вчерашний Каптур, труп Фёдора могут и не опознать, и опять Ивану тюрьма.

Иван испугался. Когда он вышел в середине войны на подпольщиков Орши, сказавшись уцелевшим партизаном железновского отряда, ему долго не верили, думали — провокатор. Иван старался. Он делал всё, что ему поручали. Он дюжину раз чувствовал у виска дыхание смерти. Он стал лучшим. Он стал коммунистом. Он стал старшим лейтенантом НКВД. Иван крикнул караульного.

— Уведите его пока, — сказал он, — и чтобы следили за ним постоянно. В разговоры не вступать!

Фёдора увели. Ивана прошиб холодный пот. Поскольку дело приобрело нешуточный оборот и резонанс, то как сообщили Обухову ему в подмогу, завтра утром приедет опытный оперативник НКВД из Витебска.

Он вот этот опытный оперативник будет с пристрастием допрашивать подозреваемого, и вдруг Федька сломается и расскажет ему, как осенью сорок третьего старший лейтенант НКВД Иван Обухов, находясь в плену у «фрицев», выдал местоположение партизанского отряда комбрига Железнова.

Нет, Федька не сломается, он крепкий, как камень, но а ну как его опознают жители деревни, да та же жена Фёдора и тёща. Иван стукнул себя по лбу. Запамятовал. Какая жена и тёща? После войны голод был жуткий, а семья Федькина в деревне не голодала, поедут в район, то колечко продадут, то зуб золотой, на хлеб с маслом хватало. Вот и поползли слухи, что бывший начальник полиции жене своей клад оставил. А до клада много тогда охотников было, впрочем, как и в любое время. В общем, то ли местные, то ли полицаи, которые по лесам прятались, пришли ночью в дом к Федькиной жене и тёще. А нашли ли они клад или нет, доподлинно неизвестно, потому что убили обеих – и жену и тёщу. А малую Юльку, её тогда около года было – заперли в подполе. Хорошо соседи почуяли неладно, забили тревогу, стали искать соседей, а так бы замёрзла Юлька в подполе насмерть. Осталась сиротой, отдали в детдом. Да и отца своего откуда она помнить могла?

Потому с точность опознать Фёдора особо и некому. Родни нет, сослуживцы все на том свете.

Времени у Ивана оставалось немного — только до утра. И он придумал единственный для себя выход — дать возможность Федьке совершить побег, а потом пристрелить его, как бешеного пса. Да, он сам же подкинет Федьке возможность уйти. А там уже как получится. Даже если удастся Федьке спастись — всё лучше, чем завтра он расскажет о предательстве Ивана следователю. А не удастся, то и концу в воду.

Иван прошёлся по кабинету из угла в угол. Накинул на плечи шинель — печь потухла, холодало — и, выглянув в коридор, позвал дежурного. Сам сел за стол и сделал вид, будто что-то пишет.

Вбежал невысокий лысоватый дежурный в большой не по размеру форме и, козырнув, громко вскрикнул:

— Слушаю, товарищ старшлейтенант!

— Значит так, Никитин, — произнёс Иван, обращаясь к дежурному, — я сейчас пойду до дому, к вечеру появлюсь. За арестованным чтобы следили во все глаза. При попытке к бегству — стрелять на поражение. На ночь усильте наряд. Сколько вас тут обычно дежурит?

— Обычно двое, — ответил Никитин, — дежурный и охранник. Так у нас тут кого охранять-то – пьяниц и дебоширов? Да неужто он убежит из-за стальных дверей? И окно забито намертво, пальцами не оторвёшь!

— Слушай, что говорю, — рассердился Иван, — ещё двоих вызови на ночь и вооружи хорошо. Завтра утром из Витебска приедут, его переведут от вас. На провокации не поддаваться! Быть начеку! Понял?

— Так точно, товарищ старший лейтенант, — отчеканил Фёдоров.

Он был фронтовиком и приказам подчиняться умел.

— Ну, всё, пойду я тогда, — сказал Иван.

Обухов закрыл дверь своего кабинета на ключ, прошёл по коридору и вышел на улицу. Солнце светило ярко-ярко, пахло зёлёными листьями, травой и цветами. Иван решил прогуляться вдоль берега реки. Жил он недалеко, а пошёл к дому кругами, чтобы подумать.

Глава двадцать третья. ЛЕНИНГРАД.

Недели не прошло, как Иван Обухов вернулся из родного Ленинграда. Сразу же после войны, как только появилась возможность, Иван написал письмо маме и бабушке. Ответа не было. Написал ещё пять или шесть писем. Напрасно. Молчание и пустота. Тогда послал запрос в «соответствующую инстанцию». Отклик пришёл быстро, и был он совсем нерадостным. Говорилось в нём о том, что родных у Ивана больше нет.

Сколько раз перечитывал Иван холодный казённый документ и не мог поверить. Не мог и всё тут. Решил съездить сам. Летел самолётом из Минска в ленинградский аэропорт Шоссейное, ехал до Невского на попутках. Города не узнал. Стоят вокруг пустые стены, как декорации в театре, с чёрными глазницами окон. Отвернулся от окна, чтобы не видеть. Когда почти добрался до места, пошёл медленно по холодным камням набережной, подходя всё ближе и ближе к своему дому. Ленинград изменился, как человек — осунулся, похудел. Ни одного дерева ни осталось во всём городе — всё спилили на дрова. На окнах крест накрест полоски. Вот здесь за углом школа, где учился Иван. Повернул за угол — как будто током ударило. Развалины. Едва по колено кирпичи. Видимо, прямиком в крышу бомба попала. Такое разрушение бывает, когда она сквозняком все этажи пробьёт и на первом взорвётся. Чёрные руины, одни мёртвые камни.

Иван развернулся и быстро пошёл к своему дому. Он боялся, что и его родной, знакомый с детства дом, двор, где он вырос, вот также развален, и не осталось ничего, только груда камней, а под ними нераскопанные, навсегда похороненные лежат мама и бабушка. Но дом был цел. Двор пуст и тих. Не похож на тот довоенный, в котором они с пацанами гоняли тряпичный мяч. Тот же мокрый меловой запах в подъезде. На перилах тоже нет деревяшек. Вот и дверь коммуналки. Дверь, из которой Иван вышел, уходя в армию, дверь, к которой он вернулся спустя пять лет. Три звонка и ни один не звонит. Иван с силой постучал.

Гулко отозвалось в квартире эхо. Коридор длинный, по нему Иван бегал взад-вперёд, когда был маленьким. И тишина. В комнатах ни шороха. Иван с силой постучал кулаком ещё раз. Дверь скрипнула и, отпружинив чуть-чуть, приоткрылась. Иван потянул за ручку. Не заперто. Дверь, жалобно взвизгнув и скрипя, поддалась, и из квартиры дыхнуло на Ивана незнакомым запахом. Нет, не так пахло у них дома до войны. Иван прошёл и не узнал коридора. Обои ободраны до кирпичей, косяков в дверях нет. Три шага, и он на пороге комнаты, где они жили с мамой и бабушкой. Вроде и то же всё, но не узнать. Мебели нет — сгорела в печи. Одежда, какая была — жили-то небогато — свалена на полу. Видать, кто-то помародёрничал. То, что получше забрали. Остальное, грязное и пыльное, валялось на полу подальше от разбитого окна без рамы и, видимо, являлось для кого-то постелью.

Сзади по коридору послышали шаги. Иван оглянулся. В дверях стоял седой широкоплечий худой мужчина, сжимая в руках увесистый стальной прут. Увидев человека в форме, он успокоился и спросил:

— Чего ищешь, служивый?

Иван сразу узнал этого человека — это был их сосед по лестничной площадке, мастер завода машиностроения, звали его до войны во дворе Чемоданом за квадратные габариты. А как звали по-нормальному, Иван не помнил. Теперь, правда, «Чемодан» больше походил на пустой и старый портфель, но узнать было можно.

— Жил я здесь до войны, — сказал Иван, — Обухов Ваня.

— Ха-ха, — засмеялся сосед, — то-то я смотрю, что видел где-то тебя! А я Василий Петрович, сосед твой. Бывший, — добавил он, подумав.

— Помню я Вас, — сказал Иван, — Чемоданом пацаны называли.

— Было такое, — хмуро произнёс Василий Петрович, — только давай общаться на «ты». Осталось нас жильцов довоенных человек десять. Война проклятая вымела, как косой.

— Мои-то как померли? — спросил Иван.

— Как все помирали, так и они, — отвернувшись, сказал Василий, — от голода и холода. Я всю войну на заводе отработал. Такого насмотрелся, Иван, не приведи господь. Пойдем ко мне в гости, чего стоять — в ногах правды нет. Угощать нечем, но чаю попьём.

— У меня угощение с собой, — сказал Иван, легонько стукнув по вещмешку, где гулко звякнули, ударившись друг о друга банка консервов и фляга спирта.

— Ого! — обрадовался Василий. — Паёк?

— Точно так, — ответил Иван.

Комната Василия была обжитой, с косяками и дверью, у которой Иван заметил бабушкин стул с гнутыми ножками и бархатным сидением. Василий перехватил его взгляд и, вздохнув, произнёс:

— У вас забрал, когда все твои помёрли. Всё равно бы утащили. Но если хочешь, отдам...

Иван махнул рукой:

— Да к чему он мне теперь? Что с ним делать?

Выпили по первой, полегчало. Тушёнка была американская «Второй фронт», как её называли наши. У Василия нашлась крупа, которую варили на «буржуйке» высунув трубу в окно на кухне. От второй стопки Василий разомлел и раскраснелся.

— Ох, Ваня, — сказал он заплетающимся языком, — тушёнка, крупа, спирт! А ведь ели, что придётся. Ремень я свой съел. Варил два дня. Всё равно жестковат был.

— Твои-то, — осторожно спросил Иван, — жена, дочь… Что?

Василий вмиг погрустнел, уставился невидящими глазами в одну точку и долго сидел молча. Потом монотонно, как поп, забубнил.

— Жена заболела зимой. Первая зима самая лютая была. Немцы бомбили. Мы днём работали, а ночью на крыше «зажигалки» тушили. Там её и продуло — воспаление лёгких. Если бы не блокада, питание нормальное, выжила бы, а так нет… Может, и хорошо это, что не мучилась три года, а так сразу. Слабая она у меня была. И бабуля твоя сразу почти померла. Зиму протянула, а весной помёрла. Мать-то твоя работала в две смены. Домой приходила раз в неделю с пайком для бабки. Пришла, а она мёртвая. Похоронили её сразу. Тогда ещё хоронили. Это потом просто во дворе складывали. А где похоронили — не знаю. Может, на Пискарёвке, а может, и на Смоленском. Не знаю, врать не буду. Вторую зиму хуже всего было. Страшно. Людей есть стали. Подкараулят, убьют. Ягодицы, бедра срежут, внутренности вынут и бросят на улице или в Неву. А могли и своих убить и съесть, особенно детей много пропадало. Так и дочь моя пошла за хлебом, за пайком и не вернулась. Я работал тоже по две смены, спал и жил на заводе. Пришёл однажды домой, ждал, ждал дочку. Нет её и нет. Пока покойница баба Васса — соседка не сказала, что ушла Галечка моя три дня назад. Искать её у меня сил не было.

Василий поднял глаза к потолку и прошептал одними губами: «Прости меня, милая дочка моя!», и заплакал. Пьяные слёзы — быстрые. Вмиг польются, вмиг высохнут.

Иван налил ещё по стопке, выпили.

— А мать моя как померла? — спросил Иван.

— Не знаю, Ваня, — ответил Василий, — Честно, не знаю. Я, как дочь пропала, перестал сюда приезжать. Так и жил в цеху. Да и смертей было столько каждый день, что привыкли. Следить перестали. Умер человек, как погулять вышел, никто не вспомнит. У меня люди прямо возле станков помирали. Присядет вроде отдохнуть, глядишь, а уже холодная. Бабы в основном у меня работали. Померли почти все. А я вот жив остался. Как, сам не знаю… Давай ещё по одной, что ли?

Выпив ещё и закусив, Василий разомлел и через уже минуту захрапел, упав прямо на сетку железной кровати. Мирно тикали ходики на стене. Комната Василия была плотно набита различной мебелью. На серванте, на подоконниках, на многочисленных полочках теснилась мелочёвка — статуэтки, шкатулки, вазочки. Вероятно, Василий не брезговал покопаться в разбомбленном доме или просто набить мешок вещами умерших от голода. Иван поднялся со стула, подошёл к серванту.

Вероятно, где-нибудь среди этих вещей затерялась и старая бабушкина статуэтка — красивый женоподобный фарфоровый ангел с печальным лицом и золотыми крыльями. В детстве Ивану очень хотелось поиграть с ним, но статуэтка стояла на самом верху большого платяного шкафа, и Ивану строго-настрого запрещали прикасаться к блестящему ангелу. Мама говорила, что это ещё прапрабабушкина вещь, и её нужно беречь, чтобы Иван мог подарить этого старинного ангела своим детям. Не сберегли. Где он теперь, этот смешной ангелок? Лежит ли разбитый в уличной пыли, или перекочевал в другой дом, выменянный на корочку чёрствого блокадного хлеба.

Иван решил, что пора уходить, попробовал разбудить Василия, чтобы попрощаться с хозяином дома, но тот невразумительно что-то пробормотал, приоткрыв глаза, и сразу же наглухо уснул. Тогда Иван вышел на лестничную клетку, аккуратно прикрыл дверь, вышел на улицу и направился прямиком на вокзал. Он не чувствовал любви к этому городу, отнявшему у него маму и бабушку, хотя город-то тут был и вовсе не при чём, просто надломилось что-то в душе, и тяжело было идти и по стрелке Васильевского острова, и по Невскому. Каждая улица, каждый дом вызывали воспоминания о том, что уже потеряно навсегда и никогда не повторится. В этот же день Иван решил, что никогда больше не будет жить в Ленинграде.

Вспоминая свою поездку, Иван не заметил, как приблизился к дому в Орше, где он снимал жильё. Вернее, снимало начальство, а ещё точнее было бы сказать, что поселили его в этот дом в приказном порядке, подвинув хозяйку с четырьмя детьми. Хозяйка была полная некрасивая женщина, потерявшая в войну мужа. Дети — вечно чумазые маленькие чертенята — любили Обухова за то, что он научил их делать бумажного змея и иногда угощал конфетами из спецпайка. Хозяйка сначала часто приводила в дом подруг — молодых, красивых вдов и незамужних. Пекла блины, приглашала Ивана посидеть. Но Иван интереса к невестам не проявлял, и сватовство вскоре прекратилось. Не то, чтоб ему ни одна не нравилась, просто не хотел Обухов в этой глуши корни пускать, мечтал о повышении и о переезде. У самого крыльца играла с самодельными куклами дочь хозяйки Ирка. Потрепав её по кудрявой голове, Иван приподнял щеколду и вошёл в дверь.

Глава двадцать четвёртая. ПЕРВАЯ СМЕРТЬ.

В это время Фёдор, лежа на нарах, размышлял о том, что у старшего лейтенанта Ивана Обухова теперь есть два пути.

Один — помочь ему, Фёдору, бежать и спастись от правосудия самому.

И второй – стоять на своём, а потом вместе с Фёдором идти на Голгофу к позору и смерти.

Фёдор не сомневался, что Иван выберет первый путь. Фёдора он знает, догадывается, наверное, что полицай молчать не станет и выложит всё следователю, как на духу, если его самого прижмут к стенке.

Фёдор заснул. Спал — снов не видел. Проснулся от стука сапог по коридору. Лязгнул замок, и в камеру зашел Иван. В руках свёртком он держал старую солдатскую шинель.

— На вот, чтобы не замерз, — сурово произнёс Иван, — ты нам живым ещё нужен, падла.

Иван подошёл и положил шинель Фёдору на кровать, а охранник всё это время держал арестованного на мушке пистолета. Иван повернулся и ушёл вместе с охраной. Дверь со скрипом затворилась, лязгнул железный засов, и Фёдор нащупал в подкладке шинели стальной прут, достаточный, чтобы выломать решётку окна.

«Стало быть, решил дать уйти», — подумал Фёдор.

Фёдор решил дождаться полуночи, прилёг на нары и, чтобы убить время, стал вспоминать.

Попался он очень глупо. Мог бы отсидеться в эшелоне, сказавшись больным, пока ехали по местам, где он служил начальником полиции. Но никак он не думал, что в городе Орша, который находился в 66 километрах от Сенно, где он служил начальником полиции, попадётся человек, который его узнает. И ведь он сразу из вагона в ресторан, по вокзалу не шастал. Как будто чёрт этого Каптура на него вывел. И что ему дома-то не сидится? Что он делал в Орше? Но и это ещё не всё. Никак не думал, что Иван Обухов до сих пор жив, да ещё и в НКВД служит. А так бы кто его смог задержать? Документы в порядке, боевой офицер, весь Первый Белорусский знает, как он воевал.

А что его деревенский мужик какой-то Каптур якобы опознал, так кто б в это поверил, если бы не появился Обухов?

Плохо ещё, что все друзья-товарищи фронтовые предали. Сели в эшелон и на восток уехали. Немцев не боялись, с голыми руками на автоматы шли, а плюгавых НКВДэшников струсили. Бежали, как дворняжки, поджав хвосты. Но Фёдор на помощь и не рассчитывал. Так уж повелось с детства, что верил только в себя. В свои силы.

И вспомнился Фёдору детдом. Приехали они вдвоём с худеньким парнишкой-немцем. Отец этого немчонка во время первой мировой попал в плен, да так и остался жить в России, женился, участвовал в революции, работал на заводе слесарем. А потом был неожиданно арестован вместе с женой по подозрению в шпионаже в пользу капиталистической Германии. Судили их и отправили обоих по этапу, а сына в детдом.

Немчёнок был маленький, взъерошенный, с испуганными голубыми глазами, и звали его Фридрих, а по отчеству Рихардович. Язык сломаешь говорить Фридрих Рихардович. Поэтому раньше, объяснил немчёнок, и дома, и на улице звали его Федькой, только добавляли ещё «немец». Так и повелось Федька-немец. Пока ехали до детдома два Федьки, пока на пересылке ждали — подружились. Тёзка, как и Федор, в детдом ехать не хотел, месяц бегал по Витебску, пока не поймали на вокзале. А Федьке и убежать-то было некуда, он дальше околицы своей и носа никогда не показывал.

Когда Федька с немчёнком приехали, их перво-наперво повёл воспитатель помыться в баню. Баня была холодная и просторная. Но воды и горячей и холодной — лей, не хочу. Не то, что в сельской бане. Федька тогда первый раз в жизни под душем мылся. Потом повели их на склад, одели в серую мешковатую форму, обули в сапоги. Большие, правда, были сапоги, размера на три бы поменьше, но это не беда. Ни Федька, ни немчёнок и таких не нашивали — летом босиком, а зимой как придётся. Вот из-за этих сапог всё и началось. К вечеру привели их в отряд, пока ужин, пока познакомились, а уже и отбой. Положили их с тёзкой-немцем рядом, на соседние кровати. Федька так намаялся в дороге, что сразу уснул. Снился ему дом, деревня, старая конюшня на горе.

Проснулся он неожиданно оттого, что услышал — как будто кто-то всхлипывает, словно плачет. Фёдор открыл глаза и увидел, что сидит возле его кровати на табуретке пацан из старшего отряда и Федькины новые сапоги примеряет. Вспомнил этого пацана Фёдор, его Федьке сосед по столу в столовой показал и прошептал в самое ухо: «Это Леший, с ним лучше не связывайся». А Фридрих-немёц свернулся клубочком на своей кровати рядом и хлюпает носом, глаза вытирая, а в его сапогах второй старшеотрядник-мелкий и наглой рожей прогуливается-поскрипывает.

Леший сопит, сапоги ему не налазят, потому что здоровый верзила. Заметил Леший, что хозяин обувки проснулся, и состроил страшную рожу.

— Мои сапоги возьмешь, — хрипло произнёс он, — воспиталка спросит — скажешь, сменял.

Федька встал с кровати. Леший тоже поднялся с табуретки. Оказался он выше Федьки чуть ли не на голову и шире в плечах. Шагнул он ближе и презрительно с головы до ног осмотрел Фёдора.

— Не дёргайся, — прохрипел он, — ведь зашибу. Теперь будешь ты у меня полы драить каждый день, и стирать за мной, козёл.

И от этого места было Федьке два пути — один вниз, совсем вниз, а другой непонятно куда, но даже этот путь ещё нужно было заслужить. Вспомнил Федька, как учил его отец, когда он однажды пришёл домой побитый парнями из соседней деревни.

— Если враг сильнее тебя, — говорил отец, — бей наповал, чтобы он больше встать не смог. И чем попало. Что под рукой будет.

Но ничего не было у Федьки под рукой, кроме самой руки. И выхода не было. А кидаться в драку было бы сейчас совсем неразумно. Поколотит его этот Леший, как кутёнка слепого. Здоровый он и, видно, что постоять за себя умеет.

Леший отвернулся, спокойно взял с табуретки аккуратно сложенные Федькины брюки и стал нагло шарить по карманам.

— Ничего нет, — разочарованно произнёс он, — только карандаш.

— Отдай, — попросил Федька.

— На, — усмехнулся старшеотрядник и бросил острозаточенный карандаш к ногам Федьки. Грифель сломался. Этот карандаш один остался от набора, который купил когда-то в городе Федьке отец.

Федор нагнулся за карандашом. И в это время получил такой удар по затылку, что рухнул, как подкошенный, на колени, а в это время старшеотрядник несильно пнул его сапогом в лоб и, не убирая подошвы от лица, произнёс:

— Целуй, кулацкое отродье, пролетарский сапог!

Никто уже не спал. Федька чувствовал это. Никто не шелохнулся и не сказал: «Хватит!». Все лежали и молчали. Но Федька ни от кого помощи не ждал, он сам стал сильным, потому что в его руке появилось это самое отцовское «что попало» — простой карандаш, который Фёдор держал в кулаке, как нож.

— Целуй, скотина! — повторил Леший, покачиваясь на одной ноге, а второй снова пнув в лицо. И тогда Фёдор свободной рукой схватил сапог за подошву и резко поднял вверх. Леший, взмахнув руками, упал, ударившись затылком о табуретку. В его лице мелькнуло удивление и страх, и, зажмурив глаза от боли, он обеими руками схватился за затылок. Ни секунды не медля, Федька прыгнул на него сверху и несколько раз с силой ударил его карандашом в лицо. Один, два, три!!!

Третий удар пришёлся прямо в глаз, карандаш переломился. Леший взвыл от боли и, скинув с себя Федьку, стал кататься по полу, дико крича. Ещё раньше Фёдор увидел, что второй мародёр кинулся было на помощь Федькиному врагу, но на нем повис немчёнок, не давая приблизиться к Федьке, и теперь тот что было мочи лупил щупленького Федьку-немца быстрыми кулаками. И опять никто в отряде не вскочил, не вступился за них.

Тогда Федька схватил валяющуюся на боку табуретку и со всего дикого деревенского маху опрокинул её на голову мелкого старшеотрядника. Тогда же с соседней кровати, как пружина, вскочил белобрысый паренёк и в высоком прыжке ударил пошатнувшегося старшеотрядника головой в лицо. Как по команде, словно стая саранчи ринулись пацаны со своих кроватей пинать, кусать, царапать своих давних обидчиков. Поднялся дикий шум, гам, вбежали какие-то люди, вспыхнул свет, кто-то крикнул «Атас!»...

Назавтра утром Фёдор понуро, переминаясь с ноги на ногу, стоял в кабинете заведующего детдомом. Он, прибыв вовремя на место происшествия, быстро навёл порядок, разогнал всех по спальням, отвёз пострадавших в больницу и сам дежурил в детдоме до утра.

— Так, так, так, — произнёс заведующий, бывший военный офицер, по кличке Чертила-однорукая. Правой руки у него не было по локоть — потерял, как поговаривали, в боях за установление Советской Власти на Украине. А Чертилой назвали, потому что часто это слово в разговоре употреблял.

— Значит, так, — продолжил Чертила-однорукая, — воспитанника Лесникова ты навсегда глаза лишил, у Дятлова сотрясение мозга. Оба в больнице. Драка в отряде. И путь-дорожка тебе теперь, Фёдор Дашко, в колонию. Строгого режима. А там, парень, тебя научат… как...

Тут Чертила-однорукая замялся, не зная, чему же научат Фёдора в колонии. Тогда он прокашлялся и положил перед собой чистый лист.

— Ну, рассказывай, — сказал он, — как дело было.

Фёдор молчал.

— Молчи, не молчи, а я всё уже знаю, — почему-то обрадовался Чертила-однорукая, — сапоги хотели ваши отнять. А ты не отдал. И правильно сделал, чертила! Мог бы, правда, Лешего глаза и не лишать, а так, поучить уму-разуму. Надоели они мне с Дятлом до чёртиков. Никакой на них управы не было. Всё дерьмо в детдоме от них. И никто справиться не мог. А тут явился рыцарь плаща и карандаша. Ох, чертила!

Директор откинулся на спинку стула и громко, раскатисто захохотал. Видя это, и Федька тихонько улыбнулся.

— Но-но, — прикрикнул Чертила-однорукая, — смеётся он! А мне теперь от начальства по шапке получать. Как же наказать-то мне тебя?

Федька глубоко и горько вздохнул. Директор пристально посмотрел на него и произнёс:

— Знаю подходящее наказание. Назначу-ка я тебя командиром отряда. А-то у вас сейчас Колька-размазня командир, а он только ноет ходит, а дело не делает. И за порядок в отряде, и за чистоту теперь ты головой отвечать будешь.

Фёдор не на шутку испугался. Что ж это такое — второй день в детдоме и сразу в командиры. Он же и порядков их не знает! И никогда командиром не был.

— Ничего, ничего, — успокаивающе покачал единственной рукой Чертила, — я тебе хорошего комиссара в помощники дам. Он у нас давно, всё знает, всё умеет.

Директор подошёл к двери, приоткрыл её и сказал кому-то в коридоре:

— Метла, ну-ка быстро позови мне Ваську-Скомороха из второго отряда!

В коридоре послышалось поспешное топанье ног, а директор, захлопнув дверь, сказал:

— У нас тут у всех клички, привыкай. Даже у меня. Знаешь, небось, какая?

Фёдор отрицательно помотал головой.

— Знаешь, знаешь, — сказал директор, садясь, — не прикидывайся. И не ври мне. Я вас, сорванцов, насквозь вижу.

— Чертила-однорукая, — глядя исподлобья, произнёс Фёдор.

— Точно так, — ответил директор, — но для тебя я Фёдор Данилович, запомни.

Федька вздрогнул и пристально посмотрел на директора.

— Да, Дашко, мы с тобой круглые тёзки. И из деревни оба. Правда, я из бедноты, а ты кулацкий сын.

«Козёл ты», — подумал Фёдор, но разумно промолчал. В это время в дверь постучали, и заглянул тот самый пацан, который прошлой ночью так красиво врезал головой верзиле Дятлову.

— Разрешите? — спросил он писклявым басом.

— Заходи, Скоморох! Знакомься — новый командир вашего отряда Фёдор Дашко. А ты назначаешься при нём комиссаром.

Федька и Скоморох пожали друг другу руки. Видно было, что Скоморох таким решением директора доволен лишь частично, он и сам бы командиром отряда быть не отказался.

Но вскоре они подружились, и потекла-полилась у Фёдора детдомовская жизнь. Когда вернулись из больницы Леший с Дятлом и попытались было взять реванш за проигранную битву, то встретили такое яростное сопротивление всего отряда, сплочённого Фёдором и Скоморохом, что с позором бежали с поля боя. Но одноглазый обиды не забыл и Фёдору отомстил, но вспоминать об этом сейчас не хотелось.

Лязгнул засов задвижки глазка камеры, Фёдор оторвался от воспоминаний, открыл глаза и сразу же зажмурился от резкого света пыльной лампочки под потолком. Свет такой яркий, что он в камере своей у них как на ладони. Охранник регулярно поглядывает в глазок, только ближе к полуночи всё реже и реже. К утру должен и вообще перестать подглядывать. А сейчас нужно ждать, главное — не уснуть, чтобы совершить побег. Фёдор поднялся с нар прошёлся, размялся и снова сел на нары.

Дежурного Никитина клонило в сон, как и охранника Сидоровича, занявшего сидячий на табурете пост у камеры самого опасного арестованного. Ещё два милиционера, недовольные тем, что их вызвали на ночь на усиление, расположились в открытой камере и откровенно спали. Никто не предавал значения словам Обухова и не думал об опасности. Двери заперты наглухо, решётку на окне голыми руками ни за что не вырвешь. Отхожее место в камере есть. Как и куда может сбежать арестованный? Да никак. Кроме задержанного офицера в отделении в камерах находилось ещё несколько хулиганов и пьяниц, а так же мелких воришек и жуликов, которыетоже особой опасности не представляли.

Ночь была тихой, только где-то далеко куковала кукушка. Сон мирно окутывал веки милиционеров на посту. И вот вдруг неожиданно из коридора камер послышался металлический лязг и грохот. Потом ещё и ещё раз, потом что-то тяжёлое со стуком упало на пол.

Охранник Сидорович проснулся на табурете и упал с него, а когда вскочил — немедленно заглянул в глазок камеры задержанного офицера. Он увидел, что решётка окна выломана и заключённого в камере нет.

— Тревога! – закричал Сидорович.

А ещё с вечера, запасясь бутербродами и водой во фляжке, Иван Обухов засел в засаде, откуда ему было хорошо видно освещённое окно камеры Фёдора Дашко. Он ждал. Он знал, что Фёдор не побрезгует возможностью бежать, ведь это его единственный шанс спастись от позорного суда и расстрела. Иван занял удобную позу для выстрела. Несколько раз он прицеливался в окно с двух рук, примерялся. Нет промахнуться он не мог, стрелять он научился. Как только Фёдор полезет в окно, Иван его пристрелит. И вывод один – побежал, значит, виновен. А потом можно и труп повезти в деревню Глебовск, где жил Фёдор, на опознание. Кто-то должен его опознать. Да вот хоть Микита Ермашкевич с женой, ведь соседями были, их Иван допрашивал, выпытывал — куда мог Федька деться при отступлении? Они признались, что Фёдор заходил попрощаться, но о планах своих он им не рассказывал. Они его и опознают. Может быть, живого бы побоялись, как Каптуры, опознать, а мёртвого чего бояться? И Каптуры мёртвого опознают. Надо только в лицо не попасть. Нет, он дождётся когда Федька спрыгнет из окна и тогда всю обойму ему в грудь высадит. С железкой вот только как быть? Оставалось надеяться, что Федька её с собой прихватит, а Иван первый у трупа будет, найдёт возможность её откинуть. А там уж как вылез? Решётки были плохие на окне. И влетит начальнику милиции.

А своему начальству Обухов доложит, что, мол, не доверял местной милиции и решил подстраховаться собственной засадой. Все карты очень хорошо в голове у Обухова складывались.

И вот он увидел, что освещённое окно закрыла тень, которая стала быстро что-то делать с решёткой. Послышался слабый металлический лязг. Обухова вдруг кинуло в дрожь, но она моментально прошла и он вскинул, пистолет, прицелившись с двух рук под окно. Закрыл глаза, чтобы дать им отдохнуть, а когда открыл, увидел слабо освещённый силуэт, который выпрыгнул из окна.

Бабах! — первый выстрел и сразу попадание. Федька вскрикнул, его откинуло на стену.

— Нет, раненный ты мне не нужен, — с торжеством подумал Иван и выстрелил ещё три раза на поражение. Фигура медленно сползла по стене.

Когда дежурный Никитин услышал из коридора голос Сидоровича с криком: «Тревога!», он понял, что зря недооценил арестованного и рванул к камере. Сонное подкрепление выскочило из камеры, где опочивало и заметалось в отчаянии, ожидая приказа.

— На улицу, мать вашу! – крикнул им Никитин, а сам рванул по коридору, выхватывая по пути пистолет.

Что-то не сложилось у подкрепления, сначала они замешкали у закрытой двери на улицу, затем один вернулся, потому что спросонья забыл пистолет.

Никитин сначала заглянул в глазок, который позволял увидеть всю камеру целиком. Арестованного офицера в помещении не было, решётка окна валялась на полу, рама выбита наружу.

— Ушёл! – подумал Никитин и увидел, как с него срывают погоны и отправляют патрулировать вокзал.

Вокзал патрулировать он не хотел, хватило.

— В погоню! – крикнул Никитин Сидоровичу и сам первый рванулся к окну. После света на улице ничего не было видно, но и медлить было нельзя.

Никитин высунулся в окно. Благо здание было старое, вросло в землю, до которой было метра полтора, скользнул вниз рыбкой, перекатился и вскочил. Он не думал, что арестованный засел и ждёт, чтобы напасть, зная, что в здании четыре вооружённых человека. Нет, скорее, он как заяц убегает со всех ног. А тропинка была одна, всё остальное поросло бурьяном. Только было хотел Никитин рвануть вниз по тропинке, как сразу же был четырьмя выстрелами.

Сидорович аж присел от страха у окна, сжимая пистолет в потной от страха ладони. Слышно было, что стреляли неподалёку и явно это стрелял не Никитин. И ещё Сидорович услышал, как вскрикнул после первого выстрела его начальник. Он и повернутся не успел, как получил сокрушительный удар по затылку железным прутом, быстро и внезапно выбравшимся из-под нар Федькой. Сидорович ударился о стену лбом и отрубился.

Фёдор завладел пистолетом. С улицы доносились голоса:

— Стой, стрелять буду!

Послышалась беспорядочная пальба.

В это время на улице Иван Обухов незаметно, как мышь, быстро пробрался к трупу, лежащему под разбитым окном и в свете, падающем из помещения, увидел блеснувший погон. Присев над убитым, он увидел, что убил он дежурного по отделению милиции старлея Никитина.

— Твою ж мать, — рассердился Иван и понял, что Федька всё ещё в здании.

Два милиционера, которых Никитин отправил на улицу, помирать не хотели. Ещё бы – война кончилась, какого рожна лезть под пули? Тем более – мгла, глаз коли, а они у здания милиции под фонарями, как на ладони.

Они постреляли в воздух для порядка, спрятавшись в тени, а потом стремглав бросились обратно в здание, где оба и были застрелены Фёдором прямо на пороге.

А Иван Обухов понял, что ему лучше сделать вид, что его этой ночью вовсе здесь не было. Смыться с этого места как можно быстрее. И версию он завтра предложит начальству такую, что, мол, кто-то из сослуживцев офицера Тихомирова остался в городе и помог арестованному бежать. Эх, жил не тужил – ну как ни появится в его жизни Федька Дашко, так начинаются неприятности…

Глава двадцать пятая. САШКА И ЮЛЯ.

Сашка, прислонившись спиной к изгороди, сидел на скамейке под старым клёном. Это был тот самый Сашка, что бегал в войну босиком по пыльным деревенским дорожкам, а теперь сам имеет такого же сына, каким был тогда, когда бегал к колодцу угощаться немецкой кашей. Пылающее розово-красным светом солнце опускалось всё ближе к верхушкам сосен далёкого леса, прощальные заката лучи были тёплыми и ласковыми. Листья клёна над скамейкой, трепеща от ветра, чуть слышно нашёптывали друг другу тихую песню вечера. Маленькие зелёные груши с дикого деревца в такт кивали смешными пузатыми головами. Важно прошли мимо с пруда гуси, переговариваясь между собой гортанными вскриками: «Га-га, га-га, га-га».

Вечерняя пора в деревне самая добрая. Днём, как водится, работы много, забот всяких, дел неотложных. А когда наступит вечер, можно спокойно посидеть, поговорить с односельчанами, послушать радио или просто подумать. Сашка отдыхал и, крутя ручку транзистора, вспомнил почему-то войну, очень ясно вспомнил. Тот самый день, когда отмывал за забором от крови руки их тогдашний сосед — начальник полиции Федька. Двадцать два года прошло с той поры, а помнил Сашка всё, как будто это было вчера. И вроде ведь совсем маленький был, а помнит весь разговор Федьки со своим отцом слово в слово.

Федька ещё сказал, мол, жидов били и танком прикатал, чтоб не вылезли. А отец смутился, испугался даже. Пошёл в хлев якобы жернов справить, а сам сидел там такой несчастный. А когда Сашка к нему подошёл, произнёс тихо: «Это же ведь люди, хоть и «жиды» они, но зачем же их танком?» Сашка, в общем-то, не знал, кто такие жиды. Жидами в деревне звали маленьких вороватых воробьёв, но тогда Сашка у отца ничего не спросил, а потом сам всё узнал.

Что тёзка его, Саня-голова из соседней деревни, с которым вместе на пруды головастиков ловить бегали, так вот, что этот Саня-голова тоже жидёнок, и его тоже в яму закопали. Хоть убей, не мог понять тогда Сашка, чем же это его тёзка провинился перед новым порядком. Мать спросил, она ответила: «Подрастёшь, сынок, всё поймёшь сам». Вроде и подрос Сашка, даже вырос, а так и не понял ничего. И понимать не хотел.

Да, время пролетело, как быстрая ласточка. Миг, и её уже нет, далеко она, и не догнать. Клен этот, под огромными ветвями которого сейчас сидел на лавочке Сашка, сразу после войны ведь посадили. А он, вишь, как до сей поры вымахал. Все живые умрут, а он стоять будет и листьями размахивать проезжающим по дороге. И ему безразлично, кому — немцам, русским, евреям или белорусам. А вон те два дремучих дуба на горке ещё и французов помнят. Говорят, под ними солдаты Наполеоновской армии похоронены. Когда-то приезжали археологи, копались целое лето под дубами, да не нашли ничего. Но старики говорят, что, мол, плохо искали, копали, мол, неглубоко. Вот и живёт в народе легенда такая, что лежат мертвые французские солдаты тут под белорусскими дубами.

Заквохала курица, собирая цыплят в курятник, вдалеке где-то прошумел и затих мотор трактора, а у соседей в хате громко заплакал карапуз. Сашка не удивился, знал, что утром в гости к бабушке-соседке приехала на собственном «Москвиче» дочь бывшего начальника полиции Федьки — Юлька с трехгодовалым сыном.

Жена Федьки Дашко и тёща были убиты сразу после окончания войны ночью при попытке ограбления. Юлька попала в детдом, дом Фёдора долго стоял неприкаянный с заколоченными окнами, но дом был добротный, выдержал, что в нём никто не живёт. И вот в одночасье появилась и хозяйка, дом расколотила, обустроила и приезжала, как на дачу. Поговаривали, что она замужем, но муж ни разу не приезжал в деревню. Юлька была девицей без комплексов, сама пришла знакомиться с бутылкой коньяка с Сашкой и мамой его, к которой он приезжал по осени помочь с уборкой урожая. Хорошо хоть жены Сашкиной не было, не любила она в деревню ездить, а то бы точно всё скандалом закончилось.

Юлия приехала днем, когда все были в поле, и вот теперь, выйдя на крыльцо, погляделась на своё отражение в окне, поправила волосы и, подойдя к машине, достала из багажника цветастую тряпочку. Не торопясь протёрла и без того блестящую новую машину, как бы невзначай повернувшись, увидела Сашку, искренне улыбнулась ровными зубами и громко поздоровалась:

— Здорово, сосед. В отпуске здесь или как?

— Да, в отпуск, матери помочь нужно по хозяйству, одна ведь, — ответил Сашка, выключая приёмник, по которому в этот момент невнятно рассказывал что-то новый генеральный секретарь ЦК КПСС Л. И. Брежнев.

Юлька, бросив тряпку на капот, неторопливо подошла к скамейке, виляя пухлыми бедрами, затянутыми в цветастый кримплен. Сашка подвинулся, освобождая на лавочке место для шикарной дамы. Юлька, тонкой ручкой смахнув пыль со скамейки, присела.

— Работаешь? — спросила Юлька подсаживаясь, томно пахнув хорошими духами.

— Работаю на заводе токарем, пятый разряд, а ты?

— Я? – усмехнулась Юля. — Тоже сначала работала на заводе, потом надоело. Пускай дураки за так спину гнут. Пальцы вечно жёлтые и грязь под ногтями.

Сашка торопливо спрятал подальше под приёмник свои огромные мозолистые ладони. Но Юля смотрела в сторону.

— И где ж ты сейчас трудишься? — спросил Сашка.

— Приёмщицей посуды в гастрономе. Ну, и так всякие дела кручу, тебе всё равно не понять.

— Может быть, и не понять. Я в торгашеских делах не силён. А муж твой чем занимается?

— А я не замужем, — хохотнула Юлька, чуть-чуть покраснев.

— Да как же, — удивился Сашка, — а ребёнок? Без мужа, что ли?

— Почему это без мужа? Я же не потаскуха, а честная разведёнка. Был у меня мужик — дуралей и пьяница. Развелась с ним полгода назад.

— Такой уж он был плохой, как ты говоришь?

— Да, как все мужики, недалёкий. Пожрать, напиться и на диван. Потом пил он сильно очень. Дошёл до того, что из дома вещи начал таскать. Говно был редкостное, а не мужик. Натерпелась я из за него горя.

— По тебе этого, Юля, не скажешь — машина новая, одета по последней моде… Вроде всё у тебя есть для счастья.

— Так уж и для счастья. Не в деньгах оно, счастье-то. И не подкалывай меня машиной. Чтобы жить хорошо, знаешь, как крутиться нужно. Это тебе не болванки на станке точить — отработал кое-как и пошёл. Тут талант нужен. И рисковать необходимо уметь, с людьми общаться, и тогда всё в порядке будет. Как у меня...

— Ну, ты скажешь? — обиделся Сашка. — А что, токарю, по-твоему, талант не нужен? Я, между прочим, такой шлиц могу...

— Какой шлиц? Какой шлиц? — громко перебила его Юлька. — Ты на себя посмотри — в городе живёшь, а одет, как пень деревенский! И что тебе твой шлиц дал? Зарплату в сто рублей?

— Сто двадцать, — буркнул Сашка.

— А у меня квартира трёхкомнатная в центре, стенка, хрусталь, — сказала Юля, поправляя каштановый свой локон белой ручкой с золотыми перстнями, — недавно ещё ремонт сделала, сантехнику чешскую поставила в ванну и туалет. Вот ещё хочу себе в местном сельмаге ковёр купить три на пять. Большой, на всю стену. За диваном он как раз красиво будет смотреться. Правда, по цвету не очень подходит, но в городе и такого нигде не достать. Это здесь он залежался в магазине, потому что в этой дыре всё равно никто его не купит никогда. Сашка, ты поможешь мне, когда куплю ковёр, погрузить его в машину?

— Помогу, конечно, — согласился Сашка.

— А я тебе водки бутылку за это куплю.

— Я не пью, так что не надо.

— Ну и ну, ты погляди, не пьёт он. Токарь и не пьёт. Так не бывает. А чем же я с тобой рассчитаюсь, а? Скажи?

— Да ничем не надо рассчитываться… Помогу тебе по соседски.

Повисла тяжёлая пауза. Юлька стала что-то тихо напевать. Сашка посмотрел на неё, красивую и ухоженную, и на стоящий в Юлькином дворе новенький блестящий «Москвич».

Ему, токарю пятого разряда, чтоб такую машину купить, лет двадцать нужно зарабатывать в своём ремонтно-механическом цеху и ничего не есть, не пить. Да, в общем-то, если подумать, и приёмщицей посуды необходимо потрудиться достаточно долго. Не год, не два. А ещё плюс золотишко в ушах, да на пальцах, шмотки кримпленовые и нейлоновые, сантехника чешская.

И тут Саше в голову пришла столь неожиданная и интересная мысль, что не сдержался он, и, повернувшись к Юльке, спросил внезапно даже для себя:

— Батя-то твой, Фёдор Данилович, не пишет тебе случайно писем, не приезжает ли в гости? Или ты к нему ездишь? Ведь жив он, говорят? Передай привет, если что. Скажи, мол, помнит его Сашка, Микиты сын.

— Да ты что, Саня, сдурел, что ли? — точно испугалась Юлька, побледнела. – Слышать о нём ничего не слышала никогда!

Юлька вскочила и быстро пошла по дорожке к покосившемуся домику своих родителей и бабки, а Сашка, глядя на неё, молодую двадцатидвухлетнюю богачку, вспомнил её отца и ту тёмную весеннюю ночь, когда Фёдор уходил навсегда и зашёл попрощаться. Хоть убийца был сосед и предатель, а нравился он Сашке, хотелось быть на него похожим. Смелым был Федька и сильным. Своим помогал, врагов не щадил. Непонятно — положительный герой или отрицательный?

Загалдели по дороге ребятишки, и мимо прошёл со стаей внуков дед Каптур. Шли они с покоса, все тяжелозадые маленькие каптурята, среди сельских ребят славившиеся своей прижимистостью и подлостью. Много детей было у Каптура. Много умерло после войны. В селе говорили — бог наказал за невинно убиенных немцев, у которых сироты в Германской земле остались, плачут, батьков ждут. Не поздоровавшись, каптурята прошли мимо.

Отец Сашкин — Микита умер совсем недавно, вот и приезжал теперь Сашка в отпуск под осень матери помочь по хозяйству. Солнце село, стало прохладно, и Сашка пошёл в хату, где мать цедила через сито парное молоко.

— Мама, а ведь жив Федька, — сказал он с порога, — Фёдор Данилович — полицай.

Мать не сразу догадалась, о ком идёт речь. Спокойно долив молоко в крынки, поставила ведро на пол и ответила:

— Да Бог с тобой, Саша. Откуда ему живым-то быть?

— Помяни мои слова, мама, жив Федька, сама узнаешь, — сказал ей Сашка и открыл крышку тяжёлого старого деревянного сундука. Там среди белья и тряпок лежала завёрнутая в старую газету в заржавевшей коробочке из-под конфет фотография девочки с большими бантами.

— Ох, если доживу, то всё узнаю, — сказала мать и присела на лавочку.

— Доживёшь, — уверенно ответил Сашка, разглядывая фото, и подумал, что если б был адрес, можно было бы написать в Германию — так мол и так, ваш отец похоронен в нашей деревне. Хотя чего писать — на том месте, где они лежат, Валерка-дурень свой хлев поставил. Вместо креста над покойниками — навоз коровий. Да и не покойники они вовсе для местных, одно слово «фашисты».

— Пойду я, курам дам, — устало сказала мать и, взяв из-под печки ржавую немецкую каску, насыпала в неё зерна. Она вышла в сени и застучала по крыльцу тяжёлыми кирзовыми сапогами. Сашка сел за стол и включил приёмник. Леонид Ильич всё ещё что-то говорил.

Глава двадцать шестая. ОКСАНА ЖЕЛЕЗНОВА.

Серые тучи затянули густой пеленой утреннее московское небо. Прогремел по стальным рельсам трамвай и, прозвенев под окном, скрылся на соседней улице. На минуту стало совсем тихо, лишь листья за окном трепетно дрожали от лёгкого ветра. Где-то вдалеке раскатился глухой канонадой гром. Оксана уже проснулась и ждала, когда зазвенит будильник, прогоняя её из теплой постели на занятия в Университет. Вставать не хотелось, похоже, что на улице собирался дождь, а дома было спокойно и тепло.

Бабушка застонала во сне и тяжело вздохнула. Обычно она вставала раньше Оксаны, готовила ей завтрак, провожала до двери. Но всю сегодняшнюю ночь она проплакала, как плакала обычно в этот майский день — День Рождения её мужа Андрея Железнова — командира Белорусского партизанского отряда, погибшего много лет назад. Тридцать лет прошло с тех пор, как кончилась война, вернулись все, кто были живы, а Андрей Железнов не вернулся. А бабушка всё не верила, что он погиб, всё ждала мужа, не соглашалась, что лежит мёртвый в белорусской земле командир партизанского отряда Андрей Железнов. Каждый год в этот день — День его рождения, бабушка всегда накрывала стол. Для него, для себя и внучки.

Родители Оксаны были далеко, жили в Забайкалье. Отец — майор Советской Армии, служил замполитом танкового батальона, а мама всё время была с ним, работала в гарнизонной солдатской библиотеке. Ещё у Оксаны был младший брат, который тоже жил с родителями в Забайкалье, ходил там в школу. Отца перевели служить в Забайкалье не так давно, до этого он служил в Группе Советских Войск в Германии.

В то «германское» время Оксана жила с родителями, но потом поступила в Московский Государственный Университет и переехала в Москву к бабушке. До этого гостила у бабули каждое лето, а после поступления в Университет перебралась насовсем. Бабушке с Оксаной легче, чем одной, она уже совсем старенькая, трудно по магазинам ходить, да и комната не пропадёт в Москве, если бабушка вдруг надумает помереть. А она последнее время сильно сдавала. Часто рассказывала о муже, что он, мол, вышел за хлебом и сейчас войдет. А уж в День рождения Андрея Андреевича Железнова просто спасу от неё не было. Сидела за столом и с ним одним разговаривала: «Может, ещё селёдочки, Андрюша? Ты же селёдочку любил». А потом плакала, фотографии смотрела и Оксане показывала.

Так часто Оксана о деде своём слышала, что, казалось, знала его лучше, чем саму себя. Что курил, как паровоз, что любил Маяковского, и что шрам у него был у правого виска маленький. Курсантом на учениях его осколком задело, чуть не погиб. Очень уж нравился по бабушкиным рассказам Оксане её дед — смелый, весёлый, отчаянный, как сама Оксана. Хотелось бы и ей, чтобы дедушка Андрей был жив. С ним бы не было так скучно, как с отцом, который вечно всего боится и рассуждает обо всём знаменитой чеховской фразой: «Как бы чего не вышло». И мать ему потакает. Живут осторожно, ждут повышения по службе, ни во что ни вмешиваются. А Оксана не такая. Она смелая, своенравная, умная, красивая, она хочет быть во всём первой. И будет.

Оксана нажала на кнопку будильника, чтобы не разбудить бабушку звонком, и соскользнула с дивана, накинув халат. В зеркале мелькнуло её отражение. Оксана, мягко ступая, подошла к серванту. На неё взглянула из зеркала красивая стройная девушка с теплыми карими глазами. Оксана несильно сжала свою грудь, и приятное тепло мурашками пробежало по телу. Ладошки, поглаживая тело, скользнули вниз к бедрам, глаза закрылись, и Оксана едва подавила глубокий вздох. Не хватало ещё, чтобы бабушка увидела её в таком виде перед зеркалом.

В коридоре, чихнув, прошамкал обувью в свою комнату сосед-пенсионер. Каждое утро ходил он в киоск за газетами и потом читал их на кухне, громко и мокро кашлял и дымил вонючими папиросами. Оксана всегда старалась позавтракать и уйти пораньше, чтобы не нюхать зловонный табачный смрад. Она скользнула в ванную, умылась, причесалась, одела платье, поставила чайник и стала жарить яичницу. За окном шумел обычный колодец московского двора, из окна пахло летом и предгрозовой духотой. Яичница булькала, пригорала снизу и никак не хотела белеть сверху. Сегодня после учёбы ещё нужно сделать много дел — купить продуктов для праздничного стола, всё приготовить. Вообще-то праздничным этот стол назвать можно с большой натяжкой. Скорее стол празднично-поминальный. Бабушка очень сильно болеет последнее время, почти не ходит. И ещё придумала для себя, что дедушка вернётся именно в День Своего Рождения, поэтому она будет сегодня смотреть в окно. Оксана привыкла к этому и не мешала ей ждать, хотя знала точно — он не вернётся. Теперь уже никогда.

Оксана уже допивала чай, когда, шаркая по полу рваными тапками, вошёл сосед и, поздоровавшись, сел у окна. Он закурил от плиты и развернул «Известия». Так он читал — с середины. «Сейчас что-нибудь спросит», — подумала Оксана, и точно, сосед кашлянул, поднял глаза от газеты и изрек трескучим голосом:

— Как вы думаете, Оксана, американцы правда слетали на Луну или это обман, блеф, так сказать?

— Я над этим, Николай Аристофанович, не думала, — равнодушно ответила Оксана, потому что сосед изрядно надоел ей своими глупыми ежеутренними вопросами. — А если вам интересно — напишите письмо в ЦРУ. Вам ответят.

— Боюсь, что ответят мне в таком случае из КГБ, — вздохнул сосед. — Но ведь проблема не в том, чтобы взлететь с Земли, это не так сложно, наши первыми в этом были, а в том, чтоб улететь с Луны на Землю. Вот это уже сложнее. Вы, как студентка МГУ, должны это понимать. И хотя там, на Луне, нет атмосферы, но рассчитать траекторию полёта так, чтобы ракета, взлетев, достигла земной поверхности практически невозможно. Как вы считаете?

— Так же, как и вы, — безразлично бросила Оксана и, сполоснув за собой чашку, выпорхнула в коридор. Её совершенно не волновал полёт на Луну. Были в жизни вещи и поинтереснее. Оксана надела туфли и тихонько прошла в комнату, чтобы взять приготовленные с вечера конспекты. Бабушка спала, тяжело дыша и похрапывая. Оксана положила тетради в сумку, поправила волосы, мельком взглянула ещё раз на себя в зеркало и, выходя из комнаты, нос к носу столкнулась с соседом. Он стоял, выпучив глаза над треснувшими очками, и дрожащей рукой протягивал Оксане газету. Девушка от неожиданности отшатнулась.

— Почитайте, Оксаночка, — трескучим голосом произнёс сосед, — возможно, здесь написано про вашего знаменитого деда — командира партизанской бригады.

Оксана недоверчиво взяла газету.

— Вот здесь, на первой странице, — ткнул корявым пальцем сосед.

«Указом Президиума Верховного Совета СССР, — прочитала Оксана, — директор казахстанского зерносовхоза «Путь Ильича» Железнов А. А. за выдающиеся успехи в развитии сельского хозяйства страны и в связи с семидесятилетием награждён орденом Ленина и Медалью Золотая Звезда».

«Железнов», — застучало у Оксаны в ушах, в глазах потемнело. Мало ли Железновых на свете. Какое совпадение. Как жаль.

— Нет, это не он, — постаралась улыбнуться Оксана, отдавая газету и отворачиваясь, чтобы скрыть непонятное охватившеё её волнение.

— Но позвольте, — поперхнулся сосед, — ваш дедушка, насколько мне известно, был командиром партизанского отряда в Белоруссии?

Оксана кивнула.

— Так тут же написано, — засуетился сосед, шурша газетой. — Вот. «В прошлом командир партизанского отряда… Боевой офицер… Родом из Москвы… Родился пятнадцатого мая...» Всё сходится!

— Этого не может быть, — твёрдо сказала Оксана.

— Может, милочка, может! — почему-то обрадовался сосед. — Жизнь иногда выбрасывает такие фенхеля, что диву даёшься! Нужно только поверить. А вдруг?! Вы знаете, со мной однажды был такой случай...

Оксана уже не слушала его, выхватив газету, судорожно всматривалась в строчки. Слишком много совпадений для такой простой штуки, как жизнь. Выходило, что дедушка после войны уехал в Казахстан и там остался. Может, у него другая женщина? Другая семья? Почему?

Оксана тихонько приоткрыла дверь, скользнула в свою комнату и склонилась над разложенными на столе фотографиями. Почему же они не напечатали портрет? Тогда было бы проще узнать, он это или не он. А может, у них есть фотография в редакции. Нужно только сравнить. Оксана выбрала последний снимок деда, где он в форме стоит у орудия, и спрятала в сумочку. Бабушка проснулась.

— Что случилось, Ксюшенька?

— Ничего, бабушка, — спокойно произнесла Оксана, — ничего, спи.

Одна только бабушка звала её Ксюшей. Оксана подошла к ней, поправила одеяло и сказала:

— Ты спи, отдыхай, я приду и всё сделаю сама. В магазин схожу, всё приготовлю. У нас мало сегодня занятий.

Поцеловав бабушку, она стремительно вышла в коридор, где под дверью, навострив уши, стоял сосед. Оксана остановилась и, наклонившись к нему, тихо попросила:

— Николай Аристофанович, я прошу вас, ничего не говорите бабушке. Я сама. Я постараюсь всё выяснить… Газету вашу я забираю!

Обескураженный сосед остался в коридоре, а Оксана стремительно сбежала по лестнице подъезда и вышла на улицу. Город проснулся, шумел, наполнившись утренней суетой. Машины спешили, нетерпеливо замирая у светофоров, на остановках толпились люди, нервничая, ожидали трамвая, прохладный ветер напоминал о том, что вот-вот пойдёт дождь.

Оксана, пройдя по улице, остановилась возле соседнего дома и задумалась. «Сберегательная касса» — бездумно прочитала она на витрине и подошла к телефону-автомату. Телефон на удивление работал. Порывшись в сумочке, Оксана нашла двушку и начала быстро перелистывать страницы записной книжки. Она точно знала, кому ей нужно позвонить. «Обухов, Обухов, Обухов — куда же я записала его телефон? Ага, вот он». Оксана набрала номер, и трещащая на все лады трубка ответила сухим мужским голосом:

— Слушаю Вас?

— Можно Ивана Сергеевича Обухова к телефону? — спросила Оксана.

— Я Вас слушаю, — ответили в трубке.

— Иван Сергеевич, это Оксана Железнова, — завопила Ксюша на всю улицу, — вы меня помните? Вы к нам с бабушкой приходили. Рассказывали о моём дедушке, своём командире Железнове! Алло, помните?

В трубке ответили:

— Помню, помню, Оксана, конечно помню!

— Это очень важно, Иван Сергеевич, — продолжала Оксана, — пожалуйста, почитайте сегодняшние «Известия». Там написано, что командир Железнов жив-здоров и проживает в Казахстане! И всё-всё про него! Очень странно...

В аппарате молчали.

— Алло, вы меня слышите? — закричала в трубку Оксана.

— Слышу, слышу, Оксана, — ответили в телефоне, — я сейчас распоряжусь, чтобы мне принесли сегодняшнюю почту. И почитаю. Ты можешь мне перезвонить чуть-чуть позже?

— Наверное, смогу только в середине дня. Я сейчас еду в университет, а потом домой. Вернусь часам к трём, — ответила Оксана. — А знаете что, приходите-ка вечером к нам. Сегодня День Рождения дедушки, бабуля будет очень рада!

— Я обязательно приду, — ответил Иван Сергеевич, — как там бабушка, не болеет?

— Есть немного, но не смертельно, — торопливо залепетала Оксана, увидев приближающийся трамвай. — Ну, пока, до встречи у нас! — закричала она в телефон и, бросив трубку, рванулась в открывшиеся двери трамвая.

Первая пара в Университете тянулась мучительно долго. К тому же начался дождь, а Оксана впопыхах забыла дома зонтик. Мокнуть совсем не хотелось. Подруга Любка полтора часа без перерыва нашёптывала на ухо Оксане рассказ о том, как она ходила на танцы в Дом Офицеров, какие там мужественные ребята, как провожал её до дому барабанщик из военного оркестра, в подъезде прижал и тискал за грудь, а она убежала, хотя ей, конечно, хотелось остаться. Но не в подъезде же этим заниматься. Прозвенел спасительный звонок, и Оксана вышла в коридор. У окна напротив аудитории стоял Иван Сергеевич Обухов в сопровождении декана факультета.

— Ой, — засмеялась Оксана, поздоровавшись с деканом, — а как вы меня нашли?

— Работа у меня такая — искать, — улыбнувшись, сказал Иван Сергеевич.

— Я испросил разрешения у вашего декана, — продолжал Иван Сергеевич, — освободить тебя сегодня от занятий. Дело очень важное, и Александр Исаакович пошёл нам навстречу.

Декан затряс козлиной бородкой и радостно заблеял. Когда они вышли на улицу, дождь уже кончился, воздух был свежий и прохладный. У крыльца стояла новенькая блестящая чёрная «Волга» с шофёром. Иван Сергеевич и Оксана сели на заднее сиденье. Выскочившая на крыльцо Любка замахала на прощание рукой. Оксана махнула ей из машины.

— Подружка? — спросил Иван Сергеевич.

— Да, — ответила Оксана, — однокурсница. Куда поедем?

— Можно никуда не ехать, — ответил Иван Сергеевич, — постоим, поговорим о нашем деле.

— Нет уж, поедем, — возразила Оксана, — страсть, как люблю кататься. Особенно на чёрной «Волге». И быстро-быстро поедем, чтобы голова закружилась. По улице Горького.

— Ну, поехали, — согласился Иван Сергеевич.

Шофёр врезал по газам, машина плавно рванулась с места и, покачиваясь, побежала по трассе, обгоняя неторопливый транспорт и легкие такси. Влажный ветер ворвался в открытое окно и растрепал Оксане волосы. Она радостно засмеялась, подставляя лицо ветру, а Иван Сергеевич, глядя на неё, нахмурился и произнёс:

— Дело, Оксана, гораздо серьёзнее, чем можно было предположить. Скорей всего, кто-то после войны воспользовался документами твоего деда и до сих пор здравствует под его именем. Вероятно, это преступник, скрывающийся от правосудия...

— Ничего себе, хорош преступник, — усмехнулась Оксана, — орден и звание заработал, совхоз поднял из нищеты. Передовик. Лучший коммунист района и области. Так в газете написали, не я придумала. А почему вы, собственно, исключаете возможность того, что мой дед жив?

— Потому что я знаю, что он погиб.

— А вы видели его труп?

— Нет, я не видел, но...

— Вот вам и «но»! На многих солдат похоронки приходили, а они возвращались потом. А у нас даже и похоронки не было!

— Оксана, из того котла, который немцы устроили, выхода не было!

— Но вы-то ведь как-то вышли!

Обухов кашлянул и смутился. Да-а, он-то вышел… Хорошо, что никто не знает, как он вышел. Оксана этого не заметила и продолжала:

— Нужно заехать в редакцию и попросить посмотреть фотографию.

— Нет у них фотографии, — ответил Иван Сергеевич, — мы уже были в редакции. И в архиве искали.

— Как же быть? — спросила Оксана, закрывая окно.

— Дело, в общем, такое. Мы уже созвонились с алма-атинской милицией, и теперь необходимо поехать в Казахстан на опознание. Там будет видно — Железнов это или кто-то другой. Если это преступник, то скорее всего он будет настороже. Если это наш командир, что я совершенно исключаю, я сам его опознаю. А если нет, то мне нужен понятой. Я хотел бы попросить твоих маму или бабушку...

— Да вы что, смеётесь, бабушка болеет и почти не ходит! — вскрикнула Оксана. — А мама у меня трусиха. Она ни за что не согласится. Да и отец её не отпустит. «Как бы чего не вышло». Я поеду! Я знаю его лучше всех. Я слышала про него тысячу раз. Как он курит, как сидит, что читает. Всё знаю! Я поеду.

— Оксана, — строго прикрикнул Обухов, — это тебе не шутки! Не детский сад! Если там действительно преступник — он не остановится ни перед чем! Елки-палки!

— А если не преступник, а мой родной дед? Но даже если и преступник, вы-то зачем едете? Вы меня в обиду не давайте! Защищайте меня.

— Да как ты себе всё это представляешь? — рассердился Обухов.

— А я уже думала над этим всю первую пару. Правда, я хотела поехать в Казахстан в совхоз «Путь Ильича» одна и всё выяснить. А теперь-то я могу взять вас с собой.

Обескураженный Обухов хотел было что-то сказать, но Оксана, опередив его, уже начала излагать свои мысли.

— Значит, так. Я приезжаю в совхоз, как молодой специалист из Москвы по распределению и иду на приём к директору. Говорю с ним полчаса и подаю Вам условный знак. Если это не мой дед — вы его арестовываете, если это Железнов, я сама его арестую.

Шофёр впереди усмехнулся:

— Вам бы в органах работать, товарищ девушка!

— Следи за дорогой, — прикрикнул на него Иван Сергеевич и сам замолчал. Вот так внучка у Железнова. Подмяла его под себя, как подушку, пигалица сопливая. Но красивая девка! И сильная. В каждой фразе сила. А почему бы и нет. Вместе поедут в Казахстан. Ещё пару хороших оперов, и хватит, чтобы с любым врагом совладать. С такой девкой не пропадёшь.

— Всё-то у тебя слишком просто, — буркнул Иван Сергеевич, — посмотрим. Подумаем ещё. О своём решении я Вам сообщу.

— Ура! Значит, вы согласны, — вскрикнула Оксана, — здорово! Дайте, я Вас обниму, Иван Сергеевич!

И, не ожидая разрешения, сжала в объятиях мощную шею Обухова. Иван Сергеевич вздрогнул. Оксана была так близко. А ведь он так и не женился. Все эти годы только работа, работа, работа. И одиночество. А хочется любви и тепла… Нет, нужно скорее гнать от себя эти мысли, пока они не заполнили всю душу. Старик, что тебе лезет в голову! Очнись! Иван Сергеевич мотнул головой, и Оксана отпустила его из объятий.

— Ну, вот и поговорили, — сказал Иван Сергеевич, — может, обратно в университет?

— Нет уж, — рассмеялась Оксана, — домой, раз уж вы меня освободили от занятий. И вечером к нам на торт обязательно!

У своего дома Оксана выскочила и приветливо помахала рукой отъезжающей машине. Молодой водитель, выворачивая на проезжую часть, задумчиво произнёс:

— Красивая, но уж больно шустрая. Родственница ваша, товарищ полковник?

— Невеста, — хмуро ответил Обухов, и шофёр замолчал.

Глава двадцать седьмая. ДОРОГА В КРАЙ СТЕПЕЙ.

Поезд стучал колесами, поднимая по обочинам сухую степную пыль. В вагоне было жарко, и даже открытое окно не спасало, потому что ветер был теплым и сухим, как сам июнь. По обочинам расстелилась бескрайняя степь. Редкие посёлки мелькали за окном и исчезали. В них жили люди, и им не было дела до поезда из Москвы. По большому счёту им не было дела и до самой Москвы. У них была своя жизнь, они проживали её, как жили их деды и прадеды, и не знали, не хотели знать, что можно жить как-то иначе. Иван Сергеевич Обухов, сидя на нижней полке у дверей купе, молча читал газету, а Оксана и два оперативника из отдела Обухова играли в «дурака» за столиком у окна.

Одного из оперативников звали Павел. Он был высоким, даже огромным, похожим на сказочного богатыря с пудовыми кулаками и совершенно детским взглядом. Павел был коротко, по-армейски аккуратно подстрижен и вся одежда на нём была безупречно чиста и хорошо выглажена. Когда Оксана спросила у Павла не жена ли ему гладит рубашки и брюки, Павел смутился и сказал, что не женат, а ухаживает за ним мама у которой он один. Павел был не болтлив, рассудителен и серьёзен.

Второй оперативник, Алексей был, как и положено, полной противоположностью Павла. Он был среднего роста, худощавый, вёрткий, с давно нестрижеными вьющимися волосами. Говорил он больше всех, иногда что-то пел, а похож был больше на музыканта ВИА, чем оперативника. И одет был в брюки-клёш из толстой покрашенной в чёрный цвет промышленной ткани. В его серо-голубых глазах то и дело проскальзывала искорка какого-то хулиганства и мальчишества. Обоим ребятам было лет по двадцать пять, оба смотрели на девушку одинаково — с интересом и не более.

Оксана, играя, мухлевала, подглядывала чужие карты, но ребята старались делать вид, будто не замечают этого.

— Всё, мне надоело играть, — сказала вдруг Оксана и бросила карты, — и когда уже мы приедем?

— Завтра вечером, — ответил Обухов, отрываясь от газет.

— Скорей бы, — вздохнула девушка и задумчиво поглядела в окно. Сессия кончилась, впереди каникулы. Вот съездят они в Казахстан в совхоз «Путь Ильича», найдут Оксаниного деда, она ему скажет всё, что о нём думает. Но она его простит. Не сразу, конечно, но простит. Ведь она тоже любит Маяковского, тоже весёлая и отчаянная. А права осуждать людей и делать выводы ей никто не давал. Может быть, её дед даже согласится поехать в Москву, повидаться с бабушкой. Она так этого хочет. Она ведь до сих пор ничего не знает. Сосед не проболтался, и Оксана ей ничего не сказала. Бабушка думает, что её Ксюшенька поехала на практику в Казахстан. Пусть всё это будет для неё сюрпризом. А если за столом директора совхоза «Путь Ильича» окажется жулик с документами на имя Железнова, то бабушке лучше бы этого и не знать.

­­­­­­­­­­­­­­­­-----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Оксану отвлёк от тяжёлых мыслей дружный хохот в купе. Это оперативник Павел рассказал какую-то смешную историю из своей армейской жизни и теперь, скромно улыбаясь, сидел в уголке под вешалкой, пригнув голову, он из-за своего огромного роста еле помещался под полкой. Алексей громко смеялся, похлопывая Павла по плечу, и восклицал: «Ну, Пашка, ну, даёт!» Иван Сергеевич погрозил парням пальцем и сказал:

— Ну, всё, тихо, тихо.

Все на минуту затихли, а потом Алексей, почесав переносицу, сказал:

— Был у нас в батальоне курьёзный случай. Друг мой армейский Вовик до армии учился в Мухинском в Ленинграде, а в армии художником пристроился — Ленкомнаты оформлял. И страсть как он животных любил, жалел их. И мышка у него была ручная, и птиц подкармливал. Сам не доест, а птицам хлеба накрошит.

И вот оформлял он однажды очередную Ленкомнату, рисовал там танки, самолёты, солдат смелых. В это время забежал к нему кот бродячий — худой, разномастный, шерсть дыбом. Вовик бы его покормил, да нечем. А скоро обед. Решил наш художник временно кота посадить под гипсовый бюст Ленина. Тот был большой, тяжёлый, белый. Никуда коту не сбежать. «Посидит, — подумал Вовик, — а я ему с обеда мясца принесу и хлебушка». Вовик был у нас человек ценный, и повара ему в мясе никогда не отказывали, зная, что придёт время и им дембельские альбомы нужно будет рисовать. Кот помяукал под бюстом и затих, а Вовик ушёл в столовую.

А в это время пришёл в Ленкомнату с проверкой замполит нашей роты и стал рассматривать плоды Вовкиного труда. Вдруг раздался тихий непонятный скрежет. Замполит наш был человек очень отважный, хоть и молодой — только после училища. И спросил он бесстрашно у пустоты:

— Кто здесь?

Но никто не ответил, только гипсовый бюст на столе слегка подался вперёд и тихонечко так запищал. Замполит вздрогнул и присел прямо на свежевыкрашенный планшет. А бюст Ленина на столе тем временем издал пронзительный визг, похожий на пение сатаны, и закачался.

— Свят, свят, свят! — прошептал замполит и хотел перекреститься, но вспомнил, что не умеет. Тогда он смело шагнул к бюсту, и в это время тот покачнулся, словно собираясь боднуть замполита, и упал на пол, расколовшись на две части.

Но самое страшное было впереди. Разношерстный маленький чертёнок неожиданно прыгнул замполиту на грудь и впился в китель крохотными коготочками. Замполит упал, опрокинув на себя большую банку ярко-красной гуаши, а кот убежал и спрятался в оружейной комнате. Когда в Ленкомнату вбежал дежурный по роте, он увидел окровавленного замполита, сидящего над расколотым бюстом с безумными глазами. А когда он вскочил и погнался за котом, то все увидели, что на штанах его явно отпечатался портрет отважного солдата. Вот такая история, — закончил Алексей и довольно посмотрел на Оксану.

Было видно, что рассказывал он в основном ей. И рассказывал мастерски, обыгрывая происходящее в лицах. Оксана, перестав смеяться и вытерев глаза от слёз, спросила:

— И что кот?

— Ничего, навсегда поселился в солдатской столовой.

— А замполит?

— Тоже всё нормально, живой остался, только Вовчика на сутки посадили в камеру для временно задержанных. Больше нельзя было, потому что он был ещё и киномехаником, а без кино военнослужащих оставлять даже генерал не имеет права.

— Хорошо ты рассказываешь, — улыбнулась Оксана, — тебе бы повести писать.

— За такие повести, — вмешался в разговор Павел, — его быстро заберут куда надо. Ишь чего про Ленина придумал!

— А я ничего не придумал, — сказал Алексей, — всё так и было, как я рассказал.

— Да ну, перестань, — отвернулся Павел, — замполита дураком каким-то выставил, а он, между прочим, офицер Советской Армии!

Говоря это, Павел всё время косился на Ивана Сергеевича — что тот скажет, но полковник молчал и только тихонько улыбался.

— Ну тебя, — отмахнулся Алексей, — нельзя же так всё всерьёз принимать. Свихнуться можно.

­­­­­­­­­­­­­­­­-----------------------------------------------------------------------------------------------------------

Обухов взял со стола газету и стал делать вид, что читает. Павел нахмурился, а Оксана обратилась к Обухову:

— Иван Сергеевич, расскажите о войне. Вы же и в партизанах были и потом в органах работали. Что-нибудь такое, чего в книгах не пишут и в кино не показывают.

— Да, правда, — оживился Павел, — товарищ полковник, интересно очень.

Обухов помолчал.

— Был один такой в тех местах, где мы с твоим дедом, Оксана, партизанили. Федька Дашко — начальник полиции. До войны был директором школы в колхозе. Детей учил немецкому языку. Сеял разумное, доброе, вечное. Война началась, гитлеровцы пришли — сразу же пошёл к немцам в холуи. Быстро до начальника полиции района дослужился. Жестокий был, хитрый, беспощадный. Свой белорусский народ истреблял, в яму закапывал и танком сверху утрамбовывал для верности! Тех, кто с ним рядом, учился, жил, работал, учеников своих и матерей их. Гнида редкостная.

— Подонок, — согласился Алексей.

— Никак не могли мы его поймать, — продолжил Обухов. — Сколько засад устраивали, возле дома его ждали. У него нюх, как у лисы. Не идёт в капкан. Ездил всё время с охраной. Сам на легковушке, а сзади грузовик с полицаями и пулемёт в кузове. А у нас партизан какое оружие? Все трофейное, да ружья охотничьи. Самолёты из Москвы к нам часто не долетали — сбивали их фрицы. Так не попал он ни разу к нам в засаду.

Зато сам этот Федька был мастер капканы ставить. И не погиб бы твой дед, Оксана, если бы не предали его. Лагерь у нас был укреплённый в самой чаще, просто так не добраться. И о маршрутах Железнова никто не знал. Предал нас кто-то. Командира нашего, Оксаниного деда, товарища Железнова. Он в эту ночь шёл на связь с подпольщиками из города, чтобы получить новое задание для отряда, шел один через лес. А полицаи с немцами его уже ждали в засаде как раз возле дома. Рассчитывали на лёгкую добычу. А он один против целой роты фашистов дрался. Пока его смогли окружить, тридцать немцев и полицаев на поле боя положил, представляете?! Вот про кого нужно книги писать…

Помолчав, но Обухов уже продолжал:

— Израненный был, но не сдался. Погиб, как герой. И тут же немцы на нас три отборные дивизии вермахта бросили. Со всех сторон. Ведь был наш отряд для них, как чирей на седалище. Выдюжили бы мы, да силы были неравные. Очень неравные. И командира с нами уже не было. Бились мы, как могли, но сломали они нас. Мало в живых осталось. Я две недели с простреленным плечом по лесу шёл, пока в Оршу не вышел. Город такой в Белоруссии. Там нашел подпольщика, который в отряде у нас бывал по заданию. А потом с приходом красной Армии пошел в Отряд Ликвидации бандформирований. Много в лесах осталось нечисти — полицаев недобитых, немцев-фанатиков. И ещё напасть была — собаки и волки. Во время войны привыкли они людские трупы поедать, много их валялось. На этом мясе и размножились. А мир настал — пищи для них не стало, и повадились они на живых людей нападать. В нашем районе стая была с вожаком немецким, волкодавом, из тех, что фрицы на людей натаскивали. Хорошо ещё, что банды эти лесные между собой не ладили, друг друга жрали, а то бы долго с ними повозиться пришлось.

Я по лесам рыскал, силы не жалел, всё хотел Федьку — начальника полиции поймать. Он пропал, как в воду канул. Вместе с начальником немецкого гарнизона Штадлером и бургомистром Заком. Зака-то этого, немца обрусевшего, я быстро поймал — он и не прятался, раскаялся, молил о пощаде. Но его судили как предателя и расстреляли. А Федьку никак не мог поймать. Я думал, он по лесам скрывается. Почти всех его полицаев в лесу переловил. А Федьки нет. И не знает никто, куда он делся. Искал я его, искал, да и рукой махнул. Думал, что не найду. И не поверите — поймал всё-таки! Он после Победы переоделся Советским офицером, видно, убил кого-то, орденов полная грудь и сидит спокойно в ресторане, водку пьёт! Тут-то мы его и взяли. Допросил я его, запер в камеру на ночь, охрану усилил, а он бежал! Дьявол, а не человек!

— Вот это история, — удивлённо произнёс Алексей, — интересней, чем в кино.

— Да, — покачал головой Иван Сергеевич, — вот такие штуки иногда жизнь нам преподносит. И выкручивайся, как хочешь.

Минуту все молчали, а потом Алексей обратился к Обухову:

— Иван Сергеевич, расскажите про нож, интересно.

— Так ведь рассказывал вам уже, — удивился Обухов.

— Оксана не знает, — ответил Алексей, — а мне и во второй раз интересно будет послушать.

— Да, да, расскажите, — попросила Оксана.

— Ну, хорошо, — охотно согласился Обухов. — Дело было аккурат после войны. Банды вовсю тогда лютовали. И как-то раз поехали мы вдвоём с водителем на грузовике по каким-то делам в отдалённую деревушку. Место было тихое, мирное, о бандитах у них никто и не слыхал. Мы все свои дела сделали и решили двинуться обратно, хотя уже смеркалось. Но мы поехали. Едем, лес, тишина, только мотор гудит. И вдруг, хлопок — бац! Колесо пробито. Водитель выругался и выпрыгнул на пробоину посмотреть, а я на всякий случай ППШ свой приготовил, взвел затвор, хотел нож за голенище сунуть, да вспомнил, что ботинки у меня. Ножик был хороший — с тяжёлым лезвием, без ручки. Как ни кидай, а воткнётся. И ещё часы я себе купил наручные. Большая редкость по тем временам. Мужик при часах тогда, что сейчас при «Жигулях». Ну, я и сунул нож за ремешок.

Только дверь кабины приоткрыл, да тут же мне ствол винтовки в бок и ткнулся. Сильно так ударил, что дыхание спёрло. «Вылазь, паскуда, — слышу, — долго мы тебя, гниду, ловили». Узнал я его, хоть и не видел никогда. По приметам узнал. Бывший полицай, лютый, как волк, злобный, а звали его как-то смешно. Мячик. Нет, не Мячик, а Мечик. Вот откуда он взялся в этом районе, я не мог понять, ведь бандитствовал он далеко отсюда. Только позже я узнал, что предал меня кое-кто, рассказал, когда по этой дороге поеду. Выхватил Мечик у меня автомат, вылез я из машины и вижу — только двое их. Второй бандит сзади подошёл и обыскал меня всего, до носок, а поднятые мои руки с растопыренными пальцами и трогать не стал, не додумался. Нож так за ремешком и остался.

«Прикончил водилу?» — спросил напарника Мечик. «Да», — ответил тот бандит, что сзади стоял. «Ну, и с этим не хрен тянуть, — сказал Мечик, направляя на меня мой же ППШ, — отойди, Микола, кабы тебя не задел случайно». Микола этот отошёл и стал справа у обочины, накинув на плечи немецкий автомат, а сзади за ним кювет глубокий. Слева от меня полуторка, а впереди Мечик с моим ППШ. Как ни крути, а помирать. А не хочется. И когда Мечик палец на крючке напряг, говорю: «Погоди, дай хоть молитву прочитать перед смертью, может, отпустит бог грехи мои тяжкие». У Мечика от удивления даже рот открылся: «Ты что ж, говорит, сучья морда, в бога веруешь?». Я отвечать не стал, вознёс глаза к небу и начал читать: «Отче наш, иже еси на небеси...». И руками отмахиваю вверх, чтобы нож из под ремешка чуток вылез, а Мечик от удивления даже ствол чуть-чуть опустил. «… да святится имя твое, да приидет Царствие твое...».

И в этом месте я ножик и метнул, потому что дальше-то я молитвы не знал, а сам боком прыгнул прямо на Миколу, и вместе с ним мы в кювет и полетели. Очередь из ППШ в миллиметре воздух прошила, да не попал в меня Мечик, а я в него попал. Сам не пойму, как у меня, пока вниз катился, в руке камень оказался, увесистый такой, крепкий. Этим камнем я и врезал Миколе по голове, когда мы с ним в кювете сцепились. Автомат-то он свой выронил, пока летел. Раз ударил, второй, он и обмяк. А наверху Мечик орёт: «Сука-а!» и палит в белый свет из ППШ. Я думаю: «Хоть я и сука, но живой!» Тут у Мечика патроны кончились, и он замолк. А мне интересно — попал ли я в него ножом-то? А он к кювету не подходит, боится. Я автомат ищу, не найти, как в воду канул, и темно ещё.

Мечик сверху позвал жалобно: «Микола...». Я ему отвечаю: «Да». Он обрадовался, кричит: «Живой?». А я говорю: «Ну». Тут его голова над кустами показалась, стоит, пошатывается: «Где ты?». «Тут я,» — отвечаю и тем же камнем ему в лоб зафентилил. Он руками за голову схватился, тут я и выскочил, зацепил его за грудки и ударил об машину пару раз. Смотрю, нож мой у него прямо в животе торчит. Лето было, тепло, он шинельку расстегнул, ножик и вошёл по самую рукоять. А шинель бы я не пробил, нет. С тех пор у меня ножны на запястье.

Иван Сергеевич отвернул манжет рубашки и показал Оксане маленькие ножны, прикреплённые к руке двумя ремешками.

— Иван Сергеевич с пяти метров в тоненькую берёзку из десяти попыток ни разу не промахнулся, — гордо, как будто это и его достижение, сказал Павел.

— А камня у вас нет в другой руке? — спросила Оксана.

— Нет, камня нет, — серьёзно ответил Обухов, — я потом не раз в Белоруссии на обочины дорог спускался — нет там камней. Не валяется. Как тот камень тогда в руке оказался, убей, не пойму. Я даже в Бога поверил чуть-чуть, хотя это и каралось по партийной линии.

— А остальные все погибли? — спросила Оксана.

— Да, водителя нашего, Вовку Зайцева, они зарезали ножом в спину. Наверное, тогда, когда он к колесу нагнулся. А ему ещё и девятнадцати не было. Мечика я связал, только в кузов погрузил, он и подох. А Микола, когда я его из кювета вытащил, уже был мёртвый. Рассказал страстей вам на ночь, Оксана, уснёте ли?

Оксана гордо подняла голову и хмыкнула, мол, и не такое слышали и видели.

Иван Сергеевич улыбнулся и сказал тихо:

— А теперь, ребята и девчата, отбой, поздно уже.

И действительно, за окном расстелилась глухая и чёрная, как агат, ночь. Ехать только завтра весь день, а вечером они будут на месте. Переночуют в небольшом городке, а утром поедут в дальний район, где работает директором совхоза Герой войны и труда Андрей Андреевич Железнов — Оксанин дед. По документам. Кто же он на самом деле? Оксана, вопреки всем рассказам, верила, что дед её жив. Ведь могло случиться так, что бабушка не рассказывала ей чего-нибудь важного. Может, он и не любил её. И поэтому бросил после войны и уехал в Казахстан.

А что? Сколько угодно таких случаев. А может, боялся. Живой ведь ушёл из фашистского «котла». Почти все погибли тогда, когда немцы их окружили, весь отряд погиб, а он жив, да ещё и командир этого отряда. Значит, бросил бойцов своих в беде. За это могли и под суд. А могли и без суда расстрелять. Время-то какое было. Вот он и уехал в Казахстан переждать. А потом прижился, в землю врос, может, и казашку какую себе нашёл. И не поехал больше в Москву. Значит, точно дедушка её, каков подлец! Ну, она ему всё скажет! Как бабушка плакала ночами, ждала его. Хотя бы написал, так, мол, и так, жизнь у меня теперь другая, не жди! Так ведь ни строчки! За тридцать лет ни письма, ни телеграммы!

Оксана залезла на полку и стала смотреть в окно. Ребята наперебой предлагали ей место внизу, но Оксана любила верхнюю полку. Можно лежать и смотреть, как в ночи проплывают мимо огоньки полустанков. Какие-то дороги пересекают железнодорожное полотно и убегают в неизвестном направлении. Что там, на этих дорогах? Куда ведут они? Что за люди живут на обочинах этих путей. Оксана долго смотрела в окно, мерно покачиваясь, поезд нёсся в темнеющую даль и убаюкивал. Проснулась только тогда, когда пышнотелая яркорыжая проводница заглянула в купе и спросила басом:

— Чай будете?

Было уже утро, поезд мерно отстукивал стыки рельс, солнце поднималось над жёлтой степью.

— Да, будем, — ответил снизу Иван Сергеевич, — принесите, пожалуйста, три стаканчика. И можно Вас попросить ещё стакан один попозже, когда проснётся наша мадмуазель.

— А я уже не сплю, — тихо сказала Оксана.

— Ну, тогда четыре, — произнёс Обухов.

Быстро умывшись и причесавшись в необычно чистом для поезда туалете, Оксана прошла по коридору, где щедро пахнущий тройным одеколоном и нестиранными носками помятый мужчина послал ей воздушный поцелуй и шепнул в самое ухо, когда она проходила мимо:

— Хорошенькая киска, погуляем вместе?

Оксана едва не задохнулась от запаха многодневного перегара, отшатнулась и побежала в своё купе. Мужчина, увидев перепуганное лицо Оксаны, громко захохотал, почёсывая голый живот. Открывая дверь, Оксана погрозила ему кулаком, а мужчина чмокнул её воздушно и помахал рукой.

— С кем это ты там воюешь? — спросил Иван Сергеевич.

— Да, так, — произнесла Оксана, вытираясь полотенцем, — ухажер пристал.

Алексей, поставив стакан с железным подстаканником на стол и положив бутерброд, покачал головой и произнёс:

— Вот и отпусти тебя одну — сразу мужики липнут.

Павел, сидевший у дверей, встав, выглянул в коридор. Мужчина приблизившийся к купе, увидев грандиозную фигуру Павла, развернулся на сто восемьдесят градусов и независимо пошагал по коридору, напевая о том, что он скоро сойдёт на дальней станции, где, вполне возможно, трава по пояс.

— Иван Сергеевич, — спросила Оксана, присаживаясь к столу, — а нас будут в том городке встречать, куда мы приедем завтра?

— Нет, — ответил Обухов, — никто не знает, что мы прибудем.

— А почему? — недоумённо спросила Оксана.

— А потому, — произнёс Обухов, — что мы едем удостоверять личность человека уважаемого, Героя Великой Отечественной Войны и Социалистического Труда, директора совхоза-передовика, что по местным обычаям почти как царь-батюшка. Вот и представь себе, Оксана — чертовское совпадение, и в имени, и в фамилии, и в биографии — человек чист и невиновен, работает на благо Родины, а тут мы с пистолетами и с удостоверениями: «Руки вверх!». Нет, нужно сначала разобрать, удостовериться на сто процентов, что человек замазан, нечист на руку, а уж тогда кричать: «Руки вверх!». Для этого мы и едем инкогнито, как геологи-землекопатели, а ты как студентка-практикантка. И никто не должен даже догадываться, кто мы и зачем приехали, потому что иначе спугнём мы «объект», он скроется, и будет наша поездка напрасной. Наверняка у такого человека есть, продуман запасной путь на случай провала.

— А если это мой дед и ваш командир? — спросила Оксана.

— Тем более он не должен знать, кто мы и по каким делам в городе, — ответил Обухов. — Не переживай, Оксана, всё будет хорошо. Завтра вечером приедем, выйдем из поезда, переночуем в гостинице, а утром двинем на автобус и к обеду уже будем в совхозе. А там главное — не растеряться.

День в поезде пролетел быстро за смешными рассказами Алексея, за игрой в карты и за чтением газет и журналов, которые набрал с собой Иван Сергеевич. Наступил вечер, приближалась станция назначения. Оперативники и Оксана давно собрали вещи и нетерпеливо ерзали, сидя на полках купе.

— Подъезжаем, — глядя в окно, произнёс Обухов и счёл своим долгом повторить ещё раз служебную легенду и инструкции, тысячу раз ими изученные, — пожалуйста, не забудьте о том, что мы теперь бригада геологов, едем в совхоз на предмет поиска полезных ископаемых. Это все, кроме Оксаны. Она у нас дипломированный специалист и прибыла устраиваться на работу. В кабинет она войдёт первой, мы с Алексеем будем ждать в коридоре. А ты, Павел, — обратился он ко второму оперативнику, — станешь под окнами, на стрёме, как говорят наши клиенты. Подчёркиваю — внимание и предельная осторожность. Вопросы есть?

— Нет, — ответили дружно два оперативника и Оксана.

— Тогда выходим, — улыбнулся Иван Сергеевич.

Поезд зашипел тормозами, застучал, проводница недовольно пробурчала в дверь купе: «Ваша остановка», и все заторопились к выходу. Как только они вышли, поезд загудел и тронулся дальше, стуча колёсами. Остановка была маленькой. Вокзальчик тоже. Кроме них, из поезда никто не вышел. Вечер был прохладный и тихий.

Глава двадцать восьмая. НАЧАЛО БОЛЬШОЙ ИГРЫ.

— А здесь всегда так летом, — произнёс Павел, застёгивая куртку, — днём жара, а ночью холодина, как в Сибири. Я в этих степях срочную служил.

— На кухне? — спросил его Алексей.

— Почему на кухне, — обиделся Павел, — замкомвзвода был в пехоте.

— Замком взвода? — серьёзно переспросила Оксана. — Сторожем, что ли, на двери?

— Заместителем командира взвода, — ничуть не смутившись, расшифровал Павел аббревиатуру, — старшим сержантом на дембель ушёл! С почётом.

— А ты, Алексей? — спросила Оксана.

— А я в десанте служил, — ответил Алексей, — в Германии, и старшиной уволился.

— Как же ты парашют укладывал, ты ведь даже постель за собой заправлять не умеешь? — с неподдельным удивлением спросил Павел.

— А я и не укладывал, — парировал Алексей, — так прыгал, без парашюта. Поэтому до старшины и дослужился.

Оксана рассмеялась, а Иван Сергеевич нахмурился и сказал:

— Оксана и Алексей, останьтесь здесь пока, а мы с Павлом сходим, посмотрим расписание автобусов, если они тут ходят ночью. А если никакого транспорта не предвидится, придётся посидеть на вокзале до утра. Ясно?

— Ясно, товарищ полковник, — ответил Алексей.

— И ещё, — сказал Обухов, — о званиях забыли. Обращаемся друг к другу только по именам. Не забывайте об этом.

Все, включая Оксану, кивнули, и Иван Сергеевич с Павлом удалились в направлении вокзала — невысокий, но крепкий Обухов и огромный широкоплечий Павел. Издалека долетали звуки — где-то играла музыка.

— Вы только подумайте, товарищ Оксана, — сказал Алексей, прикуривая, — что в этом забытом богом краю могут быть какие-то танцы, и кавалеры приглашают дам на вальс, поводя раскосыми глазами.

— Сейчас на танцах вальс не в моде, — сказала Оксана.

— Я знаю, — ответил Алексей, — это я так образно сказал. Жаль, что вальс не танцуют. Помню выпускной вечер в десятом. Большие светлые окна актового зала. Все девочки в беленьких фартучках, нарядные, красивые. Мальчишки должны были пригласить учительниц, а девочки учителей-мужчин. А это несправедливо, потому что мужчин у нас было мало — только физкультурник и трудовик, а все остальные учителя — женщины. Всем раздали партнерш, и мне досталась математичка — несчастная разведённая бездетная дама, нервная и вспыльчивая. Я подошёл к ней нетвёрдым шагом и сказал: «Разрешите вас пригласить».

Алексей выбросил сигарету, шагнул к Оксане и протянул ей руку. Рассмеявшись, Оксана игру приняла. Сильная рука Алексея обняла её за талию, а она положила свою руку ему на плечо.

— Так вот, — продолжил Алексей, — я подошёл к ней и сказал: «Разрешите вас пригласить», а она мне ответила: «Пожалуйста». А музыка уже звучала так: «Раз, два, три, раз, два, три».

И повёл, закружил Оксану в танце. Мелькали деревья, вертелась чёрная южная ночь, вспыхивали маленькими прозрачными чёрточками звёзды, и, хотя Оксана танцевала не очень хорошо, но с Алексеем она чувствовала себя королевой на празднике бальных танцев. Голова её совсем потерялась, и поэтому, когда Алексей резко остановился, Оксана никак не могла сообразить, что же произошло.

Она услышала недалеко чужую речь, непонятный язык. Но не это её насторожило. В воздухе повисла какая-то угроза. Она повернулась и увидела, что их окружили незнакомые люди. Явно местные, но среди них был и совершенно рыжий парень.

— Танцуйте, танцуйте, — сказал чужой низкий голос с сильным акцентом, — что же вы не танцуете?

— Сабир, сдаётся мне, что парень уже натанцевался, — заплетающимся языком сказал тот самый рыжий.

Сабир шагнул вперёд в свет лампочки и оказался крепко сколоченным казахом с широкими скулами и злыми глазами.

— Значит, тогда моя очередь танцевать с девчонкой, — сказал он и решительно двинулся к Оксане.

Алексей рывком спрятал Оксану к себе за спину, она вся дрожала. Сабир остановился и криво ухмыльнулся.

— Не бойся, девочка, — сказал он хрипло, — я не сделаю тебе больно, тебе будет даже хорошо со мной… танцевать.

И он стал, напевая, кружиться в нелепом танце, поводя руками и медленно приближаясь.

— Шли бы вы своей дорогой, ребята, — сказал Алексей.

— А то что будет? — спросил рыжий. — Или ты нас нашлёпаешь ремешком?

— Может быть, и нашлепаю, — твёрдо ответил Алексей. — Если не уйдёте подобру-поздорову.

— Ой, какой страшный дядя, как я его боюсь, — сказал кто-то из темноты, и хулиганы рассмеялись.

«Человек шесть, — подумал Алексей, — многовато».

— Ребята, не нужно, — постаралась уладить конфликт Оксана, — мы из Москвы...

— Из Москвы, из Москвы, из Москвы… — пропел Сабир, кружась и корча Оксане страшные физиономии. — Это ведь столица нашей Родины? Или нет?

— Они пьяны, — прошептала Оксана.

— Они обкурены, — ответил ей Алексей и полушёпотом продолжил, — беги к вокзалу, найди Павла и...

Но закончить он не успел. Сабир с размаху ударил Алексея в лицо, но рука его, подбитая точным блоком снизу, в цель не попала, зато Алексей без промаха ударил ногой прямо в пах. Оксана завизжала что было мочи. Чьи-то потные руки оторвали её от Алексея и потащили в темноту кустов. Противно пахнущая ладонь плотно закрыла ей рот, а другой рукой нападавший плотно прижал к груди её руки. Оксана увидела, что Алексей рванулся было ей на помощь, но Рыжий ухватил его за плечо, взмахнув длинной палкой. Алексей крутанулся, как юла, и вывернул рыжему руку так, что тот дико взвыл от боли и упал на землю, хрипя и причитая. Сабир, покачиваясь, стоял на коленях, хватая, как рыба воздух ртом. Алексей снова кинулся к Оксане, которая пыталась вырваться, что было сил, но нападавший сильно сдавил ей горло, а свободной рукой стал срывать с неё кофточку.

— Красивая, хорошая, — шептал он, возбуждаясь.

Алексея окружали ещё трое: толстяк, парень с длинной суковатой палкой и один низкорослый усатый казах, похожий на Чингисхана. Он держал в руках нож.

Оксана зажмурилась. Нападавший залез под юбку и вдруг стремительно отпрянул. Справа громко хрустнули ветки, так, как будто сквозь кусты продирался слон.

— Ах, ты ж гад, — услышала Оксана голос Павла и открыла глаза. Нападавший на неё длинноволосый черноглазый парень успел только сверкнуть неровными зубами, и сразу же получил по ним такой удар, что как невесомый воспарил, закрутившись в воздух, и рухнул спиной прямо на рельсы.

Обухов мимо них кинулся на помощь Алексею. Увидев спешащую подмогу, на Ивана Сергеевича сразу метнулся толстый, тяжёлый, как борец сумо, парень.

— Але-оп, — крикнул Обухов, схватив противника за лацканы пиджака, и толстяк кувыркнулся в воздухе, сбитый едва заметной подножкой полковника.

При всей своей массе и кажущейся неповоротливости, «жиртрест» оказался ловким и сразу же вскочил на ноги.

— Вольный борец, небось? — подзадоривая, спросил его Обухов.

— Сейчас узнаешь, старый ишак, — тяжело дыша, огрызнулся толстяк и нырнул в ноги противнику. Но Обухов встретил его увесистым ударом кулака справа в лоб и сам отскочил. Толстяк пробежал ещё пару шагов и завалился на бок, как раненый хряк.

В это время Павел, пробегая мимо пытающегося встать с колен Сабира, резким движением поднял того в воздух и со всей дури ударил поддых. А затем, как котёнка, отбросил в кусты. Алексей уворачивался от ножа «Чингисхана», одновременно отпрыгивая от ударов второго нападавшего с длинной палкой. Несмотря на ловкость Алексея, оба противника успели уже по разу его задеть, но не сильно, а так — слегка.

Тот, который был с палкой, развернулся к Павлу, и ударил его наискось по плечу. Павел не обратил на удар ни малейшего внимания, как будто его ударили не толстой палкой, а лёгкой соломиной. Он схватил нападавшего левой рукой за кисть, сжимавшую кол, а правой за затылок, и нанёс такой удар головой, что его противник дёрнулся, словно его стукнуло током, и обмяк. Увидев это, «Чингисхан» бросил нож и дал дёру, но Алексей, быстро догнав, срезал подножкой.

— А-а, не бей, — тоненьким голоском заплакал «Чингисхан».

— Что же ты так быстро обкакался, герой? — зло спросил Алексей. — Встань!

— Только не бей, — вскрикнул, закрывая лицо руками «Чингисхан», — не встану!

— Да и чёрт с тобой! — плюнул Алексей и, отвернувшись, пошёл навстречу Павлу.

— Лёха! — вдруг крикнул Павел, бросаясь к нему.

Алексей, не поворачиваясь, выбросил назад левую ногу, попал точно в подбородок «Чингисхану», который, схватив с земли брошенный нож, пытался ударить его в спину, и тут же, развернувшись в прыжке, выбил правой ногой нож у «Чингисхана». Затем снова левой, каблуком врезал ему по затылку.

— Моя «коронка», — сказал он, счастливо улыбаясь Павлу, когда «Чингисхан» рухнул, как подкошенный, — год тренировал.

— Машешь ногами, как бабочка, — сказал Павел.

— Балет, брат Паша, — ответил Алексей, — большая школа!

— Вот тебе и танцы при луне! — произнёс Павел. — Пойдём, Оксана, небось, в шоке.

— Да уж, — хмуро произнёс Павел, — «неплохо» нас тут встретили.

Под фонарём, повиснув на Обухове, плакала перепуганная Оксана.

— Сволочи, какие сволочи, — всхлипывала она, — чего привязались?

Невдалеке сопел, пытаясь встать, толстяк. Откуда ни возьмись, появился маленький милиционер в мятой форме и, размахивая пистолетом, растерянно вскрикнул:

— Всем оставаться на местах до прибытия опергруппы! При неповиновении открываю огонь на поражение!

— У тебя хоть патроны-то есть, сержант? — спросил с издёвкой Алексей. — Или ты в нас плеваться будешь на поражение?

— Что!? — вскрикнул сержант. — Да я вас...

Потом он, щурясь и без того узкими глазами, заметил встающего с земли Сабира и как-то стушевался.

— Казмеков… — оторопело обратился он к Сабиру, — в чём дело? Что здесь произошло?

Сабир ответил по-казахски, милиционер тоже сказал ему что-то по-казахски и покачал головой. Потом милиционер обернулся к Алексею с Павлом и уже уверенней сказал:

— Ты, разговорчивый и ты, здоровый, руки вверх и за голову!

— Да что это такое! — вдруг вскрикнула Оксана. — Они на нас напали, и мы же руки вверх!

Хулиганы оклемались и встав, сгрудились за спиной Сабира.

— Они нас избили, товарищ сержант, — кривясь, сказал Сабир, поглаживая промежуток между ног, — а мы мирно шли на танцы. Тяжкие телесные повреждения нанесли. Папа будет недоволен.

При слове «папа» милиционер вздрогнул и решительней навёл пистолет на Алексея.

— Руки вверх, я сказал! — завопил он фальцетом. — А то застрелю!

— Не кипятитесь, сержант, — спокойно произнёс Обухов. — Разойдёмся подобру-поздорову, и дело с концом. Они на нас напали, но мы на них не сердимся.

Обухов поднял с земли и накинул на плечи сумку.

— Стоять!!! — нечеловеческим голосом заревел сержант и дёрнулся было стрельнуть в воздух, да вовремя вспомнил, что у него действительно нет патронов.

— Да убери ты свою пукалку, — мрачно произнёс Павел, — надоел.

— А у меня сотрясение мозга! — завопил вдруг толстяк.

— Нет у тебя никакого мозга! — сказал Алексей, взяв в руки свою и Оксанину сумку.

За кустами резко взвизгнули тормоза и свет фар ослепил всех. Хлопнули двери машины.

— Так-так-так, — произнёс чей-то мягкий голос, — знакомые все лица. Опять Сабир с компанией, и опять драка. Думаешь, папе не надоело тебя выгораживать?

Милицейский УАЗик погасил фары, и все увидели невысокого плотного капитана МВД и трёх милиционеров, направивших пистолеты на всю честную компанию.

— Загитов, что здесь произошло? — спросил капитану сержанта.

— Да вот, товарищ капитан, — запинаясь, стал рассказывать мятый милиционер с беспатронным пистолетом, — Товарищ Сабир Казмеков шёл на танцы с товарищами, а на них напали неизвестные...

— Что вы врёте? — вскрикнула Оксана. — Да мы же… Они меня в кусты...

В компаний Сабира захихикали. «Подумаешь, целка»,- усмехнувшись, громко сказал рыжий.

— Закрой рот, — резко сказал ему капитан. — Успокойтесь, девушка, вас мы выслушаем в отделении. Продолжайте, сержант Загитов.

Сержант помялся и продолжил:

— На них напали неизвестные и нанесли тяжкие телесные повреждения...

— Кто на кого напал? — спросил капитан. — Мне не понятно?

— Да вот эти, — ткнул пистолетом сержант, — на Сабира и его друзей.

— И что, тяжкие телесные повреждения нанесли? — совершенно серьёзно спросил капитан.

— У меня, между прочим, сотрясение мозга! — опять завопил толстяк.

— Вот это да! — воскликнул капитан. — Расскажешь кому — не поверят! Четверо неизвестных, среди которых одна девушка и один немолодой уже человек намяли бока шестерым здоровым молодым лбам, среди которых двое ранее судимы и один перворазрядник по вольной борьбе. Что ты за сказки мне тут рассказываешь, сержант?

Загитов совсем ссутулился и вздохнул.

— Вам куда ехать? — обратился к Обухову капитан.

— В город, в гостиницу, — ответил Иван Сергеевич.

— Поехали, довезу, — сказал капитан, — а-то тут до самого утра никакого транспорта не предвидится. А насчёт этих «орлов», — он махнул рукой в сторону Сабира и компании, — не беспокойтесь, я их всех с малых лет знаю, найдём, если что.

— Ну, поехали, раз предлагают, — сказал Обухов и подсадил Оксану в УАЗик.

— Даму лучше посадим в кабину, — сказал капитан, — нехорошо такой красивой девушке в будке ездить.

Затем он обернулся к стоящим с пистолетами наголо суровым милиционерам и сказал с лёгкой издёвкой, обращаясь к самому высокому:

— Старшина Арзоев, проводите, пожалуйста, Сабира с компанией домой, а то, не дай аллах, им опять кто-нибудь сопли на кулак намотает.

Милицейский старшина согласно кивнул и спрятал пистолет в кобуру.

— Завтра с тобой папа поговорит! — крикнул вдогонку залезающему в УАЗик капитану Сабир.

— Пошёл ты! — тихо сказал капитан.

Милицейский «воронок», пыля и трясясь, помчался по ухабам, в будке было тесно и душно, решётки наводили на печальные мысли.

— Папа у этого Сабира председатель местного исполкома, — после долгой паузы неожиданно произнес капитан, — фамилия Казмеков много шороху наводит. Трудно будет против него уголовное дело возбудить.

— Да, черт с ним, — ответил Обухов. — Мы сюда не судиться приехали.

— А если не секрет, то по каким делам? — спросил капитан.

— Какие уж от милиции секреты? — усмехнулся Обухов. — Геологоразведочная партия, я вот и парни мои. А девушка по распределению после института, в поезде мы с ней познакомились. Документы в порядке, можете проверить.

— Если позволите по приезду, — как-то очень мягко сказал капитан и, вздохнув, прибавил, — служба, знаете ли...

Машину сильно тряхнуло на ухабе, водитель резко повернул.

— Третий год дорогу починить не могут! — выругался капитан и заговорил совсем о другом. — А я ведь как почувствовал, когда сигнал с вокзала поступил, что это Казмеков опять дебоширит — сам на вызов поехал. А ведь уже домой собирался. Сейчас заедем на секундочку в отделение, проверим ваши документы и в гостиницу — она у нас как раз напротив. Бронь есть?

— Нет, — ответил Обухов. — А что, у вас курортный сезон? Мест нет?

— Найдем места, — рассмеялся капитан, — в крайнем случае, у нас переночуете, камеры всё равно пустые.

— Нет уж, спасибо, — буркнул Алексей.

— Да что вы, — обиделся капитан, — я ж от души. У нас и душ, и горячая вода. Ремонт недавно сделали.

— Спасибо, капитан, — сказал Обухов. — И за что нам такая честь?

— Знали бы вы, где у меня этот Казмеков сидит с компанией, — ответилкапитан, — во где, — он провёл ладонью по горлу, — драки, драки, сплошные драки, девчонок насилуют, что хотят, творят, и никакой управы. А толстый тот, который с «сотрясением», тоже из блатных, зампредседателя исполкома сынок. Я как на них заведу дело, так «сверху» давят: «Закрыть». Недавно изнасиловали девушку втроём, Сабир этот и ещё двое, она с матерью в отделение пришла, плакала до истерики, мать её плакала. Бояться жить в городе. Я их еле-еле убедил написать заявление об изнасиловании. А назавтра потерпевшая всё отрицает, мол, не было ничего, привиделось. А у меня ответ один — либо заплатили, либо запугали, а скорей всего и то, и другое. Люди опасаются на улицу выходить, к милиции доверие потеряли. И остальные хулиганы распоясались. А что, говорят, Сабиру можно, а нам нельзя?

— Ничего себе, у вас тут Чикаго! — присвистнул Алексей.

— Какое там, это самое, — махнул рукой капитан, — хуже! А в Москве что, не так?

— Совсем не так, — ответил Алексей, — конечно, и хулиганы есть, и воры, но их ловят и сажают, даже если папа замминистра.

— Хорошо у вас в Москве в милиции работать, — вздохнул капитан, — когда порядок и уважение к уголовному кодексу. Да-а, геологи, — произнёс капитан, — это вам не Москва. А где же вас геологов так драться научили, что вы втроём с шестерыми не самыми слабыми парнями разделались?

— Хобби, — ответил Иван Сергеевич, — сейчас каратэ в Москве очень популярно. И стар и млад ходят на занятия. Ну и мы не исключение.

— Что за каратэ такое? – задумчиво спросил капитан. – Не было раньше никакого каратэ, только самбо. Ну, все, приехали. Давайте-ка я здесь ваши документы посмотрю, чтобы в отделение вас не тащить. И так, небось, устали с дороги.

Обухов и парни протянули свои документы. Капитан долго изучал их, приговаривая: «Так-так-так», перелистывал, освещая фонариком.

— Всё в порядке, — сказал он минут через пять, — не смею задерживать. Проводить вас?

— Не нужно, — ответил Обухов, — не заблудимся. Вон, в окошко видно, написано: «Отель».

— Да, уж «отель», — улыбнулся капитан, — это к нам иностранцы приезжали два года назад. В передовой колхоз их возили показывать. Есть у нас тут такой «Путь Ильича». Вы, кажись, туда и следуете?

— Так точно, капитан, — ответил Обухов.

— Ну, тогда сами увидите, колхоз хороший — миллионер. Чистый, дома у них, как на картинке. Вот для иностранцев наш клоповник в «Отель» и переделали. Только вывеску сменили, а как были стены облезлые, так и остались.

Оксана, прощебетав что-то за стенкой УАЗика, постучала в дверь:

— Вылезайте, добры молодцы, приехали.

Обухов вышел первым, за ним Алексей и Павел. Капитан черканул что-то на бумажке и отдал Обухову.

— Это мои телефоны, — сказал он, — домашний и рабочий. Если что, звоните. Я дома буду через десять минут. Боюсь, Сабир со своим хулиганьём это дело так не оставит.

— Ничего, — улыбнулся Обухов, — совладаем. Спасибо, капитан.

— Спасибо, — произнесли Алексей и Павел в один голос и рассмеялись.

— Как, кстати, вас зовут, товарищ капитан? — спросила Оксана.

— Батырхан родители назвали, но можно просто Батыр, — ответил капитан.

— Спокойной ночи, товарищ Батырхан, спасибо, — сказала Оксана, уходя.

Капитан сел в кабину УАЗика и закурил.

— Ну, что, домой? — спросил его водитель.

— Нет, не домой, на работу, — ответил капитан, — не все дела ещё сделали.

Глава двадцать девятая. СЕРВИС ИМЕНИ СССР.

Иван Сергеевич потянул на себя облезлую дверь «отеля», и они оказались в просторном плохо освещённом холле. За стойкой администратора сидел толстый казах в майке, что-то жуя. Он лениво посмотрел на вошедших и снова опустил глаза к маленькому телевизору. Люстра под потолком светила двумя лампочками вместо пяти и была сплошь засижена мухами.

— Здравствуйте, — сказал Иван Сергеевич администратору.

Тот искоса взглянул на Обухова и опять уставился в маленький экранчик телевизора, по которому неулыбчивая дикторша читала программу телепередач на завтра.

— Можем ли мы у вас переночевать? — спросил Обухов.

Администратор, не поворачиваясь, протянул к стойке толстую ручонку и подвинул к лицу Ивана Сергеевича грязную табличку с надписью: «МЕСТ НЕТ».

— Ну, что? — подошла сзади к Обухову Оксана.

— Всё хорошо, Оксана, — ответил Иван Сергеевич, — посиди на диванчике, сейчас всё оформим.

— Я устала, — захныкала Оксана, — и хочу пить.

— Потерпи, пожалуйста, — ответил Обухов, — сейчас товарищ всё оформит.

Администратор уныло покосился на Оксану и зевнул. Иван Сергеевич вложил в свой паспорт сиреневую купюру в двадцать пять рублей и подал администратору.

— Посмотрите, пожалуйста, — сказал Обухов, — на нас должна быть бронь.

Администратор нехотя открыл паспорт, полистал его толстыми пальчиками-колбасками и сказал:

— Я вижу здесь бронь только на двух человек, а вас четверо.

Обухов достал из нагрудного кармана ещё двадцать пять рублей и положил на стойку.

— Очень хорошо, — сказал администратор, — давай паспорта.

Иван Сергеевич едва удержался от соблазна достать своё удостоверение и хлестануть им по этой потной морде. А потом заставить эту мерзкую жирную тварь ползать на коленях и умолять не сообщать «куда следует». Но нельзя. Конспирация. Они и так сегодня очень непрофессионально засветились на вокзале. Администратор бросил на стойку два ключа.

— Номера восемь и двадцать один, — сказал он.

— Это что? — удивился Обухов.

— Что-что, — передразнил администратор, — два двухместных номера.

— Но с нами девушка… — растерялся Обухов.

— Ну и что, дорогой, — скучая, сказал администратор, — других нет.

— Да вы по закону не имеете права поселять в один номер… — перешёл на резкий шёпот Иван Сергеевич.

— Э, — прервал его администратор, — закон тайга, медведь прокурор, есть ещё один номер, но он забронирован.

— Черт с тобой, подавись, — зло сказал Обухов и положил на стойку ещё десятку, — больше не дам.

Администратор бросил ещё один ключ и сказал: «Номер пять» так, как будто он играл в лото. И в это время зазвонил телефон.

— Гостиница слушает, — ответил администратор и изменился в лице. В трубке что-то спросили. — Да, они здесь, — пробормотал администратор, испуганно взглянув на Обухова. Иван Сергеевич заметил, как трясётся у бедняги губа.

В трубке послышались короткие гудки, а администратор расплылся в слащавой улыбке:

— Что же вы не сказали, что вы от Батырхана Рустемовича? Нехорошо, ай-яй-яй. Ай-яй-яй.

Он засуетился, выписывая какие-то чеки, забрал со стойки только что им выданные ключи.

— Вот, — он положил перед Обуховым все деньги и новые ключи, — ваша сдача и другие номера: два одноместных рядом и один двухместный, там вам будет удобнее, и душ есть, вас это устраивает?

— А в прежних номерах что, душа не было? — спросил Обухов.

Администратор хихикнул, ничего не ответил на это и сказал:

— Давайте я вас провожу.

«Непонятная фигура этот капитан Батырхан Рустемович», — подумал Обухов и, кликнув ребят, пошагал за толстозадым администратором по длинному коридору.

Через пятнадцать минут все собрались в номере у Обухова.

— Ой, у меня такой душ чистенький, — радостно воскликнула Оксана, — и окна прямо в сад во дворе, такой красивый! Ой, так спать хочется!

Маленький кипятильник в стакане с водой забулькал, зашумел. Обухов выдернул его из розетки и переложив в другой стакан, включил снова.

— Вот, — сказал он, — первый стакан чая готов, и он, конечно, нашей единственной даме. Бери, Оксана заварку, вот бутерброды, печенье.

Павел и Алексей хмуро переглянулись. Обухов заметил этот взгляд и включил лежавший на кровати маленький транзистор, который стал, шипя и потрескивая, петь о любви к Родине.

— Разрешите обратиться, Иван Сергеевич, — произнёс вполголоса Павел крайне официально.

— Обращайтесь, товарищ младший геолог, — разрешил Обухов, открывая банку с килькой в томате.

Оксана подвинулась поближе, потому что за треском приёмника она не очень хорошо слышала разговор. «Так это они специально транзистор включили, — вдруг догадалась Оксана, — чтобы нас не подслушали». И душа её наполнилась гордостью и страхом из-за причастия к большой тайне, к серьёзной оперативной работе.

— Нам с Алексеем кажется, что папаша этого Сабира нас в покое не оставит, — тихо продолжил Павел, — потому что сильно мы им сегодня хвост прищемили. Сидеть здесь до утра и ждать, когда нас захлопнут, как мышек в клетке, просто неразумно.

— Верно мыслишь, — усмехнувшись, согласился Обухов, — тем более, что нас уже, как ты выражаешься, «захлопнули». Пост милицейский выставили у дверей в гостиницу. «Воронок» нас пасёт.

— Это не страшно, Иван Сергеевич, — вмешался в разговор Алексей, — уйти можно, я уже вылезал в окно, осмотрел окрестности. Правда, окно было закрашено и гвоздями забито, пришлось нам с Пашей ножичками поорудовать.

— Ну, прямо Пинкертоны какие-то, — тоже вполголоса удивилась Оксана, — и когда вы успели? Мне лично хватило времени только на то, чтобы помыться и причесаться.

Обухов слегка улыбнулся и тихо, почти шёпотом стал говорить:

— Да, расклад выпал неважный. Нельзя нам тут своими удостоверениями размахивать. Мы, ребята, должны были всё сделать тихо, как говорится, без шума и пыли. А получилось, что дров наломали так, что треск стоит на весь район. Поэтому вводные у меня будут такие. Автобус до совхоза отправляется от автовокзала в семь десять утра. А нам нужно приехать именно на нём, никак не позже, иначе история о драке на вокзале докатится до директора совхоза. Капитан Батырхан, вполне возможно, догадался, что никакие мы не геологи. Из-за драки этой на вокзале. А это не очень хорошо, я не могу поручиться, что он не играет с ними со всеми в одной команде.

Обухов помолчал. Затем внимательно посмотрел на Оксану и сказал ещё тише:

— Ещё одна нехорошая ниточка к этим местам ведёт из Москвы. Наркота — маковая соломка — идёт из этого района большими партиями. Курьеров мы накрываем, а вот до «хозяина» пока не докопаться. Нельзя нам всё это гнилое болото вспугнуть своими «красными корочками», иначе мы и сами дела не сделаем, и товарищам нашим планы поломаем.

Оперативники внимательно слушали начальника. Обухов отхлебнул чаю и сказал:

— Делаем так. Алексей, как самый актерски одарённый из нас человек, остаётся здесь и до восьми утра изображает нас всех. Чтобы никто из местных не догадался, что ни меня. ни Оксаны, ни Павла в гостинице давно уже нет. А мы втроём утром сядем на автобус и продолжим то дело, ради которого мы сюда приехали. В восемь, Алексей, можешь «сдаться властям». Но кто ты и зачем приехал, никто не должен знать ещё час. Чтобы не смогли они директора совхоза предупредить, кто мы такие и куда направляемся. Чтобы не вспугнуть нам самую «жирную» птицу. С той поры, как изобрели телефон, работать сыскарям стало труднее. Вопросы есть?

— И что же, мы совсем спать не будем? — спросила Оксана.

— Отчего же, — сказал Обухов, — вздремнуть можно часов до трёх, когда самая темень наступит, тогда и уходить будем. Я, как чуял неприятности, карту этого городка в архиве у нас отыскал, сейчас маршрут проложим от гостиницы до автовокзала, по которому пойдём ночью. Пережидать с четырёх ночи и до рассвета придётся на кладбище, оно как раз за автовокзалом.

— На кладбище, ночью? — переспросила Оксана.

— Именно так, — сказал Обухов, — да ты, я вижу, боишься?

— Нисколько, — гордо ответила Оксана, — я в детстве на спор одна на кладбище ходила.

— Вот и молодец, — произнёс Обухов, — думаю, что до трёх ночи под каждым нашим окном не будет стоять по милиционеру. Хорошо, что две комнаты у нас на первом этаже и в разных местах, найдём, из которой удрать. А ты, Серёга, сделай вид, что мы, как заправские геологи, решили отметить приезд к месту назначения, и начинаем праздновать.

Обухов потянулся к сумке и достал оттуда бутылочку «Столичной».

— Да я ж не пью, — смутился Алексей.

— Придётся, иначе расколют, — заговорщически подмигнул ему Обухов, — а вообще, это тебе я выдаю, как реквизит. И начинай игру прямо сейчас, пока мы немного оттдохнём. Без пятнадцати три нас разбудишь.

Все разошлись по своим номерам, а Алексей, выйдя в коридор, подошёл к стойке администратора.

— Здорово, хозяин, — сказал он наклонившись к дремавшему и похрапывающему в кресле администратору.

Тот проснулся, открыл глаза, вскочил и стал, испуганно озираясь, оглядываться по сторонам, но, увидев Алексея, успокоился.

— Чего тебе? — недовольно произнёс он.

— Слушай, — Алексей облокотился на стойку и наклонился к администратору, — водки взяли мало с собой. Нужно прикупить. Где у вас можно достать?

— Э, парень, — покачал головой администратор, — поздно уже, магазины давно закрыты, ресторан… — он посмотрел на часы, — тоже закрыт. Негде купить.

— Я в деньгах не обижу, — произнёс Алексей, достав новенькие красные десятки, — я богатый, командировочные получил.

Администратор, увидев деньги, оживился, но тут же сделав безразличное лицо, лениво спросил:

— Сколько нужно?

— Бутылочек пяток водочки, думаю, хватит, — ответил Алексей, — и закусочки немудрёной, зелени там, овощей.

— Сделаем, — сказал администратор, снимая трубку телефона, — сто рублей.

— Ого, — удивился Алексей, — ну и цены!

— Не хочешь, сам ищи, — обиделся администратор, — наценка ресторана, плюс за ночное время, плюс за доставку, плюс за удобство, плюс за охрану, вот и посчитай!

— Ладно, согласен я, — махнул рукой Алексей, — давай организовывай свой сервис, только побыстрей, я жду в номере.

— Деньги вперёд, — нахмурившись сказал администратор.

Алексей отсчитал десять красных бумажек с портретом гипсового Ильича и отдал администратору. Тот сразу же набрал номер на телефоне.

— Джабраил? — спросил он в трубку. — Салам алейкум! Это Асылжан беспокоит.

И заговорил по-казахски, иногда перемежая родную речь с русскими матами.

— Через полчаса всё здесь будет, — сказал он, положив трубку.

— Хорошо, — ответил Алексей, — я сам за товаром к тебе подойду. А пока мы с товарищами ту бутылочку, что с собой привезли, раскатаем.

И пошёл по коридору к себе в номер.

— Э, — крикнул вслед администратор, — в какую комнату принести?

— Ничего не неси, — ответил Алексей, — я сам подойду.

Как только за Алексеем захлопнулась дверь, администратор снова набрал номер.

— Товарищ капитан? — спросил он. — Это я, Асылжан. Русские заказали пять бутылок водки и закуску. Будут пить. Ведут себя нормально. Да, спокойно. Что? Наблюдать? Слушаюсь, товарищ капитан! — сказал администратор и положил трубку.

Ровно через полчаса Алексей и Павел вышли в фойе, слегка пошатываясь, и подошли к стойке.

— Ну что, хозяин? — спросил Алексей, дыхнув на администратора водочным духом, — везут нам нашу водочку? А то мы свою уже выпили.

— С минуты на минуту, — ответил администратор.

— Ну, тогда мы здесь подождём, — сказал Алексей, садясь на стоящий у двери продавленный старый диван, — если ты не против. Курить-то у тебя можно? А то в номере окна задраены — не открыть, напарник мой курить не разрешает — сам-то этим не балуется, не усну потом, говорит.

— Кури, — буркнул администратор, — а окна закрыты затем, чтоб постояльцы не сбежали, не заплатив.

— И что, часто бегут? — удивился Алексей.

— Бывает, — ответил администратор.

— Хорошо у вас тут, тепло, — сказал Алексей, затягиваясь, — а в Москве нынче лето холодное, дождливое.

Администратор поднялся с кресла и, зевнув, спросил:

— По каким делам в наши края?

— Полезные ископаемые будем искать, — ответил Алексей.

— Отродясь в этих краях ничего не было, — задумчиво произнёс администратор, — земля пустая и бесплодная.

— А наше дело какое? — усмехнулся Алексей. — Партия сказала: «Надо!», комсомол ответил: «Есть!». Вот и весь разговор.

Входная дверь стукнула, и вошёл мальчишка с большой тяжёлой сумкой.

— О, — обрадовался администратор, — вот и ваш заказ прибыл.

Он взял у мальчишки сумку, отдал тому часть полученных от Алексея денег и отдал сумку Павлу. Алексей, подойдя, сунул руку в сумку и извлёк оттуда бутылку.

— Ресторан «Южное Солнце», — прочитал он надпись на печати, — из ресторана водка, не отравимся.

Он достал ещё одну бутылку, а Павел произнёс:

— Не много ли ты набрал — целых пять бутылок? Мы же, как свиньи, нажрёмся.

— Отоспимся, — ответил Алексей, — спешить нам некуда. До обеда поспим, а потом похмелимся и в столовую.

— Есть тут у вас столовая? — спросил он у администратора.

— Есть ресторан, — ответил администратор, — по улице направо.

— Утром покажешь, — сказал Алексей, — может, выпьешь с нами?

— Нет, нет, — замотал толстыми щеками администратор, — я на работе, не имею права. Да и не пью я.

— Как хочешь, — сказал Алексей и, обратившись к Павлу, нарочито внятно сказал:

— Пойдём, братан, а то инженер наш небось уже к девчонке начал приставать.

Когда парни ушли, администратор снова схватился за телефон и громким шёпотом стал кричать в трубку:

— Товарищ капитан, они пьяные! Точно пьяные, от них пахнет водкой. Да, спать собираются до обеда. Если бы я столько выпил, то, наверно, умер бы. Да, все русские пьяницы. Хорошо, буду следить.

Алексей захлопнул дверь в номер и сказал:

— Ну и развезло меня от одной стопки, как пацана. Зато сыграли убедительно. Ну, всё, Паша, ложись, отдыхай, но спать тебе придётся под музыку. Будем создавать иллюзию бурного веселья.

Алексей включил транзистор, и сразу же в стену постучали.

— Ого, — удивился Павел, — у нас, оказывается, есть соседи. А я думал, мы одни в этом заброшенном доме.

Через полчаса постучали уже в дверь. Алексей убавил громкость приёмника и, сделав осоловевшие глаза, подошёл к двери.

— Кто там? — спросил он заплетающимся языком.

— Это я, — ответили из-за двери, — администратор. На вас жалуются, что вы шумите. Выключите музыку, а то мне придётся позвать милиционера.

— Хорошо, — ответил, икая, Алексей, — я выключу. Сейчас. Не дают, бляха, отдохнуть, как хочется!

Администратор пошёл от двери к своему месту, Алексей выключил радио и прилёг на кровать.

— Через час уходим, — тихо сказал Павел.

— Ни пуха вам, — ответил Алексей.

— И тебе тоже, — произнёс Павел, — как всегда, у тебя самая сложная роль.

— Посмотрим, как вы ещё отстреляетесь, — улыбнулся Алексей, — может, ваши «роли» даже поинтересней будут.

Алексей выключил свет и подошёл к окну.

— Темнотища, хоть глаз коли — ничего не видать. Как вылезете из окна, осторожней, у самого дома приступок, не споткнитесь.

— Ничего, не упадем, — ответил Павел.

Через час в дверь условно постучали, появился Иван Сергеевич и заспанная Оксана. Алексей легко, поддев ножиком, открыл окно, и оттуда ворвалась в комнату свежая казахская ночь. Было тихо, ни звука, ни шороха. И так темно, словно кто-то завесил окошко чёрным бархатным покрывалом. Только было видно, как рассыпались серебряным дождём по небу звезды.

— Луны нет, это неплохо, — сказал Обухов, первым вылезая из окна, — только внимательнее смотрите под ноги.

— Хорошо, что первый этаж, — произнесла Оксана, соскальзывая с подоконника вниз, где её уже ждали мощные руки Обухова.

Павел хлопнул Алексея по плечу и сказал:

— Ну, давай, не напивайся тут.

Он еле-еле протиснулся в окно, поводя широкими плечами, и тут же исчез вместе со всеми в беспроглядности южной ночи.

Алексей вздохнул, захлопнул окно и прилёг на кровать. Он решил не спать, а ждать рассвета, но выпитое спиртное с непривычки быстро слепило глаза, и он уснул.

Глава тридцатая. ТЕАТР ОДНОГО АКТЁРА.

А проснулся Алексей оттого, что кто-то сильно забарабанил в дверь.

«Полвосьмого, — подумал Алексей, взглянув на часы, — ещё полчаса нужно морочить им голову». Потянувшись на кровати, Алексей не торопился открывать. В дверь еще раз настойчиво постучали. Алексей бесшумно соскользнул с кровати и на цыпочках подошёл к двери. За ней о чём-то вполголоса говорили по-казахски. Снова постучали, уже крикнув:

— Эй, открывай!

Алексей неслышно отошёл в середину комнаты и, сначала скрипнув кроватью, двинулся, сильно шлёпая босыми ногами и постанывая, прямо к двери.

— К.т.о.т.а.м? — спросил он.

— Милиция, открывай! — ответили из-за двери.

— На хрена? — спросил Алексей.

— Давай открывай, не спрашивай! — сказали из-за двери.

— Не открою я, пока не скажете, чего нужно, — спокойно произнёс Алексей.

За дверью явственно и громко ругнулись матом и пнули по двери сапогом.

— Приказано вас доставить в отделение, — сказал другой голос, более мягкий, — как свидетелей вчерашней драки.

— Я ничего не видел и не знаю, — ответил Алексей, — и вообще, мы вчера выпили на четверых пол-ящика водки, поэтому мне очень хреново, а друга моего не разбудить даже атомным взрывом.

— И начальник ваш тоже пили с девушкой? — спросил из-за двери тот же мягкий голос.

— А как же? — произнёс Алексей. — Что ж он, не человек, по-вашему, от выпивки отказываться? Ой, ребята, извините, я, кажется, сейчас сблюю...

Алексей отошёл от двери, и, прихватив с собой стоящие у стены пять бутылок водки, шумно пробежал в туалет, хлопнув дверью. Там он вылил водку в унитаз и, выйдя, разбросал пустые бутылки по полу. За дверь было тихо. Алексей услышал, как стучат в дверь в конце коридора в номер Обухова, говоря те же слова, что и ему. На часах было без десяти восемь. Если всё вышло нормально, Обухов с ребятами уже сорок минут едет в автобусе. Но можно было ещё время потянуть.

К нему в дверь снова постучали. Алексей отошёл к кровати.

— Эй ты, подойди! — крикнули из-за двери.

Алексей никак не прореагировал. Постучали снова, гораздо сильней.

— Эй ты, подойди к двери! Пару вопросов, и мы уйдём!

Алексей, как бы нехотя, с шумом и стуком встал с кровати и подошёл к двери, ударяясь о стены. Он до неузнаваемости изменил свой голос и спросил низко и с хрипотцой:

— Кто? Там? Бляха-муха?

— Милиция, открывай! -ответили из-за двери.

— Какая, на хрен, милиция? — спросил Алексей так же низко.

— Ты что, издеваешься? — закричали из-за двери.

— Может, это второй? — спросил у напарника тот же мягкий голос.

— Открывай, а то дверь сломаю! — заорал нетерпеливый.

Алексей ничего не ответил, а пошёл к окну и отодвинул занавеску. Можно было бы спокойно уйти прямо сейчас — никто не дежурил под окнами. Но бегать по незнакомому городу от местных милиционеров было бы занятием наиглупейшим. В дверь перестали стучать, видимо, менты ушли посоветоваться с начальством, и Алексей снова прилёг на кровать.

За два часа до этого Оксана мирно спала, лёжа на широкой скамейке в самой глубине кладбища, положив голову на сумку и укрытая необъятным пиджаком Обухова. Сам хозяин пиджака стоял рядом и глядел на Оксану. Она спала, спокойно дыша, и отчего-то напомнила ему девушку, которую он очень любил много лет назад. И которую убил штыком прямо в сердце. Если бы не война, если бы не предательство её, всё, наверное, было бы не так. Столько лет прошло, а Свету не забыть. Глупо, конечно, но он часто, гуляя по городу, говорил с ней. Как будто она жива, как будто они муж и жена, и всё у них хорошо. Всё получилось. И внуки, похожие на неё, и дети. И не было той медленно текущей по половице к двери струйки крови. Её крови.

Хрустнули ветви, и Обухов поднял голову. Это возвращался Павел.

— Вроде всё тихо, — сказал он, садясь недалеко на дряхлую скамеечку, — нарядов милиции не видать. Но есть новость и похуже.

Обухов вскинул брови:

— Что ещё?

— Нет билетов на автобус, — спокойно произнёс Павел.

— Как же так? — растерянно спросил Обухов.

— Рейс один, а народу много ездит, — ответил Павел, — это мне бабушка сказала у кассы. Магазин хороший в совхозе — всё есть. Народ ездит туда затариваться. И ещё сказала, что уехать можно, нужно только дать водителю пятёрку, он и возьмёт в автобус.

— Ну, Павел, мастер ты рассказывать, — облегчённо вздохнул Обухов, — уедем, значит.

— Да должны, товарищ полковник, — ответил Павел.

Оксана проснулась и растерянно озиралась по сторонам. Она никак не могла прийти в себя.

— Спи, спи, ещё есть время, — сказал Обухов.

— Ноги гудят, — произнесла Оксана, — сколько мы протопали ночью километров десять?

— Поменьше, Оксана, — ответил Обухов, — по карте четыре.

— Все каблуки сбила, — вздохнула Оксана, — знала бы, что вы такой марафон мне устроите, взяла бы с собой кеды.

— Ты у нас теперь настоящий оперативный работник, — сказал Обухов, — через полчасика пойдём к автобусу.

Автовокзал представлял собой низкое серое здание с облезлой колоннадой. Даже в этот ранний час на посадочной площадке столпилось много народу, и, когда подходил очередной автобус и женщина-диктор неясно говорила в повиснувший вертикально громкоговоритель-колокольчик о назначении рейса, начиналось «взятие Бастилии».

Отталкивая друг друга, люди залезали в пыльный автобус, прорываясь с мешками сквозь толпу таких же несчастных, матерясь и ругаясь, занимали места в салоне. Водитель или кондуктор не торопясь проверяли наличие билетов и спокойно брали с безбилетников предложенные деньги. К концу посадки в салоне воцарялась невообразимая давка и духота. Оставшиеся на улице «счастливые» обладатели билетов справедливо возмущались такому непорядку, а сердобольные провожающие активно помогали им сесть в автобус. Наконец двери закрывались, и перегруженный автобус, покачиваясь и рыча от натуги, медленно трогался с места.

— Ой-ёй-ёй, — сказала Оксана, когда увидела всё это, — я не влезу.

— Я тебя занесу на руках, — сказал Павел.

Громкоговоритель снова ожил, сказал что-то непонятное явно на русском, но таком неузнаваемом языке. Судя по тому, как напряглись люди, стоящие под табличкой с надписями о направлениях, среди которых был и совхоз «Путь Ильича», сейчас должен был подойти их автобус. Он подъехал, треща и хрюкая — большой грязный автобус с синей полосой. И сразу же началась паника и суета. Павел обхватил Оксану сзади огромными ручищами и рванулся вслед за Иваном Сергеевичем, пробивавшемся сквозь толпу, как таран.

— Куда прёшь, скотина, — закричала на него тётка-казашка в цветастом платке, — пришёл позже всех и лезет первым!

Она хотела было хлестануть Обухова по спине пустой сумкой, но из-за этого потеряла инициативу в продвижении к дверям автобуса и оказалась оттертой на самый край «броуновского движения». Павел настолько возвышался над головами жаждущих залезть в автобус, настолько был огромнее всех, что ему никто ничего не говорил, никто его специально не толкал, и он спокойно продвинулся к дверям вместе с Оксаной.

— Нас трое, — сказал Обухов, протягивая водителю три пятёрки.

Водитель равнодушно взял их, сунул в карман и прикрикнул на пассажиров:

— Поплотнее, поплотнее продвигаемся в салон! Ещё много желающих!

К концу посадки в салоне была такая давка, что можно было поднять ноги и не упасть. Сесть не удалось, а ехать нужно было два часа.

— Ничего, — сказал кто-то рядом, — на развилке многие выйдут.

С трудом закрылись двери автобуса. Он хрюкнул, зарычал и тронулся с места, покачиваясь и пыля. На дороге остался тщедушный мужичонка с огромной авоськой. Он со всех ног бежал за автобусом и, размахивая маленькой бумажкой, кричал:

— Да что это такое! У меня же билет! Я жаловаться буду!

Оставшиеся на вокзале наблюдали за ним, кто с усмешкой, кто с любопытством, а кто и с жалостью. Мужичонка добежал за автобусом до поворота и упал, зацепившись за торчащую из земли проволоку. Потом он вскочил и не отряхиваясь побежал к кассе. Очередь на следующий автобус плотно оккупировала окошко и не пускала бедолагу сдать билет. Когда же наконец, мокрый от натуги и возмущения, он протиснулся к кассе, равнодушная кассирша сказала ему:

— Автобус ушёл, билет возврату не подлежит! Вы сами виноваты, что опоздали.

Мужичонка только было открыл рот, чтобы возмутиться, как его тут же оттёрли от окошка жаждущие уехать следующим рейсом. Увидев тщетность своих потуг, бедолага в сердцах кинул билет на пол и пошёл прочь, смешно подпрыгивая на левой ноге.

Глава тридцать первая. БОЛЬШОЙ ЦИРК НА МАЛЕНЬКОЙ ПЛОЩАДИ.

Алексей сидел на кровати, прислушиваясь к звукам в коридоре. Оставшийся на страже милиционер что-то насвистывал, пока по коридору не послышался стук тяжёлых шагов. К двери подошли и постучали.

— Ребята, это я, вчерашний капитан Батырхан, — раздался за дверью знакомый голос, — откройте, разговор есть.

Алексей, поразмыслив, открыл дверь. Капитан вошел, а рванувшийся за ним милицейский наряд остановил.

— Побудьте здесь, — сказал он, — мне с товарищем поговорить нужно.

Алексей закрыл дверь ключом и прошёл в комнату за капитаном. Батырхан, войдя, поглядел на валяющиеся по полу бутылки, на разложенную на столе закуску и сказал:

— Для такого количества выпитой водки вы утром хорошо выглядите. Ни блевотной бледности, ни перегара.

— Большой опыт у меня, — ответил Алексей, садясь на кровать. — Я потомственный алкаш.

— Ага, — согласился Батырхан, не поверив Алексею, затем огляделся и спросил:

— А где же ваш товарищ?

— Погулять пошёл, — ответил Алексей. — Он вчера на вокзале часы потерял, отправился на поиски.

— Не шутите, — сказал Батырхан, — из гостиницы он не выходил.

— Это через дверь не выходил, но ещё есть и окно, — ответил Алексей.

— Глупо, очень глупо, — покачал головой Батырхан, — его запросто могут прирезать на улице.

— И вы, как я понял, предлагаете нам свою защиту, — сказал Алексей, — чтобы мы добровольно пошли с вами и спрятались на нарах в отделении. А потом вы нас не выпустите, сыграете в какой-нибудь марионеточный суд, купленный папашей Сабира, и «Ту-ту!» — поехали друзья-геологи тайгу валить за нанесение телесных повреждений невинным созданиям в пионерских галстуках. Правильно я вас понял?

— Я мог бы запросто сделать это вчера, — сказал Батырхан.

— Вы и предлагали нам переночевать в отделении, — ответил Алексей.

Батырхан покачал головой и вздохнул.

— Вам нужно срочно уехать, — произнес он, — я предлагаю Вам, пока есть время, сесть в мою машину и поехать на вокзал. И если бы вы не дурачились и открыли дверь сразу, все были бы уже далеко отсюда.

— Товарищ капитан, мы приехали сюда не в отпуск, — сказал Алексей, — а на работу. У нас есть чёткие задания от начальства, нам выплатили командировочные. Что мы скажем, когда вернёмся? Нас же попрут с работы!

— Вам сейчас не о работе своей геологической нужно думать, — рассердился Батырхан, — а как ноги отсюда унести! Вы наших порядков не знаете! Тут вам не Москва! Секретарь исполкома у нас царь и бог! Посадит вас всех и девчонку тоже! И статью подыщут на всю катушку. А уж свидетели найдутся, будьте уверены! О вас же, дураках, думаю!

Алексей не знал, что на это ответить, и поэтому промолчал. И в это время в дверь вдруг снова постучали. Это был уверенный, не терпящий возражений стук.

— Быстро откройте дверь, — сказал громоподобный голос, и Батырхан побледнел.

— Дождались, это Казмеков, «папа», — прошептал он и пошёл открывать дверь.

Алексей остался сидеть на кровати и не пошевелился, когда в комнату вошёл большой, пузатый, с тяжёлой одышкой человек. Батырхан сначала стоял, прижавшись к стене, словно хотел слиться с ней, потом рванулся и подвинул Казмекову стул. Председатель исполкома грузно шлёпнулся на хлипкий гостиничный стульчик и громко засопел. Тут же в комнату, как конь, стуча подковами на сапогах, залетел майор милиции в основании потолще и ростом повыше, чем Батырхан и, кинувшись на Алексея, завопил, приплясывая, как будто танцуя:

— Встать, сука позорная, перед кем сидишь, сволочь!!!

Алексей спокойно взглянул на него и отвернулся.

— Что-о-о? — взревел майор и высоко замахнулся на Алексея волосатым кулаком. — Задавлю, гнида!!!

«Пока ты успеешь ударить, — подумал Алексей, — я выдерну тебе ручки и ножки и поменяю их местами».

— Оставь его, Серкебаев, — мирно сказал майору председатель исполкома, и майор, недовольно ворча, отошёл в сторонку.

Казмеков пристально посмотрел на Алексея и произнёс:

— Наглый… Это хорошо. Ты моего сына вчера ударил, или дружок твой?

— А вы, собственно, кто будете? — спросил Алексей. — Что-то я вас не узнаю?

Майор рванулся было к Алексею, но потом с мольбой посмотрел на председателя исполкома и нудно проныл:

— Товарищ Казмеков, разрешите я ему дам для ума и для памяти!!! Чтоб знал, с кем говорит!

— Успеешь ещё, Серкебаев, — сказал товарищ Казмеков, — пусть парень покуражится. Слышал теперь, кто я? — спросил он у Алексея. — Будем считать, что мы познакомились...

— Я не могу вам сказать, что рад знакомству, — произнёс Алексей, — уж извините.

— Ну, баран, я тебя задушу, — прошипел сбоку майор Серкебаев.

— А мне твоя радость и не к чему, — спокойно ответил товарищ Казмеков, — ты меня уже «порадовал», сына инвалидом сделал. Скоро и я тебя «порадую». Только вот жить после этого тебе уже не захочется.

Казмеков полез в карман, достал толстенькими пальчиками пачку сигарет, выудил одну и сунул в жирный рот. Майор Серкебаев услужливо подскочил с зажигалкой. Затянувшись и выпустив дым, Казмеков равнодушно спросил:

— Где все остальные?

— Не знаю, — ответил Алексей, — проснулся, а их нет. Может быть, под кровать залезли от страха?

— Зато я знаю, где они, — усмехнувшись, произнёс товарищ Казмеков, — мои люди видели, как они час назад садились в автобус на колхоз «Путь Ильича». В прятки решили поиграть. Никуда не денутся, к вечеру рядом с тобой на бетонном полу будут соплями и кровью плеваться, прощения просить. Но я их не прощу.

— Простите нас, пожалуйста, — серьёзно, как в школе произнёс Алексей, — мы больше так не будем.

— И правда, — разозлившись прикрикнул товарищ Казмеков, — дай-ка ему, Серкебаев! А то он зарвался, москвич скрёбаный.

Сразу же, как цепной пёс, кинулся Серкебаев на Алексея, но не успел осознать происшедшего, как, внезапно изменил траекторию движения и с вывихнутой рукой летел теперь головой прямёхонько на восседавшего на стуле товарища Казмекова, которого он и протаранил, повалив на пол.

— Нет, вы не геологи, — чуть слышно произнёс Батырхан.

Из открытой двери, толкаясь, кинулись милиционеры вязать, крутить Алексея, но он внезапно выхватил из-под подушки пистолет.

— Стоять! — крикнул Алексей, вскочив на кровати. Милиционеры опешили и остановились, как вкопанные. На полу лежал, нелепо дёргая ножками и силясь встать, товарищ Казмеков, а ретивый майор сидел на коленях, поглаживая раненную руку.

— Вы правы, капитан, — сказал Алексей, — мы не геологи. Я лейтенант Комитета Государственной Безопасности.

Алексей взял левой рукой с кровати куртку и кинул её Батырхану.

— Там во внутреннем кармане удостоверение, посмотрите, — сказал Алексей.

Батырхан, путаясь в складках куртки, достал красную книжечку, открыл её и побледнел.

— А теперь тот, кто хочет нажить себе неприятностей, — сказал Алексей, опуская пистолет, — может попытаться меня арестовать.

Никто не двинулся с места. Товарищ Казмеков наконец сел на полу и удивлённо мигал, подёргивая сальными щёчками.

— Выйдите все, — приказал Алексей, — мне необходимо поговорить с гражданином Казмековым.

Милиционеры задёргались, не зная кому подчиняться, и тут севший на полу Казмеков громко заорал на них: «Вон отсюда!». Вмиг постаревший и ссутулившийся майор Серкебаев бочком попятился к двери, выбежали милиционеры и Батырхан. Захлопнулась дверь, и товарищ Казмеков вздрогнул, гордо восседая на полу.

— За нападение на офицеров КГБ при исполнении служебных обязанностей вашего сына, гражданин Казмеков, привлекут к уголовной ответственности. А уж наш полковник, приплюсуя все незаконно закрытые делишки вашего ублюдка-сынка, посадит его в такую зону, где его мгновенно сделают «девочкой». И будет он по утрам кукарекать, а когда вернётся, вы уже не сможете его женить, потому что ему начнут нравиться пузатые дяденьки с волосатой грудью. Вы понимаете, о чём я говорю?

От былого сверхдостоинства товарища Казмекова не осталось и следа. Руки и губы его тряслись от напряжения, ноздри раздувались от бессильной злобы. В те времена КГБ боялись все. Тем более московского. Поэтому он согласно кивнул.

— Ваш сынок, — продолжил Алексей, — со своими недоносками едва не сорвал нам серьёзную операцию, для выполнения которой мы прибыли в ваш город. Теперь ещё вмешались вы, и дело, которое должно было быть сделано тихо, получило огласку. И я вам обещаю, что если по вашей вине операция сорвётся, Вас накажут уже из Москвы.

На Казмекова жалко было смотреть. Карьера, служебный рост, деньги, машина — всё могло пойти прахом из-за неразумного поведения старшего сына.

— Что я должен сделать? — прошептал Казмеков, обливаясь потом.

— Мне нужна машина, — сказал Алексей, — любая и срочно.

— Возьмите мою «Волгу» с шофёром, — услужливо предложил товарищ Казмеков, вытирая платочком ушибленный затылок.

— Где машина? — спросил Алексей.

— У гостиницы на той стороне тротуара, — проблеял Казмеков.

— Что ж, придётся согласиться на «Волгу», — смягчаясь, сказал Алексей, помогая встать председателю исполкома. — Проводите меня, будьте так добры.

— Конечно-конечно, — пробормотал Казмеков.

У входа в гостиницу столпилась масса народу. Среди прочих Алексей заметил и Сабира с его дружками. Казмеков открыл дверь в свою машину перед Алексеем и приказал шофёру:

— Отвезёшь товарища, куда скажет. Подчиняться ему, как мне.

— Слушаюсь, товарищ Казмеков, — ответил шофёр.

Алексей захлопнул дверь и сказал:

— Поехали. В совхоз «Путь Ильича». Кратчайшей дорогой.

Водитель кивнул и молча вырулил на центральную улицу. Сабир вразвалочку подошёл к папаше и удивлённо спросил:

— Ты что, отпустил его? И «Волгу» дал? Может, ты ему ещё и дом наш подаришь?

И тут произошло то, о чём в городке потом целый год не смолкали разговоры. Папаша Казмеков, развернувшись всем своим слоноподобным телом, со всего маху ладонью с растопыренными пальцами ударил любимого сыночка по уху. Тот, как юла, завертелся на месте и нелепо плюхнулся задом прямо на асфальт.

Товарищ Казмеков, покраснев, как помидор, сразу же схватил Сабира за ухо и мотая в разные стороны, закричал во все горло:

— Хватит меня позорить!!! Пойдёшь работать на завод, работать разнорабочим, раз ничего не умеешь!!! По маленьким ступенькам станешь подниматься вверх, как я!!! Мозолями и потом!!! По капле жизнь пить!!! А по вечерам книги умные читать будешь, а не по танцам шляться!!! «Капитал» Маркса наизусть выучишь!!! А «Нет» — скажешь — посажу!!! Сам же и посажу, не пожалею!!! Там тебя уму-разуму научат!!! И дружков твоих всех отправлю в Сибирь нары жопой шлифовать!!!

— А-а-а!!! — пронзительно орал Сабир.

Услышав последние слова председателя исполкома, из окружения товарища Казмекова вырвался маленький пузатенький казах в сером костюме и побежал к присевшим от страха дружкам Сабира.

— Не надо, папа! — завизжал, как молоденький кабанчик, вчерашний толстяк с перевязанной головой.

Но папа его не пожалел. Он на бегу выдернул из цветочной клумбы кол со щитом, на котором было написано: «Газон засеян», и с размаху плашмя влепил сыночку по больной голове. Сынок хрюкнул, заметался в разные стороны и наконец вприпрыжку пустился наутёк. Папа гнался за ним и с силой колотил его разрушающимся с каждым ударом щитом по толстому хребту, пока не отстал. Погрозив вслед улепётывающему сыну и тяжело дыша, папашка, размахивая колом, кинулся на друзей Сабира. Но те ждать расправы не стали и врассыпную бросились наутёк. Народ на площади застыл, не зная, плакать им или смеяться.

Тем временем экзекуция над Сабиром завершилась, и с красным ухом, получив напоследок пинка, Сабир бросился бежать подальше от этого страшного места. Товарищ Казмеков плюнул и решительно направился пешком в сторону исполкома.

— Пожалуйте в мою машину, — угодливо улыбаясь, подскочил к Казмекову майор Серкебаев. Но глава исполкома был зол и не на шутку разошёлся. Он опять размахнулся и опять же ладонью влепил пощёчину майору Серкебаеву. Серая форменная фуражка воспарила в небо, как НЛО, Серкебаев отшатнулся, схватившись за щеку, опешил и закричал что есть мочи:

— Да что это за произвол? Я при исполнении, я жаловаться буду!

— Что? — метнув молнии из глаз, заревел товарищ Казмеков. — Забыл, кем ты был, помоешник? На вокзал пойдёшь туалет караулить!

— Простите, простите меня, товарищ Казмеков, — слёзно залебезил Серкебаев, — я был не прав, погорячился...

Но Казмеков уже не слушал его, он шёл по улице, как много, много лет назад. Он смотрел на пыльные витрины, на разбитый асфальт, на кинотеатр, в котором сам лет десять назад перерезал ленточку при открытии. Он давно уже не гулял по городу, только ездил по нему на машине. Председателю исполкома было всё время некогда, катастрофически не хватало времени, дела загружали его голову снизу доверху. Настолько некогда, что старший сын вырос оболтусом и драчуном, а как и чем жили младшие, Казмеков даже не интересовался. Солнце пекло, а в тени высоких деревьев было хорошо и спокойно. Казмеков остановился возле автотранспортного цеха, в котором он начинал когда-то секретарём партячейки. Давно это было — и цех уже не тот, и сам товарищ Казмеков постарел. Из ворот выбежал испуганный директор автопарка и, подбежав, согнулся, как циркуль и стал по-младенчески лепетать:

— Товарищ Казмеков, извините… Нас не поставили в известность, что Вы… Мы сейчас… Проходите, пожалуйста...

Но Казмеков проходить не стал, а пошёл дальше по улице. Растерянный директор автопарка, ничего не поняв и от этого испугавшись втройне, кинулся за председателем исполкома, причитая:

— Разрешите Вам всё объяснить… Нас не поставили в известность, что Вы прибудете…

Казмеков остановился, обернулся и, в упор посмотрев на директора автопарка, спросил:

— Вы чем занимались, товарищ?

— Я? — испугался тот. — Когда?

— Вот сейчас, до того, как увидели меня? — дружелюбно справился Казмеков.

— С утра я проверял путевые листы, — как на экзамене, отчитался директор автопарка, — а затем провёл собрание инженеров, и стал заниматься текущими делами, когда мне доложили, что вы...

— Идите, — сказал товарищ Казмеков, — идите и занимайтесь текущими делами.

— Хорошо, — согласился директор автопарка. — Слушаюсь, — испуганно сказал он, заглянул куда-то за спину Казмекова и спросил:

— Можно идти?

— Идите, — сказал Казмеков и медленно обернулся.

Шагах в десяти от него стоял его заместитель, не выпуская из рук обломок газонного щита, и с ним майор Серкебаев с виноватыми глазами. Казмеков поманил их пальцем. Оба преданно подбежали на полусогнутых ножках, шаркая ботинками.

— А что, товарищ Шакеев, — сказал Казмеков, обращаясь к заместителю, — возьму-ка я себе сегодня отгул. Справитесь без меня?

— Постараемся, товарищ Казмеков, — ответил тот. — Но сегодня же заседание бюро райкома. Как же без Вас?

— Да хрен с ним, — кощунственно сказал товарищ Казмеков. — Сбегай-ка, майор, пусть директор автопарка даст нам машину доехать до дому, а то устал я с непривычки. Всё сижу и сижу.

Майор, как метеор, сорвался с места и стремглав залетел в ворота автотранспортного цеха. Через минуту оттуда выехал шикарный комфортабельный ЗИС. Директор автопарка долго раскланивался и извинялся, предлагал свою машину — «козелок», а потом долго стоял у ворот, провожая взглядом уехавший автобус с председателем исполкома, его заместителем и начальником милиции района. «Кажись, обошлось сегодня», — подумал директор автопарка и пошёл в свой душный кабинет, допивать чай с лепёшками.

Глава тридцать вторая. СОВХОЗ «ПУТЬ ИЛЬИЧА».

Земля перед правлением совхоза была покрыта хорошим ровным асфальтом. Гусеничные трактора и лошадиные копыта не имели права касаться этого святого места, все повозки и тяжёлая техника стояли поодаль. Правление и магазин были белыми, как первый снег, а рамы окон заботливо выкрашены голубой краской. Порядок и спокойствие чувствовались в размеренной жизни совхоза миллионера-передовика. День только начинался, работы было много, и люди сновали туда- сюда по дороге на ферму, в телятник, на птицефабрику. Они старались. Жить и работать в совхозе «Путь Ильича» считалось престижным. Магазин был забит различными товарами только для работников совхоза, постоянно строились двухэтажные коттеджи, куда руководство совхоза селило исключительно передовиков производства.

Очень гордились крестьяне своим председателем. Сам жил скромно, как товарищ Сталин, в маленьком домике, ходил всё время в военной форме. Всех знал по именам. Но если злился — берегись и правый, и виноватый. Никого не боялся, и не воровал. За это его и любили.

Утро нового дня начиналось рано. Пора была такая — «жаркая». Председатель совхоза Андрей Андреевич Железнов прошёл в свой кабинет через небольшую, скрытую за занавеской дверь, ведущую на задний двор, где его всегда ждала служебная «Волга». Сел в кожаное кресло за большой дубовый стол, стоящий посреди огромной светлой комнаты. Громадный бюст Ленина монументально стоял на обтянутой кумачом тумбе. Железнов встал и подошёл к окну. Болтающиеся возле правления совхозники, заметив суровый взгляд директора, поспешили скрыться из зоны видимости. Железнов усмехнулся и, дернув за шнурок, закрыл тяжёлые коричневые бархатные шторы. В кабинете стало темно. В дверь приёмной постучали, Железнов крикнул: «Да», и в кабинет вошёл маленький вертлявый человечек восточной наружности. Он поздоровался, подошёл, по привычке осмотрелся и застыл перед столом Железнова.

— Присаживайся, — сказал директор, перебирая на столе бумаги, — чего стоишь, как истукан.

Человек сел на стул, положив ногу на ногу.

— Можно закурить, да? — спросил он.

— Кури, — ответил Железнов.

Человек достал из внутреннего кармана пачку «Мальборо» и, чиркнув спичкой, выпустил дым.

— Сигареты не наши куришь, — произнёс Железнов, — Родину не любишь?

— Нэт, не люблю, — ответил человек, — за что её любить, да?

— А я люблю, — сказал Железнов, — мне моя Родина всё дала, и славу, и деньги, и почёт. Хоть и отбирала не раз, но потом снова приносила, ещё больше.

— Вам хорошо, — сказал человек, — у меня только отбирала. А давала только срок в тюрьме.

— Не прибедняйся, в милиции будешь врать, сирота, — с усмешкой сказал Железнов, — пока ты сидел, тебе такая зарплата шла, что любой горняк-проходчик бы позавидовал. Сигареты вон куришь, не «Беломор», а «Мальборо» из «Берёзки». «Жигуль» последний себе купил. Поскромнее надо быть, а то сам снова сядешь и меня потащишь.

— Я? — вскочил человек. — Я? Да я никого не сдал, сам срок тянул, один. За всех. А Вас кто посадит, если Вы всех ментов в округе кормите? Они молятся на вас...

— Ладно, ладно, — прервал его Железнов. — Кроме местных ментов ещё и московские имеются. Чтоб их купить, у нас с тобой капиталу маловато. Принёс «почту»?

Человек засуетился, стал расстёгивать ремень брюк.

— Ты что, в задницу пакет себе засунул? — удивлённо спросил Железнов.

— Спрятал надёжно, — ответил человек, — чтобы не нашли.

— Если поймают менты, как ни прячь, найдут, — произнёс Железнов. — Курьер твой «чистый» был?

— Наш парень, — ответил человек, — сидели в Архангельской области вместе. Он с товаром в Москву ездил. Доставлял, как вы и сказали. В животе. Под аппендицит косил. Здесь наш врач ему пакет зашил, а в Москве свои люди распороли и достали. Можно ещё парочку курьеров так отправить.

— Что можно, что нельзя, мне решать, — прервал его Железнов, — комитетчики и так висят у нас чуть ли не на ушах.

Наконец из глубины штанов человек достал три маленьких толстых конверта.

— Тридцать тысяч, — сказал он, — сотками.

Железнов разорвал один из пакетов и веером раскинул по столу сторублевые купюры. Отсчитав пять тысяч, протянул человеку.

— Тебе и курьеру, — сказал Железнов, — сам решишь, сколько ему заплатить. Твоё дело.

Потом собрал оставшиеся деньги обратно в пачку и положил к себе на стол под бумаги слева. Два неоткрытых пакета кинул в тумбочку стола и закрыл на ключ.

— Остальные считать не буду, — произнёс он, — и не потому, что тебе верю, а потому что ты никуда не денешься от меня.

— Эх, товарищ директор, — вздохнул человек, пряча деньги в нагрудный карман, — несправедливы вы ко мне. Не доверяете.

— А я никому не доверяю, — сказал Железнов, — даже себе, это у меня с детства. Что нового в городе?

— О-о, — оживился человек, — в городе такое творится. Сыночка Казмекова с бандой какие-то приезжие геологи поколотили так, что двое в больнице, а остальные еле ходят. А случилось это так. Сабир с друзьями обкуренный на танцы шёл. У вокзала этих геологов они и подловил. Затеяли драку, да сами и получили по соплям. Папаша Сабира, товарищ Казмеков, грозится всех этих геологов посадить. Я как раз мимо гостиницы проезжал, когда их должны были арестовать. Народу толпится, как на Первое мая. Капитана встретил, вашего приятеля, забыл, как его зовут. Он просил передать, что геологи эти в наш район собирались ехать. И девчонка ещё, практикантка из института.

— Вот, — человек полез в карман и достал мятый листок, — капитан паспортные данные их переписал и вам велел передать. Мало ли что...

Железнов взял листок, почти без интереса взглянул на него, но вдруг изменился в лице и выругался:

— Мудак, с этого нужно было начинать!

Он вскочил, затем сел, схватил трубку телефона и стал торопливо набирать номер. Человек сидел ни жив, ни мёртв.

— Милиция? — закричал Железнов в трубку. — Капитана Закирова быстро к телефону! Железнов говорит! Найди! Из-под земли достань!

Он бросил трубку рядом с телефоном и снова схватил бумажку. «Обухов Иван Сергеевич, тысяча девятьсот двадцать третьего года рождения». Всё сходится.

В трубке кто-то хрипло закричал:

— Аллё, аллё!

— Батырхан? — закричал, схватив трубку, Железнов.

— Его нигде нет, — ответили в трубке дрожащим голосом.

— Кто это говорит? — взяв себя в руки, спокойно спросил Железнов.

— Старшина Петров.

— Слушай, старшина, ты был вчера на задержании геологов, которые побили Сабира?

— Был, товарищ Железнов.

— Как выглядел их старший, этих геологов, опиши?

— Среднего роста, крепкий такой, лысоватый, в общем, ничего необычного, без особых примет.

Железнов бросил трубку. Человек сидел перед ним, втянув голову в плечи.

— Ты ещё здесь? — недоуменно спросил у него Железнов. — Быстро ноги в руки, мотай отсюда и ляг на дно, и всем скажи — затаиться и не рыпаться! Если не хочешь снова на нары!

Человек подпрыгнул прямо на стуле и опрометью выскочил в коридор, чуть не сбив с ног секретаршу директора – средних лет симпатичную казашку. Та испуганно отпрянула и тихо ругнулась вслед:

— Смотри, куда прёшь, чурбан нерусский!

Потом неслышно вошла, пригнулась в спине и, улыбаясь, спросила у директора:

— Можно, Андрей Андреевич?

— Заходи, Фаина, — ответил Железнов, мгновенно приняв обычное спокойное выражение лица, — какие новости на нашем фронте?

Фаина работала у Железнова давно, с той самой поры, когда приехал он в эти края с недолеченной огнестрельной раной и окровавленным удостоверением командира партизанского отряда. И такая в нём чувствовалась сила и мощь, что избрали его сразу же председателем тогда ещё колхоза «Путь Ильича», который славился в округе своей непроходимой нищетой. И не ошиблись — вон как теперь живут люди в совхозе. Настоящий коммунизм. А ведь трудновато ему приходилось.

Прежний председатель был пьяница и тунеядец. Но — коммунист, ленинец, член партии с тысяча девятьсот семнадцатого года. Поэтому и держали его в председателях, другой кандидатуры не было, пока Железнов не появился. Да и вряд ли б кто согласился быть председателем в колхозе посреди степи, где царили нравы дикие, средневековые. Сразу после войны привезли поселенцев целый вагон, на трёх машинах они приехали в степь. Местные собрались у правления, оно ещё тогда было низенькое, глиной мазанное. Как спрыгнули с бортов первые, так и стало ясно, что это за поселенцы. Все синие от наколок, короткостриженные и нагловатые.

«Амнистия прибыла!» — крикнул кто-то с машины. В посёлке тогда жили со всего Советского Союза национальности — и казахи, и узбеки, и русские, и мордва. Кого только не было. До войны жили семьями, а после остались почти только бабы одни с детишками. Ждали, конечно, мужиков, но не таких.

— Что, бабы, напряглись? — крикнул невысокий худой мужичок, блеснув золотой фиксой. — Аль не любы мы вам?

И захохотал во всю глотку. Разные люди приехали в этих машинах — дезертиры, жулики, ворьё, но большинство были нормальной рабоче-крестьянской кости. Это никого не удивляло — в те времена сесть можно было за любой пустяк, за неосторожное слово, за выкопанные на колхозном поле пяток картошин. С амнистированными прибыл в село уполномоченный, который занимался расселением и оформлением на работу бывших зеков. В сущности, срок их продолжался, только на свободном поселении.

А убежать и отсюда было немыслимо — до железной дороги сто пятьдесят километров. Тем не менее, большинство «синих», как называли тех, кто с наколками, слиняли в первую же неделю. Поговаривали, что их поймали и отправили обратно на нары, но это уже никого не интересовало. Старый председатель пил и заставить работать никого не мог, уполномоченный уехал.

Амнистированные шлялись по посёлку, на работу не выходили, дрались, пили, пока было чего пить, а потом открыли для себя и «травку». Многие нашли себе баб, жили с ними. Узнав о том, что в посёлке много мужиков, ехали к ним одинокие бабы из близлежащих сёл, и всё бы хорошо, но колхоз нищал, хотя казалось, что уже повальней нищеты и быть не может. Обкомовское руководство схватилось за голову. За три месяца сменилось в колхозе пять председателей, и все бежали отсюда в ужасе. Пока не появился в колхозе Железнов, присланный местным Обкомом на должность председателя.

Железнов спрыгнул с прибывшей из города машины, придерживая на перевязи раненную правую руку. Как обычно, никто не работал, но никто и не вышел взглянуть на нового председателя. Чего глядеть, если и этот сбежит через неделю.

У правления сидел одноногий Мурат. Он один из немногих местных вернулся с фронта, его душа чуть-чуть болела за колхоз, и он с интересом посмотрел на нового человека.

— Здорово, — подошёл к Мурату приехавший и взглянув на отсутствующую ногу спросил. — Воевал, вижу?

Мурат подвинулся, освобождая место на лавке, и ответил:

— На Первом Белорусском, — потом хитро глянул на висящую на перевязи руку приезжего, спросил с издёвкой:

— А ты что, руку вывихнул, когда очередную директиву писал?

Приезжий усмехнулся и в упор посмотрел на Мурата тяжёлым взглядом, от которого бывший фронтовик поёжился.

— А я смотрю, ты шутник, солдат, — сказал приезжий и протянул здоровую руку для приветствия. — Я ваш новый председатель товарищ Железнов.

Пожав председателю руку, Мурат почувствовал силу его кисти и понял, что это, кажись, не кабинетный работник, не навроде тех, что приезжали до него. К правлению медленно подтягивался народ. Они подходили, стояли не заговаривая, садились на привезённые когда-то и забытые тяжёлые брёвна. Новый председатель о чём-то тихо говорил с одноногим Муратом, поглядывая на собирающийся народ, когда откуда-то из-за правления вышли четверо, при появлении которых колхозники притихли и отвернулись.

— Надолго к нам? — подойдя, спросил у Железнова невысокий мужичок с фиксой.

— Навсегда, — ответил председатель.

— Ой ли, — усмехнулся тот, — много вас таких было, полиняли все.

— Я не полиняю, не переживай, — ответил Железнов.

— Смелый, значит? — с ухмылкой спросил фиксатый.

— Какой есть, — ответил председатель, вставая с лавки. — А ты кто такой шустрый? Бригадир тракторной бригады?

Фиксатый и пришедшие с ним засмеялись. Трое были почти одинакового роста с волчьими глазами, но один из них был значительно шире остальных и крепче.

— Да-а, — протянул фиксатый, — бригадир я. Бригады по спиливанию заусенец. Мамка нарекла Коленькой, да вот кореша прозвали Тарантул. Слышал, председатель, про такое животное?

— Насекомое, — поправил председатель. — И не пишись тут передо мной, Тарантул, спектакль у тебя дешёвый получается. Работать что-нибудь умеешь?

— Ты меня на «пишись» не бери, начальник, — злобно сказал Тарантул, — я не фраер, а ты не прокурор, чтоб мне вопросы задавать, понял?

— Работать всё равно будешь, — спокойно сказал председатель, — а не станешь работать, пойдёшь по этапу до Колымы.

— Ой, не пугай, начальник, пуганый я, — сплюнул на землю Тарантул, и его кореша шагнули ближе. — Сиди, не рыпайся, и мы тебя не тронем.

— Слушай, ты, — вполголоса произнёс председатель, — пока ты хлеб государственный жрал, я воевал...

Тут же один из троицы Тарантула, самый молодой, перебив председателя, громко запел красивым высоким голосом немного в нос, по-блатному:

— На Колыме колючка опутала мне ноги,

И ягода брусника, ты кровь моей души,

Ой, маменька родная, мне очень одиноко,

Ой, маменька родная, скорее напиши...

— Ну, ну, орёл степной, летай, пари под солнцем юга, посмотрим, сколько налетаешь, — сказал Тарантул, бросив холодный взгляд из-под козырька кепки-восьмиклинки, и, повернувшись, пошёл прочь.

За ним, как по команде, стали расходиться и остальные.

— Верховодит он у нас, — тихо произнёс Мурат, — из воров дешёвых, не блатной, к Дашке-солдатке приклеился. Силком взял. Она всё мужа ждала, похоронки-то не было на него, а тут эти черти прибыли. И среди амнистированных хорошие парни есть, рабочие, да боятся они его. А чего его бояться — дунь и рассыплется. Эх, если б не нога моя отсутствующая...

Председатель, поправив портупею, громко крикнул вслед уходящим:

— Товарищи, подождите, не расходитесь!

Никто даже не оглянулся. Тогда председатель рывком выхватил из запылённой кобуры чёрный воронёный пистолет, который ему в обкоме разрешили оставить при себе, учитывая сложное положение в колхозе «Путь Ильича». Почти одновременно грянул выстрел, Мурату показалось, что председатель даже не целился, но тем не менее с головы Тарантула слетела его козырная кепка-восьмиклинка. Почти все от испуга присели, а сам бригадир бригады по спиливанию заусениц даже припал на одно колено.

— Ну, сука, — прошипел он, стыдясь своей мгновенной слабости, — попишу, как порисую, фраерюга дуплёная.

— Ого! — восторженно произнёс Мурат. — Четыре года воевал, всякого повидал, но чтоб с левой руки… И прямо в «яблочко»… Это разведрота, не меньше.

— А это я из окна райкомовского кабинета стрелял по воробьям, наловчился, — тихо сказал Мурату председатель и, обращаясь к сельчанам, громко произнёс:

— Товарищи, прошу не расходиться!

Сельчане повернулись и медленно, поглядывая на Тарантула, пошли обратно к правлению. Сам фиксатый, подняв с земли кепку и отряхнув её о колено, быстро пошагал прочь по улице, и его кореша поспешили за ним.

Железнов говорил недолго, познакомился с бригадирами, назначил на завтра собрание и выборы правления колхоза, попросил задавать вопросы. Колхозники шумно заговорили, перебивая друг друга. До самого вечера говорил новый председатель с колхозниками об их делах и проблемах, а когда наступил вечер, попрощался, и сельчане медленно, не торопясь, стали расходиться, с интересом поглядывая на Железнова.

— Запуганные они у нас, — тихо сказал Мурат, — боятся.

— Но ты-то не боишься? — спросил председатель.

— Мне-то чего? — усмехнулся Мурат, — я за свои сорок три года всякого повидал. И с немцем дрался в рукопашной. А тут сморчки, ворюги, плесень. Тьфу на них! Говорить о них не хочу. Жить-то ты где будешь?

Председатель пожал плечами.

— Живи пока у меня, не стеснишь, да и помогу, ежели те трое на рожон полезут, — произнёс Мурат, — с женой познакомлю, детей у меня четверо.

Мурат взял возле стены костыли и поковылял по улице. Председатель, подхватив вещмешок, пошёл за ним. Ту, первую тревожную ночь Фаина хорошо запомнила. Отец привёл в дом нового председателя и сказал, что он пока поживёт у них. Мать испугалась, но ничего не сказала. Гость достал из вещмешка консервы, хлеб, масло. Ужин получился на славу. Давно дети не ели масла. Забыли, как оно выглядит. Долго сидели за столом новый председатель с отцом, о чём-то говорили, спорили. Фаина слышала краем уха, как отец рассказывал о фронте, о делах в их посёлке, а в конце невесело прибавил:

— Житья нет от этого Тарантула. Сами ни хрена не делают, продукты у сельчан отбирают. Баб наших насилуют, за которых заступиться некому. Петька-Мухомор, есть у нас такой крепкий хлопец, набил морду одному из корешей этого Тарантула, так Петьку ножичком они пырнули. Еле выходила мать. И ещё долг на него повесили сто рублей. А кому жаловаться? Милиция далеко, да и почище у них есть дела, чем хулиганов колхозных гонять. Давай спать уже, товарищ Железнов, рассветёт скоро.

Два дня прошло спокойно. Новый председатель дело знал, руководить умел. Получалось у него всё ладно, ловко. Люди смотрели на него с надеждой. Сам за что не возьмётся — всё в руках горит. Мужики, измученные бездельем, сами принялись председателю помогать, бабы на него не налюбуются. На третий день председатель повязку снял. Зажила рука. Тарантул долго не показывался, отсиживался дома и его никто не искал. А через неделю к вечеру, когда в колхоз грузовик с посевным зерном пришёл из центра и все были заняты этим событием, поймал он с корешами Фаину вечером и, схватив за горло, прошипел на самое ухо:

— Сегодня ночью у председателя пистолет вытащишь и мне принесёшь. Пикнешь кому, придушу, сволочь узкоглазая.

Он очень сильно сдавил шею Фаины, так, что у неё помутнело в глазах. Кореш Тарантула, певший у правления молодой парень по кличке Шмыга, ухватил Фаину между ног и пощекотал пальцем. Фаина едва не потеряла сознание. Было ей тогда всего шестнадцать лет.

— К утру не принесёшь — убью! — сказал Тарантул откуда-то издалека. — Поняла?

Фаина слабо кивнула, и железные пальцы отпустили горло. Она сидела в пыли и смотрела, как спокойно уходили по дорожке эти страшные люди. Слабость и дрожь сковали тело, она не помнила, сколько пролежала на дороге в пыли, а когда пришла домой, отец сразу понял, что случилось нечто нехорошее. Фаина сначала не хотела ничего говорить — боялась, но потом заплакала и всё рассказала и отцу, и председателю.

— Пистолет им нужен, уркам! — рявкнул председатель и стукнул кулаком по столу. — Я им сделаю «пистолет»! Куда они сказали тебе принести оружие?

— К нему в дом, к солдатке тёте Даше, — ответила Фаина.

— Я так думаю, удрать хотят, — произнёс Мурат, — ведь грузовик с зерном сегодня из центра прибыл, стоит возле правления. Водитель спит прямо в кабине. Если они пистолет возьмут, машину заведут, и поминай как звали. А с оружием уже начнут по городам бандитствовать. Это люди такие, их только могила исправит.

— Мы им можем помешать бежать отсюда, — сказал председатель, — но говоря судебным языком, состава преступления в том, что они попытаются удрать отсюда, нет. Нужно их поймать на большем, тогда сможем их посадить и колхоз заодно очистим от гнилья. Есть у меня план, слушайте.

Председатель перешёл на шепот, склонив к нему головы, Фаина и Мурат внимательно слушали Железнова.

За полночь в окошко солдатке Дарье робко постучали.

— Кто там? — соскочив с кровати, тихо спросил Тарантул. Он был в одежде и сапогах.

— Менты? — испуганно поднявшись с пола, спросонья брякнул Шмыга.

— Это я, — раздался слабый голос, — Фаина.

Все трое корешей Тарантула были в доме, кемарили на полу. Они вскочили и встали возле дверного косяка. Тарантул немного приоткрыл дверь и спросил:

— Одна?

— Одна я, дядя Коля, — Фаина чуть не плакала, — принесла, что велели.

— Заходи, — сказал Тарантул.

Фаина прошла в дом и протянула Тарантулу завернутый в тряпочку тяжёлый пистолет. Тарантул торопливо развернул его, вытащил обойму.

— Всего три патрона, — зло сказал он, — ну, ладно, хватит. Не заметили тебя?

— Спят все в доме, — произнесла Фаина, — я в эту штуку кожаную, где пистолет лежал, камень положила.

— А не врёшь ли ты, тёлка? — сказал Тарантул, опять схватив Фаину за горло. — А не рассказала ли ты всё председателю?

— Да что ж он, дурной, пистолет свой вам добровольно отдать? — задыхаясь, прохрипела Фаина. — Отпусти меня, заметят, что дома нет, искать пойдут.

— Верно талдычишь, — успокоился Тарантул. — Иди и смотри не разбуди председателя.

— Тарантул, — прогнусавил Шмыга, — оставь её на минутку, я ей юбку задеру, пока темно, морды её не видно.

— Закрой пасть, придурок! — разозлился Тарантул. — Не о том думаешь. Ох, и хочется мне этого председателя на тот свет отправить, да не до него сейчас, да и патронов жалко. Иди домой, чушка, — обратился он к Фаине, — и чтоб тихо мне.

Фаина кивнула и выскользнула в дверь.

— Прощай, Дашка, — с усмешкой сказал Тарантул хозяйке, неподвижно, как статуя сидящей на кровати, — жди своего сержанта с того света.

Когда все четверо вышли из дома, Тарантул вполголоса произнёс:

— Ты, Шмыга, с Рашпилем правление почистите. Деньги там должны быть, печать возьмите в столе, пригодится, и справки наши об освобождении найдите.

— Знаю я, где они, — радостно залепетал Шмыга, — в шкафу, я сам видел...

— Слушай сюда, — перебил его Тарантул, — встретимся через полчаса у старого тополя возле машины, а мы с Глыбой пока председателя поучим, как нужно с людьми говорить.

— Ага, — обрадовался Шмыга, — а я-то подумал, неужели ты простил его?

Тот, кого назвали Глыбой, нетерпеливо пожал мощными плечами и кашлянул.

— Всё, — прервал Шмыгу Тарантул, — хорош бакланить, пора дело делать.

Через несколько минут две фигуры крадучись приблизились к дому Мурата. Глыба сжимал в руке тяжёлую палку.

— Пока я их всех на мушке подержу, — вполголоса сказал Тарантул, — уделай председателя так, чтобы кишками плевался. А потом одноногого. Он, сука, тоже бурый.

Тарантул вытащил из-за пояса пистолет и прошипел:

— Пошли, кореш!

Они, крадучись, двинулись к двери дома, ступая на ощупь.

«Я здесь, гражданин Тарантул!» — неожиданно прозвучал откуда-то сзади голос председателя, и электрический фонарик, как нож, разрезал темноту. Ослеплённый Тарантул, отшатнувшись, выставил вперёд пистолет и истерично заорал:

— Не подходи, фраера, пришью на месте!

Глыба, взмахнув палкой, рванулся на председателя, но кто-то невидимый из темноты, подскочив, с размаху ударил его чем-то железным прямо по зубам. Противный вкус крови и металла заполнил рот, и Глыба рухнул на землю, корчась от боли.

— Ты, чай, не лезвием его огрел? — спокойно спросил Железнов.

— Не, товарищ председатель, обухом, — произнёс сконфуженный голос.

— Петька-Мухомор, сука, петух, — разразился ругательствами прижавшийся к ограде Тарантул, — мало мы тебя резали, не дорезали. Ну, теперь я тебя, козёл, достану!

Тарантул направил в сторону приближающегося фонарика дуло пистолета и нажал на спусковой крючок. Тарантул ожидал отдачи и грома выстрела, даже слегка зажмурился, но пистолет тихо щелкнул в руках, и ничего не случилось. Тарантул нажимал на спусковой крючок ещё и ещё раз, но пистолет не стрелял.

— Патроны плохие, — мирно сказал председатель, — порох отсырел. Хотел выбросить, да вишь — пригодились.

— Ах ты ж, гнида, — завопил Тарантул, отбрасывая пистолет. — Да я тебя, козлячья морда, порежу, профура!

В его руке сверкнуло лезвие ножа.

— На ножичках хочешь подраться? — словно играя, спросил председатель. — Давай подерёмся, только нож у меня подлиннее, штык немецкий трофейный. Ты не против, Опарыш? Так вроде тебя кореша назвали?

— Убью, — завопил Тарантул и, размахивая ножом, кинулся на председателя.

Тот неожиданно направил ему фонарик прямо в глаза, ослепил, быстро подскочив, ушёл от удара ножа, с силой вонзил длинный блестящий штык-нож Тарантулу в живот по самую рукоятку. И хладнокровно отошёл в сторону. А Тарантул так и остался стоять, одной рукой сжимая свой ножик, а другой схватившись за теплую и липкую от крови рукоятку штыка. Взвизгнула женщина, Тарантул завалился на бок и затих, в испуге отпрянула от окна Фаина.

— Падлы, что вы сделали? — шепелявя беззубым ртом, прохрипел с земли Глыба.

— Где остальные? — спросил, подойдя к Глыбе, председатель. Но тот вместо ответа кинулся на Железнова, схватив за ноги. Обух топора опустился Глыбе прямо на макушку. Петька-Мухомор поторопился. Даже не вскрикнув, Глыба обмяк и расцепил железную хватку рук.

— Поспешил ты, Петя, — укоризненно произнёс председатель, поднимаясь с земли. — Где теперь тех двоих искать?

— У правления они, — сказал из темноты какой-то мальчишка. — Мы с пацанами следили. Они окно разбили и внутрь лазили.

— Молодец, парень, — похвалил его председатель и потрепал по вихрастой голове.

В это время Шмыга, сидящий на бревне за правлением, уже начал нервничать.

— Уходить нужно, — твердил он стоящему рядом Рашпилю, — попали они, я же слышал. Это Тарантул орал. Уходить надо.

Но Рашпиль был невозмутим.

— Ну и черт с тобой, — рассердился Шмыга, — справка у меня, один уйду.

Он вскочил, вытащил нож и пригнувшись подбежал к стоящей недалеко машине.

— Кто там, бляха? — спросил сонный голос, когда Шмыга постучал в дверцу грузовика.

— Открой, брат, дело есть, — жалобно произнёс Шмыга, и на удивление быстро шофёр открыл ему дверь.

Но когда только Шмыга привстал на ступеньку и засунул голову в салон, сильный удар чем-то очень твёрдым отбросил его на землю.

— Ты что, охренел? — завопил он, упав и выронив ножик. Голова гудела, как после сильной попойки, а перед глазами мельтешили разноцветные круги.

— Знатный у меня костыль, Шмыга? — спросил из кабины Мурат. — Сам делал.

Шмыга попытался встать, но крепкий удар сзади по затылку свалил его снова на землю. Это на помощь Мурату подоспел председатель.

— Лежи и не дергайся, — тихо произнёс Железнов. — Где четвёртый?

— Здесь я, не стреляй, — произнёс Рашпиль и вышел из темноты с поднятыми вверх руками.

После этого случая долго наезжали в село следователи из района, допрашивали жителей, что-то мерили во дворе у Мурата длинной жёлтой лентой и наконец состоялся суд. Шмыгу и Рашпиля посадили за ограбление кассы колхозного правления. С убийством Тарантула и Глыбы дело замяли, как будто и не было никогда на свете таких людей. Благодаря этой истории, стал председатель колхоза «Путь Ильича» знаменит на всю область. Из других районов приезжали люди на него поглазеть. Обрастая слухами, эта история выглядела так, будто председатель в одиночку уложил двадцать вооружённых головорезов, ликвидировав целую банду бывших зеков. Но сам Железнов славы не любил и корреспондентам местных газет наказывал свою фамилию не упоминать ни в связи с этим делом, ни с каким либо другим.

Авторитет председателя вырос необыкновенно, любое его указание колхозники выполняли с особым старанием. Да и в «верхах» к бывшему партизанскому командиру относились с уважением. Бывало, поедет Железнов в центр «выбивать» либо трактор, либо автомобиль, либо товары в магазин, и никогда он пустым не возвращался — всё время с победой. Благодаря ему и колхоз начал на глазах крепчать, сил набираться, и пошло дело в гору, вплоть до сегодняшних дней.

Глава тридцать третья. ВОТ ТАК ВСТРЕЧА!.

Фаина, оторвавшись от воспоминаний, подошла к столу, взглянула на директора, который неподвижно сидел в своём кресле за столом. Постарел, конечно, Железнов с той поры. Чёрные, как смоль, волосы побелели. Не такой быстрый стал председатель, не такой бесшабашный, как раньше. И одна только Фаина знает, сколько лекарств он пьёт, порошков всяких да таблеток. А кому ещё знать, как не ей? Ведь семьи-то у Железнова нет — так и не женился он. Хотя, понятное дело, многие бабы в колхозе, да и в районе на него смотрели, чувства не скрывая, и тогда, сразу после войны, да и сейчас ещё смотрят — такой мужик пропадает.

А Железнов словно и не видел всего этого. С утра до вечера то на поле, то на птицеферме пропадает, глядишь — и вечер уже. С темнотой вернётся домой, а утром опять рано подниматься. Пока отец Фаины Мурат одноногий жив был, часто Железнов у них гостил, а как помер, так и не заходит совсем. Рядом с Железновым и Фаина не молодела. И хотя с той самой поры, как приехал он в совхоз, работала Фаина секретаршей у Железнова, не видел он её. Смотрел и не замечал. А ведь была она симпатичная, кареглазая. Всё ждала, что Железнов замуж позовёт, хоть и старше её он был намного, от других женихов отбивалась. А он и не позвал. Поздно из-за него Фаина замуж вышла — в двадцать семь. Даже для послевоенного времени, когда мужиков совсем не было, это было поздно. Мужа не любила, да куда денешься. Многие так живут — терпят, да и только.

Но один раз было. Вспоминала этот вечер Фаина тысячу раз, и не повторился он. Железнов после съезда райкома, посвящённого двадцатой годовщине Великой Победы над Германией, приехал в правление выпивши и какой-то на себя не похожий. Обычно он и не пил столько. Муж Фаины шофёром работал, и уже дня три как его дома не было — поехал в область новый грузовик получать. Девятый Майский день с утра был жалкий, душный и сухой, а к вечеру хлынул настоящий ливень. Железнов ввалился в дверь весь мокрый и радостно прокричал:

— Лей, лей, дождик! Земля совсем высохла!

Увидев Фаину, не удивился, скинул плащ и прошёл в кабинет. Фаина вздрогнула от его взгляда. Что-то было в нём такое, от чего ей стало не по себе. Фаина развешивала насквозь мокрый плащ Железнова над горячей жестяной печкой, когда скрипнула вдруг дверь кабинета, застучали подкованные сапоги, и широкие ладони обняли сзади Фаину за грудь. Она не сопротивлялась, хотя от Железнова пахло вином, а Фаина терпеть не могла этот запах.

— Ты же ведь меня любишь, Фаина, — скорее сказал утвердительно, чем спросил Железнов.

— Люблю, — ответила Фаина еле слышно, задыхаясь от волнения и жара.

— Но это же бесполезно, — тихо произнёс Железнов. — Я не женюсь на тебе. И ты тут, в общем-то, не при чём.

— Ну и что, — сказала Фаина, прильнув к нему. — Не женись...

В этот миг она позволила себе назвать директора на «ты», потому что они уже не были руководителем и секретаршей, они были мужчиной и женщиной, и оба хотели одного. Руки Железнова скользнули под белую блузку, Фаина прижалась к мужчине. «Пусть так, — подумала она, — лучше украденная любовь, чем никакая». Они опустились на чисто вычищенный бордовый половик приёмной, Фаина откинулась на спину, ощущая на себе тяжесть его тела. Так хорошо, как в тот вечер ей никогда не было. Её любимый мужчина подарил ей то, о чём и думать не мечтала все эти годы. А о муже она и не думала. Это не было изменой, ведь она не любила его.

Назавтра с Фаиной Железнов был суше и даже официальней, чем обычно. Фаина, будучи умной женщиной, всё поняла сразу и кокетничать не стала. Чем отвратила Железнова от мысли перевести её на повышение в контору. Когда же всё-таки Железнов предложил ей перемену работы с повышением в зарплате, Фаина расплакалась, и директор оставил её на прежнем месте вплоть до сегодняшнего дня.

Железнов оторвал взгляд тёмных глаз от бумаг и посмотрел на Фаину, которая уже минут пять молча стояла перед ним.

— Ну что нового расскажешь, Фаина Муратовна? — спросил он.

Фаина деловито посмотрела в бумаги и начала докладывать.

— Вчера вечером Ахмет пьяный опять сбил корову совхозную. Она померла.

— Сдохла, значит, — хмуро произнёс Железнов, перебирая какие-то бумаги на столе. — Снять его с машины. Будет в свинарнике навоз чистить, ума набираться, пока полную стоимость её и той, которую первой сбил, не отработает. Тоже мне ковбой-охотник! А труп отдать ему — пусть ест.

— Чей труп? — испугалась Фаина.

— Ясно чей, коровий! Или ещё трупы есть?

— Нет, пока нет! — поперхнувшись, сказала Фаина.

— Значит, будут, — хмуро пошутил Андрей Андреевич, — всё у тебя?

— Нет. К вам ещё люди пришли. Ждут в приёмной. Девушка из Москвы, после института по распределению, и два геолога.

— Геологи, говоришь, — задумчиво произнёс Железнов, постукивая о стол костяшками пальцев. — Пусть погодят пока, через полчаса приму.

Фаина направилась к двери, и вдруг Железнов окликнул её:

— Постой. Значит, так...

Железнов замолчал, задумался. Фаино терпеливо ждала.Очнувшись, директор взял папку с надписью «Текущие дела» и подписал все документы, находящиеся в ней. Протянув папку Фаине, сказал:

— Всё срочно на исполнение. Да, вот тут почта у меня, отправь. И ещё Хасан придет сегодня насчёт жилья в коттедже. Тот, у которого дочь родилась. Я тут внизу подпишу, а он пусть заявление сверху напишет.

— Да что с вами сегодня, Андрей Андреевич, — испугалась Фаина, — никак на пенсию собрались? И окна зашторили. Чего в темноте-то сидеть?

Фаина решительно шагнула к окну, но Железнов остановил её.

— Что за девушка в приёмной, случаем не эта?

Он открыл ящик стола и протянул Фаине фотографию.

— Она, — сказала Фаина, едва взглянув и нисколько не удивившись. Слишком давно она знала Железнова.

— Интересное кино, — произнёс директор, явно нервничая. — Иди, Фаина, сделай мне чай. И девушку пригласишь, когда позвоню.

Фаина кивнула и вышла. Железнов открыл ключом нижний ящик стола, достал оттуда воронёный пистолет и положил рядом с собой справа под бумаги. Эх, не вовремя за ним пришли «архангелы». Хотя они всегда не вовремя, и в двадцать, и в сорок, и в семьдесят. Можно сейчас встать из-за стола, спокойно выйти в закрытую широкой шторой дверь, сесть на служебную «Волгу» и укатить на все четыре стороны. Железнов встал из-за стола, подошёл к двери, приоткрыл её и поглядел на стоящую в глубине двора машину. Водитель преданно выскочил из-за руля и вытянулся в струнку.

— Будь готов, — тихо сказал ему Железнов.

— Слушаюсь, — по-армейски вымуштрованно ответил водитель.

Можно, конечно, сразу сейчас убежать, но сколько можно скрываться от этого сопляка Ваньки Обухова, если, конечно, это тот Обухов — отчаянный партизан, бесстрашный НКВДэшник. Железнов взял со стола фотографию, которую показывал Фаине. Стройная девушка стояла возле высокого толстого тополя и широко улыбалась, держа в руках большую коробку конфет. Это была Оксана.

— Ну, здравствуй, «внучка», — с холодной улыбкой произнёс Железнов и нажал на кнопку звонка. Мелодично прозвенело в коридоре, и через некоторое время в дверь постучали.

— Разрешите, — спросил звонкий девичий голосок.

— Отчего же нельзя? — ответил Железнов. — Проходите.

Оксана на негнущихся ногах подошла к столу и, не спрашивая разрешения, села.

— Слушаю Вас, — доброжелательно произнес директор.

Оксана судорожно всматривалась в черты сидящего перед ней человека и как будто знала, что уже видела его. Но где? Когда? Одно она поняла сразу и абсолютно точно — это был не её дедушка. Это был не Железнов. Тысячи раз она смотрела бабушкины фотографии и ошибиться не могла. Нужно было что-то говорить, и она сказала:

— Я по распределению из Москвы к Вам на работу, — Оксана протянула заранее подготовленные документы.

Директор с улыбкой взял их, тщательно посмотрел и удивлённо произнёс:

— Строительный инженер? — удивился он. — Мне сейчас не нужен инженер. Что-то они там напутали в вашем институте...

— Да, наверное, — с готовностью согласилась Оксана, — можно, я пойду...

— Куда? — искренне удивился директор.

— Домой поеду, в Москву, — пролепетала Оксана, готовая вскочить и убежать.

— Очень хорошо, — улыбнулся директор. — В Москву. А я ведь вас сразу вспомнил. Год назад именно в Москве я попросил вас сфотографировать себя. Помните? Я ещё к другу своему фронтовому приехал с коробкой конфет и шампанским? Его дома не было. А потом вам конфеты подарил и сфотографировал с этой коробкой? Ну, вспомнили?

Оксана кивнула. Точно, было такое. Вот где она видела этого человека! Прошлым летом они случайно встретились. Он ещё коробку эту ей презентовал. Она дома открыла, а там кроме конфет ещё и двести рублей сверху. Неудобно получилось. Она потом искала его по Москве и не нашла.

— Там деньги были, — выдавила из себя Оксана.

— А это вам, Оксана подарок от дедушки Андрея, — как-то странно улыбнулся Железнов, и девушка, почувствовав головокружение, едва не потеряла сознание.

Очень необычная была ситуация. Иван Сергеевич Обухов, нервничая, ходил взад-вперёд по приёмной. Пожилая секретарша недовольно следила за ним. «Что-то долго там Оксана с ним говорит, — думал он, — ещё две минуты, и загляну».

В это время Павел, давно уже прогуливаясь по улице, следил за окнами, которые были плотно зашторены. Он прохаживался вдоль фасада и услышал, как неожиданно где-то рядом заработал мотор легковушки. Павел прильнул к забору и заглянул в щёлочку. Водитель сидел в новенькой чёрной «Волге», открыв заднюю правую дверь. Машина стояла задней частью к забору и сильно дымила выхлопными газами. Павел подпрыгнул, подтянулся на заборе и увидел ещё одну дверь в здании, как раз там, где находился кабинет директора. Проходящие мимо пожилые колхозницы прикрикнули на него:

— Чево смотришь-то там! А ну, слазь быстро! Понаедут из города, лишь бы покрасть чего!

Павел спрыгнул, отвернулся от бабок и пошёл вдоль забора, сунув руки в карманы. Бабки, ругаясь, двинулись дальше. В это время на полном газу на площадь влетела ещё одна чёрная «Волга». Павел автоматически вжался в забор. Из «Волги» выскочил Алексей.

В приёмной директора пахло свежей краской. Запах был очень сильным, и Иван Сергеевич удивлённо посмотрел на секретаршу, которая спокойно перекладывала на столе бумаги и, казалось, запаха не замечала. Обухов считал секунды. Чтобы как-то отвлечься, он уставился на стенд социалистических достижений совхоза. Трудящиеся-крестьяне пасли коров, растили кур, пахали степь, и всем этим руководил пожилой человек, стоящий на снимках всегда вполоборота. Лишь на одной фотографии, сверкая новенькой Звездой Героя Социалистического труда и тремя дюжинами медалей, он сурово смотрел прямо в объектив фотоаппарата.

Иван Сергеевич отшатнулся, узнав это лицо, вздрогнул и, выхватив пистолет, и рванулся прямо к двери кабинета. Фаина, взвизгнув, преградила было дорогу, но, увидев оружие, нырнула от страха прямо под стол.

В это время в приёмную вошёл, почти вбежал Алексей. Увидев, что Обухов рванулся в кабинет, он, ни секунды не раздумывая, ринулся за начальником в дверной проём. Яркий свет развёрнутой на дверь настольной лампы в тёмной комнате ударил по глазам. Старый приём, но в этот раз он сработал. Иван Сергеевич, зажмурившись, потерял доли секунды — директор совхоза сидел за столом, спокойно прищурив глаза, поигрывая пистолетом, направленным на Оксану, которая замерла.

— Федька… — только и смог произнести ошарашенный Иван Сергеевич. – Живой…

Он впервые в жизни не верил своим глазам.

— Какой такой Фёдька? — серьёзным голосом произнёс директор. — Где здесь Федька? В комнате только товарищ Железнов, то есть я, и моя любимая внучка Оксаночка. И без глупостей, рядовой Обухов! Я всё-таки бывший Ваш командир! — произнёс директор. — Быстро бросьте «пушки», и солдату своему, Обухов, скажи, пусть выйдет вон. Нам поговорить нужно. Давно не виделись...

Иван Сергеевич оглянулся и, увидев Алексея, вскинул брови от удивления. Он думал, что за ним в кабинет вбежал Павел. «Откуда ты взялся?» — спросил он одними глазами. «С неба», — взглядом ответил Алексей.

— Что вы смотрите друг на друга, как влюблённые гимназистки, — прикрикнул на них директор совхоза, — оружие на поли вон отсюда.

Обухов бросил на пол свой пистолет. Алексей растерянно посмотрел на начальника.

— Брось тоже свой «пугач», — сказал Федька Алексею.

Алексей разжал пальцы, и пистолет с громким стуком упал на пол.

— Всё, теперь иди, — проговорил Фёдор, — и другу своему скажи, который под окнами болтается, пусть не суетится. А то раньше времени отправлю обоих к архангелам. Подтверди им, начальник, ты же меня знаешь?

Обухов кивнул:

— Выйди, и никого сюда не пускай!

— Но, товарищ полковник… — начал было Алексей.

— Это приказ! Быстро выполняй! — рассердился Обухов.

— О-го-го, полковник?! Почему не генерал? — засмеялся директор, когда за Алексеем закрылась дверь.

Обухов не стал отвечать на вопрос и только проронил:

— Я думал — помер ты уже.

— Как видишь – жив, хотя и не здоров, — ответил Федька: начальник полиции, майор Советской Армии, а ныне директор совхоза. — И жил бы себе дальше, если б не орден, которым меня наградили, да статья эта дурацкая в газете, которая шумихи наделала! Говорил же – не надо статей, нет всё равно напечатали.

Звезда Героя Социалистического Труда поблёскивала у Федьки на мундире. Оксана вся дрожала.

— Нравится? — спросил Федька, заметив взгляд Обуховаа. — Заработал, между прочим. Как и те медали, что ты с меня на вокзале в Орше ночью срывал. А где твои медали, полковник? Что ты сделал для нашей великой Родины? А я жил и прожил так, что ни о чём не жалею! Ты у людей спроси, как им в моём совхозе живётся. Выйди и спроси, и ты поймешь. Хотя нет, ты не поймёшь. Ты же мент тупой. И ты мне всю жизнь мешался! Всю жизнь! Зачем ты приехал? Что тебе нужно от меня? Тебе завидно? Ты хочешь быть богатым — на, будь богатым!

Фёдор смахнул рукой со стола бумаги, и они полетели по комнате, кружась и цепляясь друг за друга. Деньги, много денег. Обухов отвернулся.

— Бери, не стесняйся. Или ты честный мент? Деньги тебе не нужны. А что нужно? Что? Она?

Фёдька ткнул стволом в сторону Оксаны, отчего та вздрогнула и съёжилась. Иван дёрнулся, но Фёдор крикнул:

— Стоять! Её ты никогда не получишь. Никогда. Потому что ты жалок. Ты всегда был жалок. Ты очень хотел быть первым, но твоё место — «два». Всю жизнь — Два! Оттого ты и полковник, а не генерал. Всё, Обухов, всё, игра окончена. Неужели ты не понял до сих пор, что играя со мной, ты всё равно останешься в дураках. А ты снова и снова затеваешь эту партию. Зачем тебе это нужно?

Фёдор говорил почти спокойно, но зло и уверенно, попеременно тыкая стволом пистолета то в Оксану, то в Обухова. Оперативник Алексей крутился у замочной скважины, пытаясь найти решение опасной ситуации. Но никак — преступник сидел рядом с Оксаной. Ею рисковать было нельзя. А из окон за шторами директорское кресло не просматривалось. В углу тихонько выла Фаина.

Иван Сергеевич стоял спокойно, не шевелясь. Думал он только об одном.

— Тебе нужна моя жизнь, — сказал он, глядя Федьке прямо в глаза, — отпусти девушку. Она вне игры...

— А я не убиваю женщин! — зло прошипел Федька, — это, помнится мне, твоя слабость! Или я вру? Вспомни Свету! Как ты её штыком пропорол, как грушу! Вспомнил?

— Пусть так, но отпусти Оксану, — ответил Иван Сергеевич.

— Тогда подойди ближе, чтобы я не промазал, — приказал Федька, — стар стал, глаз уже не тот и рука, вдруг не попаду в твой тупой лоб. Руки за голову.

Обухов поднял руки и шагнул к столу.

— Прощай, внучка, — искренне улыбнулся Фёдор Оксане, — уходи, мы с тобой больше, наверное, никогда не увидимся. За меня не беспокойся. Выход для себя я давно продумал. Как вошёл я, вы не видели, и как выйду, не узнаете. Прочь, пока я не передумал!

— Не убивайте его, — пролепетала Оксана, — мы же не знали...

— Уходи скорее, — строго сказал Иван Сергеевич, — уходи, Оксана, я прошу тебя!

— Какая забота, — усмехнулся Федька. – Ты слушайся этого дяденьку, внученька, слушайся. Он, вероятно, не рассказывал тебе, как предал полиции своего командира, твоего деда? Нет? Жаль. Теперь уже не расскажет.

— Вы убили моего дедушку, воспользовались его документами, — вскрикнула Оксана, — и теперь смеете...

— Я убил врага, — хмуро проронил Федька, — а этот человек предал друга. Что хуже? Подумай сама...

Оксана взглянула на Ивана Сергеевича.

— Это не правда, — сказала она, — Иван Сергеевич рассказывал мне как всё было…

— Да он тот ещё рассказчик, — усмехнулся Фёдор.

Обухов опустил голову и сказал:

— Уходи, Оксана, мы разберёмся тут… сами...

Оксана, вся дрожа, медленно встала и спиной, запинаясь, пошла к двери. Фёдор смотрел на неё, улыбаясь из-за широкого торса Обухова, который едва заметно вздрагивал, а поднятая вверх его правая рука методично, как маятник раскачивалась взад-вперёд. Взад-вперёд. Оксана вспомнила историю про ножик и повернулась к двери. Тут же грянул выстрел. Оксана замерла. «Всё» — подумала она и неожиданно получила удар дверью по лбу — это ворвались оперативники. Она вскрикнула и потеряла сознание.

Обухов кинул нож первым, и Федька выстрелил почти сразу, одновременно пытаясь увернуться от летящего в него небольшого лезвия. Вероятно, поэтому он, целясь прямёхонько в сердце, попал Ивану Сергеевичу всего-навсего только в плечо. Обухов отпрыгнул назад и спрятался за большой несгораемый шкаф. Играть с ним в прятки Федьке было некогда, тем более, что в дверь уже ворвался «щенок» Обухова. И Фёдор рванулся к запасному выходу, где ждала его машина с шофёром — надёжным, верным молчаливым парнем, бывшим десантником, который без лишних вопросов отвезёт его, куда нужно.

Выскочив на улицу, Федька был ошарашен. Водитель «Волги» — первый в совхозе силач и драчун — лежал на земле со связанными за спиной руками, пытаясь вытолкнуть изо рта грязную тряпку, которой он протирал машину. Облокотившись на блестящую поверхность вороной «Волги», поигрывая пистолетом, стоял высокий крепкий парень, явно воспитанник Обухова. Фёдор на мгновение растерялся от неожиданности.

— Брось пистолет вперёд и руки вверх, — приказал парень.

Фёдор бросил пистолет и вздрогнул от боли. Он только сейчас заметил, что в плече его, в том же самом месте, куда он попал Обухову, и у него самого торчит ручка ножа. Фёдор закашлялся и побледнел, чуть-чуть опустив руки. «Старик, — подумал Павел, — раненый хилый старик», и расслабился. И зря. Старик, вдруг выдернув из собственного плеча воткнувшийся туда нож, легко, одним прыжком вдруг оказался возле Павла и полоснул его наискось по лицу. Павел едва успел закрыться. Стальной нож глубоко вспорол руку, держащую пистолет. В первые секунды Павел боли не почувствовал и кулаком левой руки наотмашь ударил противника в лицо. Удар получился несильный, но и от этого тычка Фёдора отбросило назад. Но он не упал, а, взмахнув руками, вновь приобрёл состояние равновесия и рванулся к машине. Кровь у Павла хлестала из порезанной руки, пистолет выпал. Пока он поднял его, перехватив в левую руку, преступник уже сел за руль.

«Чёрта с два заведёшь, — подумал Павел, — ключи-то у меня». Но мотор «Волги» неожиданно взревел, сизый дым выстрелил из выхлопной трубы, машина рванулась вперёд, проехав по ногам связанного водителя. Тот замычал и заёрзал по земле, как дождевой червь. Павел автоматически бросился за машиной, но её было уже не догнать, и тогда он выстрелил вслед. С левой руки он стрелял коряво, не умел, но всё же с первого выстрела разбил заднее стекло, остальные же два цели не достигли, машина скрылась за воротами.

Алексей, ворвавшись в кабинет, увидел падающую на пол Оксану и выскочившего из-за шкафа окровавленного Обухова. Алексей сразу кинулся к девушке, убедиться, что она жива. Оксана дышала, но была без сознания.

— Иван Сергеевич, Вам помочь? — спросил Алексей у Обухова, осторожно опуская голову Оксаны на пол.

— Догони его, Лёха, — прохрипел Обухов, закрывая рану рукой, по которой текла, пульсируя, кровь.

Алексей выскочил в коридор, где сидела, вжавшись в угол, белая от страха секретарша директора.

— Быстро врача! — крикнул ей Алексей. — Есть в совхозе врач?

Фаина кивнула и схватилась за трубку телефона.

— Уйдет, Лёха, быстрей! — крикнул из кабинета Обухов. — Обо мне не беспокойся, второй раз у меня такая рана. Выживу. И оба раза он стрелял! Поймай его!

— Сейчас, товарищ полковник, — крикнул Алексей и, пробежав через кабинет, выскочил на улицу. Чёрная «Волга», брызнув разбитым стеклом, скрылась за воротами.

— Ушёл, ушёл, сука, — в сердцах крикнул Павел, не замечая текущей из руки крови.

— Быстро за мной, Паша, — окликнул его Алексей, — я сегодня тоже на «Волге»!

Они пробежали через совхозный двор на площадь, где стояла машина товарища Казмекова с работающим двигателем. Водитель курил рядом. Увидев Алексея, он испуганно отпрянул, а потом вытянулся, как солдат. Не обращая на него внимания, Алексей прыгнул за руль, а Павел на заднее сидение. «Волга» взревела и, крутанувшись на месте, бросилась в погоню.

— Вах, вах, вах, — покачал головой водитель, — весь салон мне измажут кровью. Что скажет товарищ Казмеков?

— Что случилось-то? — подошёл к нему местный мужик в полинялой голубой рубахе.

— Преступника ловят, — многозначительно произнёс водитель.

— Да откуда ж у нас преступники? — вскрикнула женщина с гусем под мышкой, — если только Ахмет наш преступник, так он дома сидит, я видела.

Вокруг водителя собрался народ.

— Что ты несёшь? — возмутился мужик в голубой рубашке. — Из-за коровы из пистолетов стрелять не будут!

К правлению подкатил белый «Москвич» совхозного врача, распахнулись дверцы, и врач с местным фельдшером скрылись в здании правления.

— Ранили кого-то, а может, и убили, — многозначительно произнёс старый казах в очках.

— Да бог с тобой, — сказала, крестясь, баба с гусем, — лишь бы не директора, а то как же мы без него?

— Да, — согласился казах, — и с чего это стрельба? С войны такого не было.

— Пойду я в правление, — сказал мужик в голубой рубашке, — всё узнаю.

— Не ходи, — схватила его за рукав баба с гусем, — убьют!

— Пошла ты, — в сердцах крикнул на неё мужик, — может быть, председателю нужно помочь!

Он направился к зданию правления, и водитель товарища Казмекова поспешил за ним. Со всех сторон на совхозную площадь съезжались машины, подтягивались напуганные выстрелами и слухами люди.

Глава тридцать четвертая. ПОГОНЯ.

В это время «Волга» Казмекова, управляемая Алексеем, неслась на пределе скорости, туманя удушливой степной пылью. До горизонта в любую сторону степь да степь, как в песне. Далеко видно, что и где происходит в этих бескрайних полях. Вон она, пылит, петляет вдали чёрная точка — машина директора совхоза. Попалась на глаза, теперь не уйдёт!

— Жми, Лёха, — кричал Павел, перебинтовывая руку оторванной от рубашки полоской белой ткани, — жми, догоним!

— Никуда не денется, — спокойно ответил Алексей, — в лесу или в горах может, и потеряли бы, а здесь всё видно, как на ладони. Не уйдёт!

Преследуемая «Волга» притормозила впереди, песок, поднятый ею, полетел клубясь дальше по дороге, гонимый ветром, но через несколько секунд машина опять рванулась с места, повернув направо.

— Петляет, как заяц, — сказал Павел, вглядываясь вперёд, — что-то там ещё стоит на обочине.

— Машина какая-то бежевая, — прищурил глаза Алексей, — «Москвич» — «каблук» пристроился на дороге.

Через минуту они уже поравнялись с одиноко стоящим у обочины «Москвичом».

— Странная какая-то машина, — сказал Алексей притормаживая, — стоит посреди степи без водителя.

— Да хрен с ней, — откликнулся Павел, — давай поменяемся местами, я за руль, а ты рядом. Рука у меня ранена, стрелять не могу.

Алексей выскочил, сел на место пассажира, а Павел занял место водителя, и «Волга» опять рванулась в погоню. Как только она отъехала метров на двести, дверь фургона приоткрылась, и изнутри вылез бледный окровавленный Фёдор. Он, пошатываясь, опираясь на стенку фургона, прошёл к кабине и сел за руль.

Голова гудела, и хотя он перевязал рану, подложив чистый платок, сознание то и дело намеревалось покинуть его. «Хорошо, что всегда носил с собой ключи от «Волги», — подумал он, — хотели так просто взять старого волка». Фёдор беззвучно рассмеялся. Эх, лет двадцать назад он бы просто вышел им навстречу, этим юнцам, выкормышам Обухова, таким же тупым, как и сам их начальник. Вышел бы и легко придушил бы одного, а потом другого. Без особых усилий. Но теперь, когда возраст его уже далеко перевалил за седьмой десяток, такие игры стали ему не по силам.

Фёдор завёл мотор и поехал на «Москвиче» в обратном направлении. Успеть бы до развилки, а там по степи до хижины старого одинокого деда Баглана. Там в доме под половицей спрятаны документы — новый паспорт с московской пропиской и его Фёдора фотографией, где он числится Петровым Александром Ивановичем. Тысячи Петровых в Советском Союзе, сотни Петровых Александров — попробуй, найди его потом Ванька Обухов. Деньжата есть на первое время, спрятаны у Баглана, и потом есть — в Москве пара вкладов на имя в новом паспорте. До смерти хватит. Он ехал по дороге в совхоз, который поднял из грязи тридцать лет назад, ехал, стремительно отдаляясь от своих преследователей.

А Павел гнал «Волгу» на пределе возможности. Расстояние между ними и преследуемым сокращалось с каждой секундой. Из-за пыли, вырывающейся из-под колёс летящей впереди «Волги», лобовое стекло стало нечистым, и дворники не спасали, размазывая грязь по стеклу.

— Стреляй по колёсам, — крикнул Павел. Алексей, высунувшись в окно, пальнул из пистолета. «Волга» впереди заёрзала задом, но выпрямилась и снова рванула вперёд. Алексей громко чихнул, втянул голову в салон и, бросив пистолет на колени, стал тереть лицо.

— Проклятая пыль, — бормотал он, — полные глаза песка.

— Не попал ты, — хмуро сказал Павел. — Попробуй ещё.

— Сейчас глаза протру, — ответил Алексей, но в это время идущая впереди «Волга» резко затормозила, развернулась юзом, и Павел едва успел вывернуть руль, чтобы не въехать ей прямо в бок. Зад машины занесло, и она с разворота ударила «Волгу» директора по багажнику.

— Там-тарарам, — выругался Павел.

Алексей, больно ударившийся об корпус машины, уронил пистолет на пол и схватился за голову. Из «Волги» директора выскочил маленький человечек и, падая и шатаясь, побежал прочь по степи. Павел рванул дверь своей машины, но её заклинило — она не открывалась. Павел схватился за руль и раму и обоими ногами ударил по двери. От напряжения повязка на руке ослабла, и кровь хлынула с новой силой. Дверь поддалась. Павел кинулся к «Волге» директора, но салон был пуст.

— Стой! — крикнул Павел убегающему человечку. — Стой, застрелю!

Тот упал на землю и, закрыв голову руками, закричал:

— А-а-а, не убивайте! Я ничего не знаю! Мне приказали!

— Ты откуда взялся в машине, придурок? — спросил Павел, подбежав к упавшему.

— Я ничего не знаю! Мне приказали! — вопил тот, извиваясь на земле.

— Кто тебе приказал? Откуда ты взялся? Где директор? — заорал Павел, пнув для убедительности человечка ногой под зад.

— Ой-ой-ой, не бейте, — взмолился тот, — я всё расскажу! Только не бейте!

— Скорее, — торопил его Павел, одним рывком за шиворот подняв с земли. Подбежал, держась за разбитую голову, Алексей.

— Я ехал в совхоз, — начал говорить человечек, опасливо поглядывая на вооруженных Павла и Алексея, — я яйца вожу в город. Утром отвёз и возвращался в совхоз. Вижу, директорская «Волга» несётся навстречу. Я и отъехал на обочину. У нас так принято. «Волга» притормозила. Гляжу — директор весь в крови вылезает, и стекла заднего на автомобиле нет. А он мне кричит — садись, мол, в машину и гони в город. Я послушался — наш директор два раза не повторяет. А потом вы стали догонять, тут я испугался, а когда стрельнули я и вовсе едва не умер и решил тормозить...

— Значит, директор на твоём «Москвиче» уехал? — быстро спросил Павел.

— Так оно и есть, наверное, — пробормотал человечек, — не убивайте меня...

— А куда он поехал? — спросил Алексей.

— Ей-богу, не знаю, — слёзно поклялся бедняга, — я вообще не при делах. Яйца вожу, и всё...

— Говори, а то застрелю, — прикрикнул на него Алексей, погрозив пистолетом.

— Да не знаю я, — не своим голосом завопил человечек, — там одна дорога, до развилки и направо к посёлку...

— Куда директор мог поехать, в посёлок или ещё пути есть? — спросил Павел.

— Может, и в посёлок, может, и к старому Баглану в хижину, хрен его знает, — заплакал человечек, — не знаю я ничего...

— Садись в машину, — приказал Павел, — покажешь дорогу. Как зовут-то тебя?

— Аркашка, — пробормотал человечек.

— Как Райкина, — усмехнулся Алексей, — не унывай, Аркашка, жив будешь, мы из милиции, а не бандиты какие-нибудь.

«Одна жопа», — подумал Аркашка, но перечить не стал, а полез в «Волгу».

В это время Фёдор, не торопясь, ехал на стареньком «Москвиче» и думал. Вот сейчас опера догонят Аркашку, он в штаны наложит и всё как было им расскажет. И поедут они обратно его, Фёдора, догонять. А на «Москвиче» от «Волги» не уйдёшь. И где опера Обухова чёрную «Волгу» взяли, не из Москвы же пригнали? В районе всего две таких машины было — у него, директора передового совхоза, и у товарища Казмекова, местного «князька» и главы исполкома. Неужели у Казмекова реквизировали? А что, Обухову не привыкать — в партизанах у старушки козу отбирал, у председателя исполкома — «Волгу». Растёт работник Внутренних органов. Дичь у него всё крупнее.

От развилки одна дорога на посёлок, а по ней сбоку и хижина Баглана притулилась. Как пить дать, заедут они к Баглану, и если Фёдора у него не найдут, то рванут на посёлок, искать его там. Фёдор рассмеялся пришедшей в голову идее и поплотнее нажал на газ. Минут через десять он подъехал к песчаному карьеру, месту, где брали глину и песок год назад для строящегося в совхозе курятника. Дорога к карьеру неезженая, песок ровно лежит. Фёдор съехал в огромную яму и остановился у стенки так, что с дороги его и захочешь — не заметишь. Потом вылез и полами своего дорогого окровавленного пиджака замёл, как смог, следы от колёс автомобиля на дорожке, ведущей к карьеру. Поднявшийся степной ветер помогал ему. От работы рана открылась, потекла кровь. Фёдор почувствовал, что слабеет. С трудом добравшись до машины, упал на сидение и стал ждать, когда мимо пронесётся «Волга» Казмекова с операми.

— Смотрите по обочинам, — сказал Павел, потуже затягивая порезанную руку, — если съедет он с дороги, сразу увидим. Следов от машин совсем мало. Их ветер быстро заметает. Но свежие хорошо видны. Заметим.

Притормозив у развилки, Алексей свернул на незаезженную дорогу. «Куда ему уезжать? — подумал Аркашка. — В степь если съедешь — сразу завязнешь. Разве только в песчаный карьер у дороги спрятаться». От этой догадки Аркашку бросило в пот. Рассказать ментам? Какого рожна? Пусть сами думают, у них головы казённые. Да и чего это они за директором по всему району с пистолетами гоняются. Молодые какие-то. Может, и не милиция это — документов-то он их не видел. Убить Аркашку грозились, а директор его в прошлом году с семьёй в коттедж поселил. Две комнаты, кухня, газ и туалет дома, прямо сказка. И он, Аркашка, за такое доброе дело должен своего благодетеля предать — не дождётесь.

— Что это? — спросил Павел, притормозив.

— Карьер песчаный, прошлогодний, — равнодушно ответил Аркашка, — в нём не спрячешься, мелковат.

— Следов машины не видать, — произнёс Алексей, — вон дорожка в карьер. По ней, видно, давно никто не ездил.

— Да чего ему в яме сидеть, нас дожидаться, — почесав голову, произнёс Аркашка, — чешет небось на посёлок, а оттуда в другой район по дороге.

— Бензину-то много в машине было? — спросил Павел, нажав на газ.

— Полбака, — вздохнул Аркашка и замолчал. Он точно видел, что «Москвич» его в карьере спрятался. Бампер сверкнул, когда подъезжали. Менты не заметили, потому что как бараны на обочины пялились. А он издалека к карьеру присмотрелся и видел — стоит там его машина — родной «Москвич». Значит, директор затаился. И чего это в этом мире происходит? За героем Социалистического Труда милиция с пистолетами гоняется?

Минуты через две они уже были возле хижины Баглана. Домик его можно было действительно назвать только хижиной. Старый, покосившийся, с трещиной во всю стену. Даже сарай, стоящий во дворе, был новее и лучше дома. Сам Баглан сидел на колодке возле крыльца и выглядел ничуть не свежее своей хижины. В большой чабанской папахе из драной овцы, с жиденькой седой бородкой и узкими-узкими, как две щёлочки глазами. На вид ему было лет сто. Он нисколько не обратил внимания на подъехавшую «Волгу», продолжая складывать в большую корзину собранные на досуге коровьи лепёшки.

Алексей вышел из машины и, подойдя к хозяину, громко крикнул ему на ухо:

— Здравствуйте! Вы не видели тут бежевый «Москвич»? Машина такая с фургоном?

Старик продолжал спокойно делать своё дело. Подошли Павел и Аркашка.

— Салам Алейкум, аксакал Баглан Магометович! — сказал Аркашка.

Старик едва заметно кивнул головой и скрестил руки на груди, посмотрев на приезжих.

— Товарищи из милиции интересуются, не видели ли Вы мой «Москвич»? Не проезжал он тут? — спросил у аксакала Аркашка.

— Как же он мог проезжать без тебя, — спокойно ответил дедушка Баглан, — это же автомобиль, а не ишак. Им управлять надо. И скажи товарищам из милиции, чтобы так не орали, я чуть не оглох.

— Так видели вы автомобиль или нет? — нетерпеливо спросил Павел. — Его угнали.

— Давно тут сижу, — сказал дедушка Баглан, — но не видел. Красный шли — видел, белый шли — видел, а зелёный шли — нет, не видел.

Алексей, подтолкнув Павла, тихо сказал:

— Я быстро в доме посмотрю и во дворе. Но по-моему это дело пустое, нужно дальше ехать. «Москвич» не иголка.

— Баглан Магометович, — опять спросил у аксакала Аркашка, — вспомни, может, проезжал минут пять назад? Мой «Москвич» бежевый? Ну, ты помнишь его?

— Помню, — сказал старик, — проезжал.

— Точно проезжал? — вмешался в разговор Павел.

— Если старый Баглан говорит — проезжал, значит, проезжал, — гордо сказал старик, — даже если он и не проезжал!

— Хватит дурака валять! — вскрикнул Павел. — Мы преступника ловим, и вы, как гражданин СССР, обязаны...

— У моего деда была коза, — перебил его Баглан, — так вот, когда она умерла, мой дед отпилил ей рога.

Павел, совершенно сбитый с толку, растерявшись спросил:

— Ну и что?

— Они у меня и сейчас ещё есть, эти рога, — покладисто произнёс старик, — хочешь, покажу?

— Да иди ты со своими рогами, — ругнулся Павел и громко крикнул, — поехали, Лёха! Время теряем!

Алексей быстро вышел со двора.

— Никаких следов, — сказал он, — а старый мог машину и не заметить. Что ему — сидит, навоз коровий перебирает.

Парни и Аркашка прыгнули в машину и укатили, а старый Баглан, прищурившись, долго смотрел им вслед и, покачав головой, сказал:

— Не думай, что ты хитрее всех, тогда тебя нелегко будет обмануть.

Он сел на колоду и снова занялся складыванием коровьих лепёшек. Баглан не торопился — жил на свете он уже давно, смерть никак не приходила к нему, и поэтому он тянул время. Взяв корзину, он опять высыпал на землю лепёшки, чтобы снова сложить их, но задумался, глядя в даль. Всё тот же простор полей, те же облака в синем небе, тот же ветер-суховей. Как и десять, и пятьдесят лет назад, и сто. Только он, Баглан, уже не тот. Человек — тля. Время давит его, как неосторожный шаг в густой траве лишает жизни нескольких тварей, ползающих, копающихся в земле. Но не замечает человек, что каждым шагом убивает и убивает, идёт дальше своей дорогой. Так и время, катится себе дальше в бездну бесконечности, усеивая придорожные холмики могильными крестами.

Много лет Баглану. А лучшие свои годы провёл в тюрьме. Давным-давно пришли большевики в родные края тогда ещё молодого Баглана. Лет двадцать пять ему было. У отца его было большое стадо. Кочевали они по степям, жили в юрте — отец, мать и Баглан с братьями. Два раза в год гнали отец с одним из пяти братьев скот в город на продажу. Гнали, чтобы купить хлеба, соли, из одежды чего-нибудь. И вот не вернулся один раз отец с самым старшим из братьев. От кочевых людей мать Баглана узнала, что арестовали их. Она не понимала, за что забрали отца, ждала. Долго не трогались с места Баглан и оставшиеся братья, все ждали отца. А приехали чужие люди с большими красными звёздами на шапках, опоясанные пулемётными лентами с винтовками и с наганами. Сразу же обыскали юрту, забрали ружьё и, сославшись на голод в молодой Советской республике, приказом Совнаркома отобрали весь скот, всё стадо.

Осталась стоять посреди степи одинокая юрта. Вскоре кончились и немудрёные запасы еды. А затем неожиданно вернулись и отец с братом. На те деньги, что красные не нашли, что было припрятано у отца на чёрный день, купили пару хороших лошадей и две винтовки. Степи в Казахстане бескрайние, люди кочевые. Попробуй, поймай. Жили братья Баглана трудом, стали жить разбоем. Вскоре все пятеро сыновей и отец были на лошадях, все при оружии, вольные люди к ним присоединились. Кочевали по степям, лили кровь, добычу делили, пока не попались в ловушку под пулемётный огонь. Тогда то ли Аллах помог, то ли хитрость и везение, но ушёл Баглан от погони и один из всей семьи живой остался. Матери уже давно не было. Окольными путями пробрался в Россию, в Москву, там и сел в первый раз за разбой. А что ему ещё делать было — языка не знал, всю жизнь скот пас, да из винтовки стрелял.

В тюрьме русский выучил и кличку свою воровскую получил — «Мамай». Через год отсидки накинули ему срок за убийство. В зоне кто-то из авторитетов хотел Баглана «опустить», да Мамай его зарезал. Начались разборки, Баглана кинули на другую зону. Но и там его «шакалы» достали — порезали живот полосами, хорошо, не насмерть. После этого случая Баглан долго лежал в тюремной больничке, где одессит Лёшка-Мазур и научил его «косить под дурака». Баглан был парень одарённый и науку быстро усвоил. Вскоре, помучившись с «сумасшедшим казахом», начальники перевели Баглана в психушку, откуда он благополучно и бежал через год. И снова дороги дальние поманили кочевую душу «Мамая». В Одессе, найдя старых приятелей по отсидке, Баглан занялся привычным делом — чистил карманы запоздалым прохожим. Внешность его была очень запоминающейся, поэтому меньше чем через год «Мамай» опять отправился по этапу на зону в далёкую Вологодскую область. Дали ему срок на всю катушку, приплюсовав и те дела, в которых Баглан участия не принимал. Великую Отечественную Баглан встретил в тюрьме, в тюрьме и пересидел, опять закосив под дурака, чтобы со штрафбатом не отправили на фронт.

Кончилась война, кончился срок у Баглана, и потянуло его в родные места. Тем более не молод он уже был, а ни кола ни двора у него не было. Так и пересеклись дорожки старого вора и вполне молодого ещё тогда нового председателя колхоза «Путь Ильича» Андрея Андреевича Железнова. Не сразу понял «Мамай», чем вертит-крутит тут новый председатель, когда выполнял его поручения, а когда разобрался, тогда и смекнул, что влип хуже, чем раньше, когда с мирных граждан ботинки снимал. Но Баглан был человек не трусливый, в воровском мире известный и очень полезный Железнову. Поэтому, когда Баглан состарился, построил Железнов ему домик и пенсию положил, как передовику колхозного производства. Жить в городке Баглан не хотел. Полжизни на зоне провёл, где всё общее, да от глаз чужих не спрячешься. Захотелось хоть в старости побыть одному. Вот такой был интересный старик Баглан.

Не прошло и полчаса, как снова зашумел мотор легковушки со стороны посёлка. «Волга» резко затормозила у домика Баглана. В машине поговорили о чём-то негромко, не глуша мотор, и «Волга» с ревом помчалась мимо. Дорожная пыль взвилась маленьким смерчем, закрутилась вокруг старика и спокойно улеглась вокруг его ног. Но Баглан, на секунду проснувшись, опять уже спал. Он всегда засыпал вот так неожиданно и тихо посреди работы, еды или прогулки. Привык спать, коротая длинное время заключения, а теперь вот жизнь тянулась, как тюремный срок, и не понятно было, зачем так долго жить Баглану? Может быть, Аллах компенсирует ему вот так годы, проведённые за решёткой? А может быть, просто мучит старого больного человека. Баглан не препятствовал сну, надеясь, что когда-нибудь так же тихо и спокойно заснёт навсегда.

Глава тридцать пятая. ОНА ПРИХОДИТ.

Некоторое время назад, Фёдор, притаившись, сидел в «Москвиче» в карьере и слышал, как проехала в сторону хижины Баглана, чуть притормозив, «Волга» с оперативниками. В том, что это были его преследователи, Федор не сомневался. В такое время больше здесь ездить некому, да и незачем. Шум мотора «Волги» давно утих, растворился в небе над сухой жёлтой степью, а Фёдор всё сидел и сидел в кабине, глядя на осыпающийся со склона серый песок.

Сколько раз в жизни он начинал всё сначала? Сколько лет жил под чужими именами, прятался, хитрил? В начале войны он сразу же пошёл в полицию, потому что ненавидел большевиков, хотел отомстить за убитого отца и умершую мать, за своё детдомовское детство. И конечно, у него не было в той советской жизни шанса подняться выше директора захудалой сельской школы, потому что он был другой, «непролетарской» крови. Не босота, рвань деревенская, а сын репрессированного кулака, белогвардейский недобиток. Это было как печать на лбу. Навсегда, до конца жизни.

Но с приходом немцев все критерии плохого и хорошего изменились. То, что вчера считалось позором, стало вдруг честью и славой. Он, Федька Дашко, пострадавший от коммунистического режима — ему и козыри в руки. Вверх по служебной лестнице, благо и сила, и характер, и ум у него отменные. В сущности, Федька понимал, что нацисты — это те же большевики, только делили они людей на разные категории: большевики на бедных и богатых, а нацисты на немцев и не немцев.

И опять Фёдор Дашко оказался человеком второго сорта, он не был немцем. Однажды обер-лейтенант Штадлер пожаловался какому-то высшему нацистскому чину, что, мол, в полиции у них служат одни сволочи и уголовники, больше к ним идти никто не хочет. На что чин высокомерно заявил, думая, что Федька не понимает немецкий: «Скоро мы их всех расстреляем, герр Штадлер, чтобы они не дискредитировали немецкий порядок». Федька расстрела дожидаться не стал, и вскоре объявился в пехотном батальоне Первого Белорусского. В сущности, он воевал тогда не за Россию, не за Родину, не за товарища Сталина. Майор Тихомиров воевал сам за себя и против немцев. Он бил их за свои поруганные надежды. Родина медалей не жалела — металла в стране много. Фёдор ехал с фронта — воином-героем, коммунистом с таким медальным «иконостасом», что где-нибудь в Сибири или на Урале мог с лёту стать председателем облисполкома. Честно говоря, Федька так и рассчитывал продолжить свою жизнь, но подвернулся же на вокзале этот чёртов Иван Обухов, партизан-придурок, НКВДэшник-гнида!

Пришлось начинать сначала, с этого занюханного казахстанского колхоза. Столько сил, труда, заботы вложено, поднято из дерьма, отчищено благодаря ему Фёдору, и вот опять всё сначала — бежать, прятаться, скрываться, жить под чужой фамилией. И снова, как тогда на вокзале в Орше, постаревший Иван Обухов — полковник со своими змеёнышами и железновской внучкой.

Нужно идти. До хижины Баглана два километра. Опера, наверное, уже давно там. Долго они у Баглана не задержатся. Весь район считает его сумасшедшим, говорить со стариком очень трудно, а понять невозможно. Пробудут они у него минут двадцать или полчаса, пока обыщут дом, если станут это делать, а потом поедут дальше в посёлок. За это время Фёдор пешком дойдёт до хижины Баглана, бросив здесь машину, переоденется, возьмёт документы и деньги. А что будет дальше, он продумал уже давно, лет десять назад.

Старый Баглан ездит в посёлок за питьевой водой каждую неделю. У него есть ослик, старый, как сам Баглан, и тележка с небольшой цистерной. Горловина у цистерны широкая. Специально такую делали. Тяжеловато, конечно будет ехать по жаре в раскаленной от солнца железной таре, но жизнь этого стоит. В посёлке есть верный человек, который на своей машине довезёт его до ближайшей станции, а дальше с божьей помощью в путь-дорогу — страна, слава богу, большая!

Фёдор с трудом вылез из машины. Подъехать бы до Баглана, но нельзя — машину не спрячешь. Сам-то он может и в чулане посидеть, и в подполе, а машина большая. Фёдор помог Баглану дом строить. Раньше тот в юрте жил. Этого Фёдор допустить не мог, в юрте не спрячешься. Вот и пособил Баглану в постройке домика, и тайник для себя сделал под полом – захочешь — не найдёшь. Чувствовал, что пригодится. Фёдор тихо захлопнул дверцу и побрёл вдоль дороги, поднимая пыль ногами в лакированных ботинках.

Нелегко идти. Сердце бешено колотится, словно хочет вырваться из груди, стучит в висках. Как тяжело, а ведь прошёл-то всего метров сто. «Поеду к Юльке, — думает Фёдор, — в Белоруссию. Авось не выгонит. Как устал я всю жизнь таиться, прятаться. Внучку родную из-за угла только и видел, как шпион. Деньги я ей посылал, не прогонит. Знает ведь, что жив я/ А откуда тогда переводы каждый месяц?». Сутулый сгорбленный старик, шатаясь, идет по пустыне, совсем не похож он сейчас ни на хладнокровного начальника полиции, ни на бравого майора победителя, ни на директора передового совхоза. Пыльный и мятый пиджак от пота прилип к спине, ветер плюётся пылью в лицо, толкает в горб. Кровь струится по плечу, по руке, стекает по локтю и мерно капает с запястья: Кап! Кап! Кап! Прямо на дорогу.

Солнце — огромный шар, палит, крутится, щиплет колючими лучами, хлещет по щекам, солёным от пота, ядовитыми всплесками. Как в аду. «Юлька, Юлька!» — зовёт Фёдор, и видится она ему маленькой, чернобровой, такой, какой запомнил её навсегда, в тот день, когда уходил из небольшой белорусской деревни, в которой поют по весне в небе жаворонки, и луг цветёт фиолетово-синими васильками. Фёдор остановился. Он давно уже сошёл с дороги и шёл неизвестно куда. А вокруг только степь, сухая равнодушная степь, одинаковая со всех сторон. «Нужно идти», — вспомнил Фёдор и внов