Мерзавец

Псевдоним:
Год написания:

1 «На воле зона раем снится вору…»

Огромного роста и с габаритами КАМАЗа человек по кличке Мамон неторопливо и осторожно опустил свое массивное основание на промасленную лавку автосервиса. Он достал из пакета свежий батон, ножом разрезал его вдоль напополам, уложил на мягкую поверхность белого хлеба нарезанную колбасу, сыр, помидоры, которые расчленил пополам заблаговременно, сверху бросил зелень, огурцы, кильку, полил всю эту «Вавилонскую» башню кетчупом и майонезом. Затем он пристроил на этом гигантском бутерброде верхнюю часть от батона и, глотая слюни, ухватил получившийся сэндвич своими огромными волосатыми ручищами. Размеры полученного продукта были таковы, что вряд ли бы этот сэндвич поместился и в жерло доменной печи, но когда Мамон открыл свою пасть, то стало ясно, что даже самой большой доменной печи далеко до широко открытого рта Мамона.

Сдавленные пальцами в бутерброде, Майонез и кетчуп потекли по запачканным в машинном масле рукам, Мамон уже приготовился откусить и зажмурился в предвкушении наслаждения, как вдруг дверь в гараж отворилась и в проеме появилась темная фигура мужчины лет тридцати пяти, что заставило Мамона открыть глаза и приостановить процесс поглощения еды. Вместе с приходом незваного гостя в пахнущем бензином воздухе автомастерской неожиданно повисло предчувствие какого-то страшного события. Рот Мамона так и остался открытым, а вожделенный сэндвич не откусанным. Вошедший сделал шаг по направлению к громиле, потом еще один и тогда Мамон издал звук, похожий одновременно на отрыжку и на брачный рев молодого бегемота.

— Все жрешь, едало? – с усмешкой спросил нежданный гость. — Точно тебе говорю, твоим первым словом было не «мама», а «мало».

— Ме… ме… ме… — заикаясь, ответил Мамон, тряся бутербродом.

Он заикался с раннего детства, после того, как его испугала большая собака, и особенно это заикание было ярко выражено у него в минуты сильного душевного волнения, что, в общем-то, и происходило в данный момент с не ожидавшим этой встречи Мамоном.

— Ну-ну, что ты блеешь-то? Ме-ме! – гость с широкой улыбкой подошел вплотную к Мамону, который при его приближении вскочил с лавки и майонез, смешанный с кетчупом стал капать на его выпяченный живот. – Не узнал, что ли? Сильно я изменился?

— Мерзавец, ты? –радостно выдавил из себя гороподобный толстяк, наконец, победив свое заикание.

— Я, это я, — ответил с легкой усмешкой Мерзавец, — хорошо, что узнал. Я-то тебя сразу признал, а ты вот сомневался, я вижу.

— Я? Нет! Так, когда ты это? Когда? – затараторил Мамон, не зная, куда деть свой бутерброд. – Когда ты это? Ты же там, это, был…

Он махал бутербродом и соус из кетчупа с майонезом летел в разные стороны.

— Все, громила, — ответил Мерзавец, стряхивая со свитера каплю бело-красного цвета, — на свободу с чистой совестью. Не тряси булкой, а то я в твоем соусе захлебнусь.

Мамон засуетился и протянул Мерзавцу свою «пайку»:

— Хочешь сэндвич?

— Сэндвич? – задумчиво переспросил Мерзавец. – Это не сэндвич, а тяжелый ракетный крейсер. Не хочу я хавать, Мамон. А ты, стало быть, тут подвязался?

— Да, вот работаю, — ответил Мамон, аккуратно уложив свой бутерброд на пакет.

С обедом ему придется повременить и этот факт тяготил ненасытный желудок Мамона.

— Че ты делаешь-то тут? – спросил Мерзавец, разглядывая стоящий на яме старенький «Жигуль». – Домкратом работаешь?

— Я, это, нет, почему? – пожал плечищами Мамон. – Я чиню автомобили. Работаю…

— Нравится? – спросил Мерзавец.

— Что? – не понял Мамон.

— Работать, — объяснил Мерзавец.

— Да, нормально, на жрачку хватает, — сказал Мамон.

— Я вижу, — кивнул на сэндвич Мерзавец, — в еде ты себе не отказываешь.

— А че мне… — начал было Мамон, но потом опомнился, — а ты-то как будешь? Куда теперь подашься, а? Хочешь, я насчет тебя поговорю с хозяином… у нас тут ничего зарплата и чаевые дают хозяева машин, если хорошо постараешься! Поговорить с хозяином мастерской?

Надменный Мерзавец смерил фигуру Мамона презрительным взглядом, от которого Мамон понял, что сказал глупость. И он снова стал блеять, но душевное волнение опять не давало ему закончить фразу:

— Ме… ме…

— Я сам себе хозяин, — твердо, но спокойно ответил Мерзавец, — и не под кого ложиться не собираюсь, запомни это.

— Да-да, да-да, — выдавил из себя Мамон, видя, что гость не сердится, — так что ты хочешь теперь делать? Тебя в городе десять лет не было… тут такое творится…

— Двенадцать лет меня здесь не было, — поправил его Мерзавец, — двенадцать лет от звонка до звонка я сечку жрал и нары жопой шлифовал.

— Может быть, выпьем теперь по этому поводу? – предложил Мамон и стал оглядываться так, как будто за спиной его сейчас волшебным образом должна была появиться бутылка «Шато Марго» 1812 года.

— Ты же на работе сейчас находишься, — спросил Мерзавец, — или у вас тут можно квасить, а потом гайки крутить?

— Нельзя, конечно, — ответствовал Мамон, — но я схожу к начальнику возьму отгул, погоди тут, я сейчас сбегаю, отпрошусь. Посиди вот, на лавочке…

Он стал метаться по гаражу, как бегемот в курятнике, суетился и покашливал.

— Мамон, — прервал его беготню Мерзавец, — а ты сдал…

— Как это? – не понял Мамон, застыв на месте.

— Нутром сдал, — ответил Мерзавец, — че ты щемишься? Ты забыл, как мы с тобой всю округу строили? Как мы в бар заходили и все на пол падали? Забыл?

Мамон горестно вздохнул и ответил:

— Так это когда было? Ведь столько лет прошло. Здесь теперь другие «шишку» держат. Ведь когда тебя посадили, меня тогда ломали сильно. Я в реанимации лежал почти два месяца, думал, что не выживу. Наших ведь всех кого наглухо замочили, кого прижали, кто к ним перебежал.

— Я знаю про этот расклад не фартовый, — ответил Мерзавец, — на зоне, братан, почта хорошо работает, не то, что на воле. Не все, конечно, знаю, но ты мне расскажешь.

— Без проблем, — ответил Мамон, — сейчас только шефу скажу, что мне надо отлучиться. Хотя тут машина не готова, но да ладно, подожди меня.

Мамон тряся ожиревшим задом побежал к двери в стене кирпичного гаража и скрылся за ней. Мерзавец тем временем отломил кусок от сэндвича и стал медленно его жевать. Мамон вернулся неожиданно быстро. Вид у него был подавленный и смурной.

— Я… это… — начал он опять блеять. – Мне надо закончить работу. Давай вечером посидим у меня. Или в кафе. Сейчас надо доделать машину, вечером уже заказчик будет, потому что надо сделать ему срочно, потому что. Я бы, ты знаешь, в натуре, но надо работать. А то выпрут на хер!

Мерзавец, слушая эти слова насекомого, но не человека, специально молча вместо ответа скроил презрительную усмешку, которая неожиданно и прервала словесный понос Мамона. Громила растерялся и выдавил из се6я:

— Все изменилось, Мерзавец. Ты был там, а я тут. Ну, давай вечером, какая разница?

— Приятно в шестерках бегать? – с интересом спросил Мерзавец.

— Я не шестерка, — хмуро ответил Мамон, — я работаю, как все. Как многие. А ты сам-то что хочешь делать тут? Опять за старое?

— Я пока не знаю, как с тобой разговаривать, — ответил Мерзавец, повернувшись к Мамону спиной, — ты увял, громила. Видать сильно тебя поломали тогда.

— Сильно, — согласился Мамон, — а Синуса и Косинуса вообще наглухо завалили. Они уже давно сгнили в могиле, а я жить хочу. И хотел.

— Ну, ну, ты еще сопли здесь распусти, — ответил Мерзавец, — завалили и завалили, я сам уже троих на тот свет отправил. Двух здесь и одного на зоне.

— Да, я об этом знаю, рассказывали, ведь тебе за это убийство и накинули срок там, в тюрьме, — ответил Мамон, — ты ведь должен был выйти почти пять лет назад.

— Четыре, — поправил его Мерзавец, — но так было нужно. Покрошил кишки активисту красному, пидару гнойному, убил животное. Поэтому на нарах и задержался. Но теперь вышел и все себе верну! Все, что у меня было и что у меня отняли!

— Ты, что собираешься город опять под свой контроль взять? – удивился Мамон. – Тут чечены засели, у них все куплено, все схвачено. На хрен с ними связываться?

— Не бзди, Мамон, — ответил Мерзавец, — а то заработаешь несварение желудка, не дай бог. Мне «тачка» нужна на завтра, смотаться до одного уважаемого человека в один неблизкий город. Ты поведешь.

— Я? – удивился Мамон. – У меня нет «тачки»…

— Эту возьми, — сказал Мерзавец, кивнув на «Жигуль».

— Эту? – испугался Мамон. – Это же машина клиента, ты что, это нельзя делать.

— Можно, — запросто ответил Мерзавец.

Мамон почувствовал, что опять, как и много лет назад Мерзавец действует на него, как удав на кролика – гипнотизирует. Тянет на смерть, а он сопротивляться не может и слепо подчиняется. Поэтому Мамон промолчал. В это время скрипнула дверь и вошел, нет, ворвался низкозадый толстопузый мужичонка лет пятидесяти пяти в помятых на бедрах от долгого сидения брюках и в вязаной растянутой кофте. Он с ходу начал орать на Мамона, как бы не замечая стоящего неподалеку Мерзавца:

— Ты чего еще все стоишь? Давно пора в моторе ковыряться! Клиенты с минуты на минуту будут тут! Быстро давай занимайся машиной! За что я тебе деньги плачу? Ну, ты у меня дождешься, что я тебя выгоню на фиг и ищи работу, где хочешь!

Мамон растерянно взглянул на Мерзавца, колеблясь и не смея от этого двинуться с места. Вот довела его проклятая жизнь! А ведь когда-то не так давно Мамон мог одним плевком сшибить с ног этого сморчка, а теперь боялся даже пикнуть в противовес работодателю. Мерзавец выжидательно смотрел на громилу и еле заметно улыбался, ожидая развязки.

— Ну, что, ну, что? – продолжил сморчок. – Что ты стоишь? Все, мне это надоело! Только жрешь целыми днями, водишь сюда всяких!

Последняя фраза была сказана явно в сторону Мерзавца, но он ее игнорировал, ожидая все-таки мужского поступка от Мамона. Это был тест на «вшивость».

— Слушай, ты, — выдавил из себя растерянный Мамон, — не ори на меня!

— Что-о-о? – воскликнул сморчок. – Ах, так! Бунт на корабле? Да, ты знаешь сколько у меня таких как ты в ногах валяются, просят, чтобы я их на твое место взял? Вон отсюда и чтобы я больше тебя здесь не видел!

Мерзавец понял, что настало его время. Он, медленно ступая, как будто танцуя танго, подошел к работодателю Мамона вплотную и молча поглядел на него своим холодным взглядом тигрового питона. Его темно карие глаза источали такую сильную энергию, что губа работодателя Мамона задрожала. Не нужно было даже слов, а сморчок испугался и даже присел, глядя на татуированную шею Мерзавца.

— В чем дело? – нарочито деловито осведомился он. – В чем дело?

— Дело в шляпе, — ответил Мерзавец.

— В какой шляпе? – не понял сморчок. – Вы… ты кто такой?

— Ты мне не тыкай, задрот, — ответил Мерзавец, — мы с тобой чефир на шконке вместе не швыркали, так что хайло приткни, пока я тебе профиль не отштамповал.

Сморчок, испуганный изысканной феней, попятился и задом ретировался ближе к спасительной двери. Его напор пообмяк, но сдавать свои позиции он не собирался.

— Вообще-то, здесь посторонним не место, — сказал он не так уверенно, было как вначале, когда только вбежал, — у нас свои дела и вас я, кажется, ничем не задел.

— Ты моего старинного друга задел неуважением, — ответил Мерзавец, — так что ты тут жаром не пыхай, а то языком подавишься, не дай Бог. Давай побакланим по-взрослому.

— Что? – не понял сморчок. – О чем бакланить-то?

— О том, что я сегодня приехал, — сказал Мерзавец, — а неделю назад я снялся с зоны, двенадцать лет друга не видел, а ты залетел и орешь, как пупс обоссавшийся.

Сморчок прищурился и внимательно посмотрел на лицо Мерзавца.

— А Вы… а Вы не Мерзавец, случайно будете? – спросил он.

— Мерзавец, — слегка удивившись, что и после двенадцати лет отсутствия его признали, ответил тот, — но не случайно, а закономерно. Ладно, профессор, не «выкай» мне, мы же не в прокуратуре с тобой разговариваем.

— А-а, Мерзавец, так я ведь брата твоего старшего хорошо знал, — обрадовался сморчок, — смотрю, лицо знакомое! Мы с твоим братом вместе вращались… ну, я тогда еще только начинал в кооперативе дела крутить, а он помогал там, если чего не так. Хороший был мужик, справедливый, жаль, что его взорвали вместе с машиной.

— Тех, кто его взорвал, я на куски порубил, за что и сел далеко и надолго, — ответил Мерзавец.

— Да-да, помню я и тот случай тоже, — подобрел сморчок, — много было разговоров и в газете писали. Ну и куда ты сейчас думаешь податься?

— Сейчас думаю Мамона взять и водки попить, — ответил Мерзавец, — а завтра на твоей машине сгонять за пять сотен километров проветриться.

— На моей? – удивленно переспросил сморчок.

— Жалко машины для конкретных пацанов? – твердо спросил Мерзавец, включив свой гипнотический транс в сторону начальника Мамона.

— Ну, договоримся, как-нибудь, — пробормотал сморчок и обратился к Мамону, — подойдешь ко мне утром, я тебе ключи дам. Для хорошего человека не жалко.

Сморчка можно было понять. За прошедшие двенадцать долгих лет еще не оскудела в народе память о младшем Мерзавце и его старшем брате, который «контролировал» весь город. С той поры и смотрящие менялись уже несколько раз и разборки были и со стрельбой, и без стрельбы, но такой, как тогда, когда Мерзавец прирезал двух чуваков, которые, по его мнению, взорвали автомобиль его брата, оросив их кровью всю квартиру и, выкинув расчлененные трупы по кускам с их собственного балкона, такого в городе больше не было.

Поэтому сморчок на всякий случай с Мерзавцем пререкаться не стал, а подумал, что если он даст на завтра Мерзавцу машину, то от него не убудет, а еще не известно как дальше дела пойдут. Может быть, Мерзавец опять поднимется и вспомнит его при каком-нибудь наезде, и мастерскую его не спалит.

— Я знал, что ты нормальный мужик, — сказал Мерзавец, когда сморчок пообещал дать им ключи от автомобиля, — ну, ладно, бывай! Мы с Мамоном пойдем, у нас разговоров много накопилось за двенадцать лет.

— Пока, — пробормотал Сморчок, — послезавтра тогда этот «Жигуль» доделаем. Хозяева подождут.

И он быстро пошел к себе в кабинет. Мамон стремительно заглотил остатки своего огромного сэндвича, скинул с себя промасленную робу и выбежал из гаража, где его уже ждал, покуривая, Мерзавец.

— Как ты меня в автомастерской нашел? – спросил Мамон. – Кто тебе сказал, что я тут работаю?

— Нюх подсказал, — ответил Мерзавец, — плохо, что сегодня у нас «тачки» нет. Пешком ходить не пристало. Есть у тебя кто с машиной?

— Бесстыдник с тачкой, — ответил Мамон, — у него две автостоянки. Он бизнесом занялся.

— Его тоже ломали, когда я сел? – спросил Мерзавец.

— Нет, он из города сразу же уехал, — ответил Мамон, — о нем лет пять ничего не видно и не слышно было. Потом вернулся, когда все поутихло и начал понемногу раскручиваться. Но у него сейчас дела не ахти. Это же не спиртом торговать. Никто машины не ставит на стоянки, потому что у всех гаражи. У него иномарка немецкая «Ауди-80», он к нам ее пару раз пригонял на ремонт. Я ему крыло выпрямлял.

— Двинем к нему, — сказал Мерзавец.

— А где его искать, я не знаю? – ответил Мамон. – Он же там не сидит на стоянке своей.

— Вы что не пересекаетесь больше? – спросил Мерзавец.

— Нет, — ответил Мамон, — у него свои дела у меня свои. О чем нам базарить? Да и зачем пересекаться? Пару раз квасили вместе за последние года три, иногда он заезжает в мастерскую и все.

— Хреново это, — сказал Мерзавец, — помнишь, громила, как мы тут все держали, какая у нас была банда конкретная? Я, ты, Бесстыдник, Синус, Косинус, царство им небесное, Жмых… Кстати, а где Жмых?

Мамон почесал огромный нос и неохотно начал рассказывать про бывшего совместного их другана:

— Жмых с чеченами подвизался, на них работает. Сразу же после того, как брата твоего в машине рванули, а тебя посадили, он сам к ним приполз на брюхе и попросил, чтобы его не трогали. Он даже с ними был, когда меня ломали. Я под чеченов не пошел. Хотя и не предлагали. Они меня в гараже застали, я тогда со своей «Тойотой» возился. Помнишь мою «Тойоту»?

Мерзавец кивнул утвердительно.

— Сожгли ее, — продолжил Мерзавец, — их много в гараж зашло, все с оружием, а я с гаечным ключом в руке. Если б они не вооруженные были, то бы я их порвал всех на части, они это знали. Ты же помнишь, я и до сих пор сто килограмм одной левой поднимаю. Но они мне ногу прострелили из ружья, а потом стали бить арматурой.

— И Жмых был с ними, говоришь? – спросил Мерзавец.

— Был, гад, — ответил Мамон, — стоял позади, ухмылялся. Но вот бил он меня или нет, не знаю. Наверное, бил. А может и нет, не знаю.

— Спросим у него лично, — пообещал Мерзавец, — что это мы все идем и идем. Вон там, помнишь, была разливная, пойдем заглотнем по рюмашечке.

— Там теперь парикмахерская, — ответил Мамон, — все поменялось в городе. Тех разливных больше нет. Пойдем в кафе, там выпьем и надо подкрепиться, а то у меня уже сосет под ложечкой.

Мамон кивнул в сторону старого дома, где притулилось небольшое кафе, откуда доносилась музыка и пахло грилем. Они зашли внутрь и стеклянная дверь за ними затворилась, прервав песню, в которой очень в тему пелось: «На зоне воля раем снится вору».

2 Среднестатистическая семья с обычным достатком

В этот день Альберт вышел с работы позже, чем обычно. Хотя, если быть точным, то он ежедневно задерживался на службе на час-полтора, чтобы закончить работу, которую не успевал делать в течение рабочего дня. Не то, чтобы он был бестолковым, как раз наоборот, просто на том предприятии, где он имел сомнительную честь трудиться, принцип распределения работ был такой же, как и в большинстве российских госучреждений, а результат этого распределения укладывался в краткую формулу – один лес рубит, семеро в хер трУбят.

Так вот, Альберт был тем, кто «лес рубит» и поэтому ежедневно и даже по выходным работал сверхурочно, а поэтому ежедневно задерживался на работе на час-полтора. Но в сегодняшний день он задержался еще на более длительное время. Этому была своя причина, о которой мы поговорим позднее, не сейчас.

И вот, значит, пройдя через проходную, Альберт торопливым шагом направился к автобусной остановке. Еще недавно он выглядывал из окна и помнил, что тогда светило солнышко, а теперь вот, ближе к вечеру небо затянуло и резкий ветер дул порывами.

На остановке практически никого не было, что говорило о том, что автобус недавно ушел. Мирно дремал на лавочке бомжеватого вида дядечка, видимо, уставший от сбора бутылок по мусорным бачкам и прилегший передохнуть. Свою сегодняшнюю добычу, состоящую из трех пивных бутылей, он крепко зажал между рваными ботинками. Скорее всего, в автобусе он не нуждался.

Альберт некоторое время посмотрел за угол улицы, откуда должен был появиться транспорт, потом по привычке почитал объявления на остановке, несмотря на то, что не продавать, ни покупать, ни менять что-либо в своей жизни в ближайшее время он не намечал. Читал, чтобы убить время. Свежих объявлений не было, все присутствующие на замызганной стенке остановки Альберт читал еще вчера.

Дождь начался неожиданно сильный, несколько маленьких капель попали Альберту на очки, он забежал под крышу остановки, снял оправу и протер стекла платочком, зажав свой портфель под мышкой. В портфеле у него лежала работа, которую он сверхурочно взял на дом. Бомж проснулся, вздохнул, проверил наличие своих бутылок и уснул снова.

Мало-помалу народ на остановке собрался, подъехала маршрутка и Альберт втиснулся в ее чрево. На маршрутке ехать было несколько дороже, чем в автобусе, но зато быстрее и с комфортом. Пока ехали тучи внезапно разбежались и солнце засветило опять. Альберт вылез на своей остановке и пошел по направлению к дому, когда его окликнула хорошенькая девочка лет одиннадцати:

— Папа, подожди меня!

Альберт обернулся и, увидев свою дочь, приветливо помахал ей рукой. Девочка была не очень похожа на своего отца. У него были узкие серые глаза, скрытые за сильными линзами очков, а у дочери глазки были большие и темно карие. Альберт начинал лысеть и уже открылся от рыжеватых не густых волос его высокий лоб, а у дочери вились до плеч темно каштановые волосы, заплетенные в две тугие косички. Она подбежала, весело прыгая, подойдя, дернула отца за рукав пиджака.

— Что так поздно с работы? – спросила она.

— Нужно было сделать там кое-что, — ответил Альберт, — да вот еще с собой взял на дом. А ты из музыкалки?

— Ты что, папочка, посмотри сколько времени! – ответила девочка. – Я уже давно пришла из музыкалки и теперь гуляю! Правда, никого из подружек нет, скучно!

— Как у тебя успехи в музыкальной школе? Что задали? – спросил Альберт.

— Этюды играть, — неохотно ответила дочь и спросила, — пап, а зачем вы меня отдали на скрипке учиться. Только потому, что у нас дома бабушкина скрипка валялась или просто, чтобы я без дела не болталась?

— Положим, скрипка не валялась, а хранилась на антресолях, – ответил Альберт, — это очень дорогой инструмент одного очень известного мастера начала века.

— Лучше давай ее продадим и купим компьютер, — предложила дочка.

— Тебе, Виола, что ли совсем не нравится учиться музыке? – спросил Альберт.

— Не очень, — ответила девочка.

— А чем бы ты хотела заниматься? – спросил отец.

— Не знаю пока, — ответила Виола, — я пока еще не определилась. Ты сам-то в одиннадцать лет знал, что тебе хочется?

— Я всегда математикой интересовался, — ответил Альберт.

— И много она дала тебе эта математика? – спросила дочь.

— Что значит много или мало? – спросил Альберт. – Я работаю, мне моя работа нравится…

— Денег-то все равно постоянно не хватает, — по-взрослому сказала Виола, — только и слышу от матери, что у нас денег нет, что надо экономить, что мы не Рокфеллеры. Я давно уже у вас просила компьютер мне купить. У Верки и Таньки есть, а у меня нету. Вы еще в прошлом году обещали.

— Купим дочка, купим, — уверенно пообещал Альберт, — вот сейчас у нас уходит на пенсию начальник отдела, наверное, я займу его место… мне так кажется, что я должен занять его место. Зарплата у меня будет большая и купим тебе компьютер.

— Хорошо бы, чтобы все было так, как ты говоришь, папа, — вздохнула дочь и вдруг остановилась, — ой, мама просила меня зайти за хлебом. Пойдем вместе купим?

— Пойдем, — кивнул Альберт.

Они пошли в универсам, где у выхода Альберт столкнулся с холеного вида дядечкой в дорогом пиджаке и с высокомерным взглядом, который скользил сквозь людей, как бы не замечая их. Альберт испуганно отступил назад, наступив при этом Виоле на ногу, и выпустил из дверей этого господина. Кроме этого Альберт согнулся в поясе и подобострастно произнес:

— Добрый вечер, Виктор Петрович!

Тот посмотрел на Альберта, как на заговорившую какашку и едва заметно кивнул, следуя дальше. Он неспешно подошел к своей дорогой машине, открыл дверцу и сел за руль. А Альберт так и остался стоять в позе вопросительного знака.

— Папа, ты мне ногу отдавил, — возмутилась Виола.

— Извини дочь, извини, я случайно, — засуетился Альберт, когда машина начальника отъехала, — это заместитель директора нашего завода. Именно он будет решать вопрос о моем повышении на должность начальника отдела.

— И поэтому ты ему должен кланяться? – спросила дочь.

Альберт смутился, ему стало неловко, что дочь видела, как ему приходится прогибаться перед начальством, чтобы получить эту должность и он непроизвольно начал оправдываться:

— Я вовсе не кланялся ему, Виола, просто это такой знак уважения. Так принято. Подрастешь, поймешь.

— А ты что его сильно уважаешь? – спросила Виола.

— Да, уважаю. Он же мой начальник, — ответил не слишком уверенно Альберт, — это нормально. Я его уважаю.

— А он тебя не уважает, — сделала вывод Виола.

— Почему ты так думаешь? – нервничая, спросил Альберт.

— А потому что ты его по имени и отчеству назвал, а он на тебя еле-еле взглянул, — ответила Виола.

— Ладно, дочь, хватит, пойдем за хлебом, — прервал неприятный разговор Альберт, — мала еще выводы делать о взрослой жизни.

Виола ничего не ответила, зашла в универсам, где они купили хлеба и вышли из магазина. К дому они шли молча. Альберт думал о том, что он ведь и старается и гнется в поясе перед начальством ради благополучия дочери и жены. Разве он виноват, что так сложилось, что если ты ниже сидишь, то на тебя все, кто сверху постоянно гадят?

Он уговаривал себя, что так вести себя надо, иначе вверх не протиснешься, что все так делают. Лебезят перед начальством, а на подчиненных поплевывают, но все равно что-то внутри ему не давало покоя. Они подошли к дому и пошли мимо детской площадки на которой сидела ватага подростков и громко ржала, играя в карты.

— Насос — козёл, все время меня дразнит, — вполголоса сказала Виола, — придурок.

— Дочь, ты что говоришь? – удивился отец. – Что это за слова? Ты же в интеллигентной семье растешь!

— Я иногда об этом жалею, папа, что я в интеллигентной семье расту, а не в уголовной, — ответила Виола, — вон тот с крашенным чубом мне подножки ставит и толкает постоянно. Скажи ему, чтобы он меня не трогал.

— Ну, это он заигрывает с тобой, — попытался мирно решить вопрос Альберт, — все ребята так в детстве заигрывают с девочками. Я тоже…

— Не хочу, чтобы он заигрывал со мной, — ответила Виола, — они надо мной смеются!

— Хорошо, — сказал Альберт, — встречу его одного и я ему скажу, чтобы он тебя не трогал.

— Ты сейчас скажи, — требовательно попросила Виола.

— Дочь, я тебе обещал, что скажу, а лучше с его родителями переговорю, — раздражаясь, ответил Альберт, — пойдем домой.

Он решительно двинулся в сторону подъезда и Виола пошла за ним. Что-то сегодня творилось с дочерью, а Альберта это нервировало. Не хватало еще проблем на работе, так еще и собственная дочь устраивает проверку на вшивость, заставляя воспитывать какого-то малолетнего дебила. По правде говоря, Альберту и не хотелось связываться с компанией малолеток. Внешность у него была не героическая, скорее наоборот, драться он не умел и поэтому предполагал, что если он подойдет и начнет выговаривать этой шпане, то его попросту пошлют куда подальше и тем весь этот разбор закончится. И будет еще стыднее перед дочерью, что его никто ни во что не ставит.

Дверь в квартиру открыла жена Альберта Вероника. Ей было немногим за тридцать, она была красивой женщиной с тонкими чертами лица. Ее стройную фигуру не портил даже дешевый поношенный халат.

— Что так долго? – спросила она. – Звонил два часа назад, я уже два раза ужин разогревала.

— Бумаги задержали, — ответил Альберт, проходя в квартиру, — нашел ошибку, пришлось все перепечатывать заново.

— Просто ты себя не жалеешь, — ответила Вероника, — нельзя же по двенадцать часов работать, ты просто под конец уже ничего не соображаешь.

— Надо работать, надо, — ответил Альберт, — надо показать, что я могу быть начальником отдела, что я справлюсь.

— Переодевайся и иди на кухню, — сказала Вероника, — я накладываю тебе макароны с тушенкой. Правда, опять купила плохую банку, одна соя вместо мяса.

— Ничего, я такой голодный, что съем с удовольствием даже сою, — ответил Альберт.

Вероника окликнула дочь, которая быстро разделась и уже закрылась в своей комнате:

— Дочь, ты будешь ужинать?

— Не хочу я, мама, — ответила Виола, — чаю потом попью.

— Как хочешь, — сказала Вероника.

— Она сегодня не в себе немного, — сказал Альберт, выходя из спальни в спортивных штанах с пузырями на коленях, — мы встретили заместителя директора Виктора Петровича, я с ним поздоровался, так мне Виола претензии предъявила, что я перед ним унижаюсь.

— Это который это Виктор Петрович? – спросила Вероника. – Которого его брат на это место посадил?

— Да, его брат был у нас директором, а теперь ушел в министерство и своего братца тупого тащит, — ответил Альберт, — а что поделаешь? У меня брата в министерстве нет, приходится самому пробиваться. Иногда и через свою гордость переступать. Тем более что у этого Петровича кругозор на копейку, а самомнение на тысячу долларов.

— Ладно, не заводись, — махнула рукой Вероника, — лучше забудь на время, не приноси домой рабочие проблемы и будет легче. Ты дома, мы тебя любим, думай о нас. Садись, кушай.

Альберт сел за стол, Вероника поставила перед ним тарелку с макаронами и сама села напротив.

— Я покурю? – спросила она.

— Кури, — ответил Альберт, — мне не мешает.

Вероника закурила сигарету и задумчиво посмотрела в окно.

— Принесли квиточки, опять за квартиру, надо заплатить, — сказала она, — завтра пойду после работы. Ты завтра тоже задержишься?

— Не знаю, как получится, — ответил Альберт, — я еще сегодня должен кое-что доделать, потому что завтра как раз иду после обеда на прием к тому самому Виктору Петровичу со своими выкладками.

— Думаешь, они предложат тебе это место начальника отдела? – задумчиво спросила Вероника. – Мне кажется, что опять посадят своего какого-нибудь сынка или брата. Мало ли родственников еще не пристроенных…

— Вот потому мы так бедно и живем в России, — с возмущением воскликнул Альберт, — потому что во всем мире набирают на работу по тесту интеллекта, а у нас по блату!

— Это мы с тобой живем бедно, — ответила Вероника, — а эти самые живут богато, потому что своих пихают на хлебные места из поколение в поколение, а на таких, как ты ездят.

Альберт задумался и положил вилку на стол.

— Мы действительно плохо живем? – с грусть спросил он.

Вероника подняла на него удивленные глаза и улыбнулась:

— Мы с тобой хорошо живем, — ответила она, — мы любим друг друга, у нас замечательная дочь. Бедность не порок, тем более что на хлеб нам хватает. Так, как мы три четверти России живут, если не больше. Главное, чтобы внутри тебя было счастье. У тебя есть счастье внутри?

— У меня? – задумался Альберт. – Не знаю… вот если бы я стал начальником…

— А может быть, да ну его, это место начальника отдела, — предложила Вероника, — будем жить, как жили. А то ведь я тебя совсем дома не вижу! Брось эту затею с карьерой! Зато ты будешь домой приходить вовремя и не таскать эти бумаги каждый вечер!

— Нет, Вероника, — покачал головой Альберт, — если я буду на одном месте сидеть без движения, я сам себя уважать перестану. Ведь я уже шесть лет после института, как проклятый впахиваю. Должны же они это заметить и оценить, наконец.

— Дай-то бог, чтобы оценили, — вздохнула Вероника, — чай будешь пить?

— Потом попью, а пока поработаю, — ответил Альберт, доставая из портфеля свои бумаги.

Вероника кивнула, убрала тарелку, вытерла стол и ушла в зал, где Виола смотрела телевизор.

— Как дела, дочь? – спросила Вероника.

— Нормально, мама, — ответила Виола, — а у тебя?

— У меня тоже, — ответила Вероника, — что нового в музыкальной школе?

— Да, ничего мама, — ответила Виола, — дай сериал посмотреть.

На том их диалог и закончился. Альберт продолжал корпеть над бумагами, вечер медленно полз к ночи. Вот так они и жили, как любая среднестатистическая семья с обычным достатком.

3 Это бандиты-ы-ы-ы!

Мерзавец и Мамон сидели за столиком в кафе, попивая водку и, закусывая нехитрыми бутербродами с колбасой, которых возле Мамона возвышалось в виде башни штук тридцать. Народу в кафе было мало, давние кореша никуда не спешили, диалог их протекал спокойно и негромко. Мамон с появлением Мерзавца даже плечи расправил и стал увереннее себя вести. Вообще, Мерзавец действовал на этого громилу, как взрыватель на гранату. Собственной силы духа у Мамона не было, кроме того он был трусоват, но вот наличие рядом Мерзавца давало ему какую-то энергию и уверенность в себе.

— Я двенадцать лет в зоне сидел, — сказал Мерзавец, — и вышел оттуда голый и босой. Мне сейчас терять нечего, я должен все свое себе вернуть, что я потерял, пока нары задницей шлифовал.

— Не знаю я, возможно ли это, — с сомнением покачал головой Мамон, — сейчас все тихо в городе, разборок нет. Каждый занимается своим делом, а Махмад смотрит, чтобы никто не лез на чужую территорию.

— Этот Махмад чеченец? – спросил Мерзавец.

— Да, он в городе появился лет восемь назад, — ответил Мамон, — а до этого тоже много было перестрелок, переделов, но хозяина в городе не было. От блатных сидел смотрящим Упырь, разводил тех, кто лбами столкнулся. Так его нашли после того, как Махмад появилс, в собственной квартире застреленным. Многие говорили, что это и есть Махмада рук дело, но доказательств-то никаких не было. Где-то через год после того как появился, Махмад женился на дочери мэра города и родню свою стал сюда по-тихому перетаскивать. Сейчас уже его люди везде сидят. И в ментовке, и мэрии. Но я в деталях структуры не силен, потому что не вникал. Незачем мне было все это.

— Много чеченов в городе? – спросил Мерзавец.

— Нет, — отрицательно покачал головой Мамон, — самих чеченов мало, но они контролируют и азербайджанцев, и цыган. Тут еще появилось всякой швали типа китайцев или вьетнамцев, хрен их разберешь. Ты что серьезно собрался предъявить Махмаду свой авторитет? Думаешь, получится его спихнуть?

— Ты пока лишнего не болтай своим языком, — ответил Мерзавец, — завтра съездим к одному авторитетному человеку. С ним серьезно побакланим и если он поддержку окажет, то тогда и будем хрен в норку заправлять.

Мамон отправил в рот остатки бутербродов, похлопал себя по упругому животу и сказал:

— Ни черта не наелся!

— Ну, ты жрать силен, — покачал головой Мерзавец, — небось, всю свою зарплату автослесаря проедал.

— А что делать? – вздохнул Мамон. – Если мне все время хочется жрать?

— Ты, громила, со мной в упряжь впряжешься или останешься в своем грязном гараже гайки крутить? – неожиданно спросил Мерзавец.

Мамон растерялся, он был не готов принять решение. С одной стороны ему было не очень комфортно работать, возиться целыми днями в вонючем масле и оббивать ногти гаечным ключом. Но в некоторой степени это давало денежек на жизнь. Хотя и немного, еле-еле хватало на хлеб с маслом. Другим автослесарям хватало еще и на что-то, но, принимая во внимание аппетит Мамона, можно было понять, почему ему хватает, образно говоря, только на хлеб с маслом.

А с другой стороны жизнь бандита коротка и зависит от внешних обстоятельств. А ну как Мерзавцу не повезет и его первого завалят чечены, а не он их. Ведь он только что с зоны и, как сам сказал, голый и босой. Пока у него кроме понта даже ствола, наверняка, нет. Как он собирается чечена валить?

Ход мыслей Мамона не был тайной для Мерзавца, потому что на лице громилы отражалась гримаса мучительных терзаний. Мерзавец не стал его торопить с решением, а налил ему и себе еще по стопочке холодненькой прозрачной водочки.

— Закусывать нечем, — сказал Мамон, взглянув на наполненные рюмки, — пойду-ка я и куплю еще бутербродов.

— Купи, — равнодушно ответил Мерзавец.

Он и сам ел много, но догнать Мамона по еде мог бы, наверное, только какой-нибудь бронтозавр из юрского периода. Мамон встал из-за стола, отодвинув с грохотом своей огромной задницей деревянный стул и направился к стойке бара.

Мерзавец огляделся и заметил, что на него из-за углового столика таращиться уже с начала вечера яркая блондинка лет тридцати. Она сидела со своим ухажером, который беспрерывно что-то говорил, а блондинка не слушала, а то и дело искоса поглядывала на Мерзавца. Увидев, что место Мамона освободилось, она быстро поднялась и неторопливо, не обращая внимания на кудахтанье своего кавалера, подошла к столику. Явно удостоверившись, что не обозналась, изрекла Мерзавцу:

— Привет!

Тот посмотрел на нее долгим пустым взглядом и безразлично кивнул.

— Можно к вам присесть? – спросила блондинка.

— Садись, — разрешил Мерзавец, — а муж не будет ревновать?

— Это не муж, — ответила холеная блондинка, — а так знакомый, — и спросила, — ты уже освободился?

— Откуда? – спросил Мерзавец.

— Из тюрьмы, — уверенно ответила блондинка.

— Нет, я еще сижу, — сказал Мерзавец.

Блондинка широко улыбнулась, показав золотой зуб на клыке.

— Всё шутишь? – спросила она. – Какой был двенадцать лет назад, такой и остался…

— Ты знаешь, милая моя, — с легким раздражением молвил ей Мерзавец, — возможно, это тебя огорчит, но я тебя не помню. А ты разговариваешь со мной так, как будто мы с тобой в один горшок писали.

— В один горшок мы, конечно, не писали, — ответила блондинка, ничуть не смутившись, — но в компании одной мы с тобой зависали. Я подруга Вероники, Диана.

Брови Мерзавца едва заметно дрогнули и он сказал:

— Это мне ничего не говорит. Я не знаю никакой Вероники.

— Вот как? – деланно удивилась Диана. – Хорошо, я напомню тебе, раз ты забыл. Незадолго до того, как тебя посадили, ты как-то взялся подвести нас с Вероникой до дому. Вы с ней какое-то время встречались, но вдруг она нашла себе жениха, тебя бросила и выскочила замуж. Это-то ты помнишь?

— Меня не бросают, — ответил Мерзавец, — бросаю я.

— Но это был не тот случай, — ответила Диана, — потому что в тот раз именно она тебя бросила и ты злился очень.

— Слушай, — прервал ее Мерзавец, — похоже, твой хахаль тебя заждался. Этот вечер воспоминаний сегодня не входил в мои планы.

— И вот ты нас подвозил, а потом вдруг меня толчком выкинул из машины, — как ни в чем не бывало, продолжила Диана, — а сам остался в салоне с Вероникой и ее изна…

Мерзавец быстро приложил палец с татуированным перстнем к своим губам и Диана моментально заткнулась.

— Так значит, это ты была тогда в машине? – спросил он. – Сразу и не признал я тебя. Постарела ты, мать. В натуре постарела.

— Спасибо за «комплимент», — с издевкой произнесла Диана, — да только и ты сам не цветешь.

— Ну, тогда и вали отсюда, — ответил Мерзавец, — чего подсела?

— Да, ничего, так просто, — ответила Диана, вставая из за стола, — убедилась, что ты это ты и есть. Хотела еще кое-что тебе рассказать, да не буду, наверное…

Она ожидала своим «кое-что» и «наверное» пробудить любопытство Мерзавца, но тот руководствовался принципом – меньше знаешь, крепче спишь. Поэтому он ничего не ответил, демонстративно отвернулся от Дианы, дав тем самым ей понять, что ему совершенно до фени, что ему хочет рассказать эта вобла крашеная. Диана рассерженно хмыкнула и пошла к своему кавалеру, который и без того уже метал ревнительно-вспыльчивые взгляды в сторону Мерзавца, которого это обстоятельство ничуть не беспокоило. В это время появился Мамон с блюдом бутербродов.

— Че это за краля была? – с интересом спросил он, проводив покачивающиеся бедра Дианы долгим взглядом.

— Так одна «кадра», — ответил Мерзавец, — старая знакомая, с подругой ее я зависал до отсидки.

— А-а, — понимающе кивнул Мамон, — и чего ей надо было?

— Да, ничего конкретного, — ответил Мерзавец, — да, идет она лесом. Чего ты стоишь? Присаживайся, а то водка скоро закипит, б...

Мамон присел на стул, но вдруг глаза его сделались круглыми, как два бильярдных шара и он вскочил с места.

— Ой, — воскликнул он, — опять приперло ни к месту. Чего-то я съел не того с утра, так у меня «дно вышибло». Сбегаю в туалет. Попрошу еще у буфетчицы, может, есть чего от поноса.

— «Tampax» у нее попроси, — усмехнулся Мерзавец, — говорят, помогает. И смотри унитаз не развали.

Мамону было не до шуток, он, уже приплясывая, бежал по направлению к туалету. Вероятно, неожиданная встреча со старым другом серьезно расстроила его пищеварение. А может и желудок не справлялся с тем количеством еды, которое поглощал Мамон.

Пока Громила тужился в туалете, Мерзавец подумал о Веронике. Конечно же, он сразу вспомнил Веронику, когда эта вобла крашенная произнесла ее имя. Вот саму эту якобы подругу Диану, хоть убей на лицо не помнил. А Вероника это что-то из ранней юности, что-то светлое, что было в его жизни. Хотя и кончилось грязно. Но все светлое со временем тускнеет.

Да, двенадцать лет назад он был молод, горяч и влюбился в Веронику очень сильно. После нее ни в кого больше не влюблялся. Не в кого было. Не в соседей же по нарам влюбляться или в «петухов» и «манек» местных.

Поначалу они с Вероникой встречались почти каждый день, у них все было нормально, потом реже, потом совсем редко. Мало-помалу Веронике надоело, что Мерзавец предоставлен сам себе, может пропасть на месяц, потом появиться как ни в чем ни бывало.

Сам же Мерзавец, чтобы отвечать бандитскому имиджу в глазах других, чередовал объятья Вероники с объятьями других симпатичных девушек. Этот факт, как водится, стал ей очень быстро известен и вот однажды, появившись в ее дверях через месяц вольной жизни, Мерзавец получил от ворот поворот, что сильно задело его самолюбие. Он пытался договориться по-хорошему, сказал даже, что любит её. Но тогда Вероника ответила, что это уже не важно, потому что она выходит замуж. Это взбесило Мерзавца и он решил ее наказать.

Воспоминания Мерзавца перебил вернувшийся Мамон. Он с одухотворенным лицом присел на стул и сразу принялся за еду.

— Руки хоть помыл? – спросил Мерзавец. – После туалета?

— Чего? – поднял голову от тарелки с бутербродом Мамон и Мерзавец понял, что привычки к гигиене у громилы не было.

— Давай выпьем, — предложил Мерзавец, — чего ты сразу на жрачку накинулся. Или место освободилось, так надо снова загружать?

Мамон, жуя набитым ртом, взял огромными пальцами рюмку и поднял ее над столом. Выпили. Мерзавец закусил и задумался.

— Кого из серьезных пацанов можно подтянуть в нашу бригаду еще? – спросил он, глядя на гобелен, изображающий завтрак на траве.

В результате плохого качества нитей, из которых оный был сделан, яйца, которыми завтракали, по-видимому, пастухи были сильно волосатыми, как впрочем, и лицо косоглазой пастушки.

— Фиг его знает кого, — жуя, ответил Мамон, — все серьезные ребята теперь на Махмада работают. У него авторитет в городе. Из наших… я никого и не вспомню. Отморозок «Гастроном» опустился до самого низа. Поначалу квартиры «выносил», потом уже белье стал воровать с веревок, спился и пасется около бачков помойных. Нет, Мерзавец, из тех, кто с нами тогда был некого и вспомнить. А молодежь, которая подросла, они все под чеченом.

— Если пастуха убить, стадо разбежится, — сказал Мерзавец.

— К Махмаду хрен подберешься, — ответил Мамон, — он всегда с охраной ходит. Я вообще его только по телеку и видал.

— Что, любит по «ящику» потрещать? – спросил Мерзавец.

— Не то, чтобы очень, — ответил Мамон, — но недавно мелькал на телеэкране. Он своего тестя в депутаты госдумы толкал. Обращался к народу, чтобы голосовали за этого «достойного человека». Сам, наверное, хотел на его место в мэры, а отца жены своей в Думу пропихнуть. Такая вот нехитрая перетусовка. Но не получилось у них.

— Что так? – с интересом спросил Мерзавец.

— Сильно они тогда опрофанились, — ответил Мамон, — у мэра нашего фамилия такая мало встречающаяся — Каретин, зовут его Иван Исаакович. Мудак мудаком, из старых коммунистов. Ну, короче, решила эта шайка на площади перед театром устроить гуляние народное с пивом халявным, артистами местными и этот Каретин И. И. должен был выступить там перед избирателями, чтобы за него голосовали. Ну, вот, а плакат с текстом «Наш кандидат – Каретин И. И.» написать в запарке забыли. Все уже, пора начинать, а плаката-то нет. Ну, они в театр к директору, типа, выручай, надо херню эту написать. Директор туда-сюда, а писать-то некому. Главный художник уже в дупель пьяный валяется с халявного пива, остался один бутафор, который еще пока может что-то вещать нечленораздельно. Ну, ему и поручили срочно писать эту бодягу. Пообещали «пузырь» за работу. Ну, он и написал. Нормально, ровно, желтым по красному, но одну букву пропустил. Директор театра этого не заметил и приказал там своим работягам вывесить плакат на фасаде. Короче, подъезжает этот мэр, выходит на сцену, а народ ржет, как ненормальный. Он речь толкает, а толпа веселится. Я сам это видел, я там был. Мэр «трещит» и не поймет чего все над ним прикалываются, закончил свою речь и ушел, как обосранный.

— Че-то я не понял, — спросил Мерзавец, — а что народ-то так развеселило?

— А-а, в том-то и дело, что букву-то бутафор, когда писал, пропустил одну, — ответил Мамон, — но очень в тему вышло. Он в фамилии мэра первую букву «а» пропустил. И получилось, что на плакате написано было «Наш кандидат – Кретин И. И.». Это «И-и» в конце, как будто специально приклеилось. Типа, кандидат кретин, а нам весело. Народ ржет «И-и», кандидат кретин, про него на плакате написано, а он с деловой мордой народу втуляет свою предвыборную программу. Я так не ржал даже когда клоуны выступали после него. Чистой воды юморист. Короче, опозорился он. Чечены потом бутафору обещанную бутылку водки в задницу вставили.

Мерзавцу история понравилась, он беззвучно захохотал. Такая была у него привычка – хохотать беззвучно.

— И где сейчас этот мэр? – спросил он.

— Там же где и прежде, чего ему будет, — ответил Мамон, — сидит на своем старом месте. С этих уродов, как с гуся вода. Кстати, мне всю эту историю, как все было, Бесстыдник рассказал. Он там актрису одну в театре пердолил, она ему рассказала, а он мне. Я-то ведь только с улицы все это видал, про бутафора не знал, не знал, как все вышло.

— Завтра съездим в Питер по делу и после этого нужно будет найти Бесстыдника, — сказал Мерзавец, — он мне надобен.

— Найдем, — пообещал Мамон, — я знаю, где его теперешняя телка работает. Она продавщица в магазине. Съездим к ней и возьмем номер его мобильника. А с актрисой той из театра он расстался. Узнал, что ее раньше азербайджанец с рынка «пер», надавал ей по морде и выставил зимой голую на улицу. Посчитал себя оскорбленным, что после черного на нее залез.

— Правильно посчитал, — ответил Мерзавец, — я бы тоже так поступил.

Мамон задумчиво помолчал, а потом осторожно спросил:

— Мерзавец, а может быть нам не лезть на рожон? У тебя, конечно, авторитет не слабый, я не спорю. Слышал я от конкретных людей, что ты и в зоне был в авторитете. Может быть, лучше подойти к Махмаду, мирно все решить. Он тебе найдет применение, пристроит куда-нибудь. Если что, Жмых замолвит за тебя словцо.

— Ты че городишь-то, Мамон? — брови Мерзавца вмиг сошлись на переносице. — Ты что из-за хуя зари не видишь? Чтобы я под «зверя» стелился? Это мой город, я здесь родился, мой брат тут все в кулаке держал. Махмада земляки брата моего убили и я теперь к нему на поклон должен идти?

— Я… я… про… — Мамон опять стал заикаться, — просто крови не хочется. Их же много, а мы одни. У них менты под ними, как мы… будем это… я не пойму… нас же просто расплющат!

— Что ты разнылся, как в жопу змеей ужаленный? – резко спросил Мерзавец. – Самому не достать и никто не соглашается кровь отсосать. Я и не собираюсь голой задницей танк останавливать!!!

— А как же тогда, как же? – не понял Мамон. – Как же мы их?

— Я на эту тему еще в зоне имел очень серьезный рамс с весьма авторитетными людьми, — ответил Мерзавец, — так что, Мамон, не думай, что я с бугра спрыгнул и в атаку кинулся. У меня было время подумать. Я год в одиночке сидел, как Ленин. Да и в зоне тоже не суходрочкой занимался, а думал. Понятно?

— Понятно, — преданно кивнул Мамон, — я тебе верю, за тобой до самого конца пойду, клянусь, я с тобой, короче, всё!

— Ну вот и договорились, — усмехнулся Мерзавец, — пойдем уже отсюда, я у тебя сегодня переночую. А-то мне пока кантоваться-то негде.

— Да без проблем! – раскинул руками в стороны Мамон и поспешил за Мерзавцем к выходу.

Диана проводила их долгим взглядом.

— Какие неприятные типы, — с презрением произнес ее сопровождающий, жуя салат из крабов.

Диана посмотрела на него в упор, нагнулась поближе, так, что ее грудь расплющилась на столе, что вызвало дрожь суставов у ее поклонника, и прошептала зловеще, чтобы напугать главного инженера мебельной фабрики:

— Это бандиты-ы-ы-ы!

4 Шантаж и полуправда

Утром Вероника, проводив мужа на работу и Виолу в школу, стала и сама готовиться к трудовому дню. Работала она в архиве небольшого коматозного предприятия. Работа у нее была такова, что приходилась копаться в старых папках, а значит, пыльная, заработок маленький, но ничего другого ей пока не подворачивалось, да и привыкла она к коллективу, к неторопливой несуетной работе, в большинстве своем никому не нужной.

Слегка подкрасив глаза и губы, Вероника вышла из подъезда, у которого и столкнулась нос к носу с блондинкой Дианой.

— Вау, — воскликнула Диана, — как хорошо, что я тебя застала! Думала, что ты ушла уже! А ты еще не ушла! Вот здорово!

— Я на работу опаздываю, извини, мне пора, — ответила Вероника, как-то без энтузиазма от встречи с подругой юности и, обойдя ее, пошла вдоль дома по тротуару.

— Ой, ладно тебе, работа у нее, подумаешь, — махнула рукой Диана, следуя за ней, — знаю я эту работу, я тебе такую новость расскажу!

— А я думала ты опять за деньгами пришла, — сказала Вероника.

— Ой, не без этого, подруга, — кокетливо ответила Диана, — понимаешь, купила чайный сервиз и не рассчитала денег до получки. Теперь на мели сижу, а мне сегодня надо заплатить еще за солярий и за массаж. У меня чудный массажист, мальчик. Если хочешь, я тебя ему порекомендую. Он такие чудеса делает, между прочим, располагает к оргазму. Ах, да, ты же не ходишь на массаж. Между прочим, зря, это очень укрепляет и расслабляет. Так что дай мне рублей пятьсот. Как будут деньги, отдам.

— Возьми сколько надо, — добродушно сказала Вероника, остановившись.

Она открыла сумочку и протянула Диане кошелек.

— Вау, спасибо, подружка, — радостно защебетала Диана, — ты меня выручаешь, выручаешь.

Она схватила кошелек, открыла его заглянула внутрь, порылась во всех отделениях и с недоумением произнесла:

— Так тут же совсем ничего нет?!

— А откуда там чему-то взяться, — спросила Вероника, — если ты еще за прошлый и за позапрошлый месяц мне долг не вернула?

Хищная улыбка Дианы сменилась гримасой ненависти.

— Вот так, значит, — возмущенно сказала она, — издеваешься надо мной, паршивых денег для подруги пожалела! Забери обратно свой пустой кошелек!

Вероника взяла кошелек, сунула его в сумочку и спросила:

— Все?

Диана деланно обиженно надула губы, потом усмехнулась и спросила:

— Как муж, как дочь?

— Ничего, все нормально, — ответила Вероника, — дочь растет, муж работает.

— А-а, хорошо, — ответила Диана, — ты понимаешь, а я, пожалуй, знаю, у кого мне денег занять.

— Я очень рада за тебя, — ответила Вероника, — мне здесь направо.

— Мне тоже, — сообщила Диана и начала рассказ, — представляешь, захожу вчера в кафе со своим «сусликом». Он меня пригласил поужинать. Ну, помнишь, я тебе рассказывала про «суслика». Главный инженер мебельной фабрики. Он мне замуж предлагает, хотя и младше меня на три года. И кого я в кафе вижу, угадай?

— Дарью Донцову? – подколола Диану Вероника, зная ее увлечение детективами в мягкой обложке.

— Ой, откуда она возьмется в нашем городе? – махнула рукой Диана и ответила на собой же поставленный вопрос. – Я там увидела Мерзавца! Он, оказывается, уже освободился и вернулся в наш город!

Вероника остановилась, как вкопанная и заметно побледнела. Она в упор посмотрела на Диану, хотела что-то спросить, губы ее шевелились, но она не могла ничего сказать. Диана словно и не замечала произошедших с Вероникой перемен и продолжала щебетать:

— Мы так мило поговорили, он меня сразу вспомнил. О тебе спрашивал. Я, конечно, не стала ему ничего рассказывать…

— Что он спрашивал? – тихо произнесла Вероника.

— Ну, где ты живешь, как тебя найти, — соврала Диана, — как с мужем живешь, есть ли дети, как зовут?

— И что ты ему рассказала? – спросила Вероника.

— Ничего того, что тебя беспокоит, я ему не говорила, — ответила Диана, — мы же подруги, должны выручать друг друга. По крайней мере, я так считаю. Поэтому я от разговора с ним уклонилась и решила тебя предупредить. Мало ли на свете недобрых людей со злыми языками. Ой, кстати, анекдот! Встречаются два клитора. Один говорит другому: «Мне, мол, сказали, что ты, дорогой мой фригидный!» А тот отвечает: «Не верь, мол, это злые языки болтают!». Ха-ха, смешно. Тебе не смешно? Странно, я так смеялась, когда мне рассказали, что чуть с кровати не упала. А скажи, у тебя дома нет пятьсот рублей? Позарез нужно, иначе бы я не пришла, ты же знаешь!

— И долго ты меня еще будешь шантажировать? – грустно спросила Вероника.

— Что ты, что ты, подруга, какой шантаж? – защебетала Диана. – Все полюбовно, ты меня обижаешь! Думаешь, мне легко одиннадцать лет молчать? Может быть, у меня от этой невысказанности внутри свербит и гложет? Может быть, у меня гастрит от этого скоро начнется! Или язва!

— Какая же ты стерва, — покачала головой Вероника.

— Ну, знаешь, милая, это уже перебор!!! – возмутилась Диана. – Моему терпению тоже есть предел в конце концов!!! Дашь денег или нет?

— А если не дам, то, что тогда? – спросила Вероника.

Диана помолчала, а потом ответила, задумчиво теребя прядь крашенных волос:

— У тебя семья, муж, дочь почти взрослая. Вы живете душа в душу, я на вас не нарадуюсь. Зачем же, милая моя, все это ломать из-за каких-то жалких пятисот рублей? Подумай, что твой Альберт скажет, когда узнает, что Виола не…

— Ладно, все, заткнись! – тихо попросила Вероника. – Пойдем со мной на работу, я попрошу у начальника до получки взаймы, сколько тебе нужно. У него должны быть деньги, он все-таки начальник. И тебе их отдам. Взаймы. Устраивает?

— Вау, конечно устраивает, — защебетала снова Диана, — я знала, что ты разумная женщина. Пойдем. Куда нам? Сюда? Ой, я себе сапожки приглядела в бутике, ты бы видела! Крокодиловая кожа, сидят изумительно, но стОят! Мама дорогая! А ведь под мой плащ как раз подходят, помнишь, такой темно красный? Помнишь? Мой плащ итальянский помнишь или нет?

Вероника устало поглядела на нее и сказала:

— Диана, я прошу тебя, пожалуйста, заткнись и иди молча.

— Подумаешь, — буркнула Диана, — не хочешь, и не буду рассказывать ничего. Что у тебя проблемы дома? С Альбертом? Он получил повышение? Я думаю и не получит! Я еще тогда говорила тебе, не выходи за него замуж, не будет из него толку! Вот я погляди, свободная женщина, а ведь пять лет мучилась со своим, пока его не выгнала на фиг. Теперь вот куда хочу хожу, что хочу, то и делаю. И нет мне до бывшего мужа никакого дела, я цвету, как роза, а он спился уже со своими дружками. Как зовут себя уже не помнит.

— Он тебе не говорил, он здесь теперь будет жить или уедет? – спросила неожиданно Вероника.

— А куда ему ехать-то? – пожала плечами Диана. – Он живет-то на пенсию своей мамочки-алкоголички, козел!

— Ты про кого говоришь? – не поняла Вероника.

— Я про мужа своего бывшего говорю, — ответила Диана, — а ты про кого спросила?

— Я про Мерзавца у тебя спросила, — сказала Вероника.

— А-а, про Мерзавца, — догадалась Диана, — а я-то не поняла, думала, что ты про моего мужа бывшего спросила. Не-а, про Мерзавца я не знаю, куда он двинет, он не говорил мне ничего, а я и не спрашивала.

— То, что между нами было тогда в его машине пред нашей с Альбертом свадьбой, только ты одна знаешь, — сказала Вероника, — больше никто. Я тебя прошу никому…

— Ой, подруга, ну мы же договорились столько лет назад и я все время молчала, — перебила Веронику Диана, — и теперь не проговорюсь. Если, конечно, ты не будешь меня оскорблять, как сегодня.

— А как я тебя оскорбила? – спросила Вероника.

— Ты меня стервой назвала, — ответила Диана.

— Извини, больше не буду, — холодно сказала Вероника, — пришли, подожди меня тут, на улице. Я сейчас спрошу у начальника деньги и тебе вынесу.

— Хорошо, — согласилась Диана, — подожду. Только ты недолго, а то я уже на массаж опаздываю.

Вероника ничего не ответила, вошла в двери архива и через минут пять вернулась, сжимая в кулаке свернутую в трубочку пятисотку.

— Возьми, — сказала она и протянула Диане деньги.

— Ой, подруга, спасибо, — защебетала Диана, — ты меня выручила, как никогда. Век тебя не забуду! Спасибо!

— Не за что, — ответила Вероника, развернулась и скрылась в дверях.

Диана засунула деньги в свой кошелек, презрительно фыркнула в сторону двери:

— Фу, ты, ну ты, какая фифа, тоже мне, знали бы вы, — и пошла, покачивая бедрами, в сторону проспекта по дороге голосуя, чтобы остановить такси.

Вскоре ее подобрал частник и Диана, сидя на переднем сидении старенькой иномарки, скрылась за поворотом, спеша к мальчику-массажисту на процедуры. Оружием Дианы всегда были Шантаж и полуправда.

5 Встреча с уголовным авторитетом

Ближе к вечеру этого же дня Мерзавец вылез из машины, которую одолжил ему начальник Мамона и потянулся, распрямляя спину. Они приехали в дождливый город Питер, остановились на окраине в районе улицы Дыбенко среди рабочих многоэтажек и грязных луж. Мамон сидел за рулем и Мерзавец, нагнувшись к нему, сказал:

— Жди меня здесь. Я думаю, час полтора пробуду тут и потом сразу же обратно.

— Я пока съезжу, перекушу, — сказал Мамон, — развернусь, по дороге сюда видал пончики продают.

— Давай, перекуси и на обратную дорогу не забудь затариться жратвой, — сказал Мерзавец.

— Хорошо, — кивнул Мамон, развернулся и уехал.

Мерзавец подошел к железной двери с низким козырьком полуподвального помещения в блочном двух этажном доме, из-под которого глядел глаз камеры слежения. Он еще раз сверил номер дома и название улицы с теми данными, что запоминал путем заучивания и вдалбливания в память еще в зоне, убедился, что все в порядке и нажал на кнопку переговорного устройства. Из динамика его спросил низкий мужской голос:

— Вы к кому?

— К «самому» от Костяного, — ответил Мерзавец.

В динамике некоторое время было тихо, видимо охранник спрашивал у шефа, потом щелкнуло, хрустнуло и охранник сказал:

— Заходите.

Тщательно обследовав Мерзавца металлоискателем, коротко стриженный крепкий охранник кивнул ему в сторону длинного полутемного коридора:

— Вас проводят.

Тут же показался еще один охранник с такой же как и у первого короткой стрижкой и челюстью бегемота. Он пошел впереди, а Мерзавец за ним. Охрана была вооружена резиновыми дубинками и пистолетами в наплечной кобуре.

Они дошли до тяжелой деревянной двери, охранник отступил и пропустил Мерзавца вперед. Но тот не пошел, ожидая когда охранник откроет ему дверь сам. Коротко стриженый питекантроп замялся на доли секунды и распахнул ему дверь.

Мерзавец вошел в темный кабинет, в котором свет лился лишь из большого окна с полузакрытыми жалюзи. Перед окном стоял большой стол, за которым сидел человек, лица которого не было видно в темноте. Мерзавец остановился у двери, ожидая приглашения войти дальше.

— Ты что ли Мерзавец? – низким прокуренным голосом спросил человек.

— Я, — ответил он.

— Откуда кликуха такая? – спросил авторитет.

— От характера, — ответил Мерзавец.

— От характера… — задумчиво произнес авторитет. – Ну, что ж, проходи, присаживайся, располагайся поудобнее, разговор будет длинный.

Он знаком руки предложил Мерзавцу сесть на кресло напротив. Мерзавец принял приглашение. Глаза понемногу привыкли к темноте и он стал различать черты лица сидящего напротив человека. Авторитет был в годах, но вполне крепок, с седыми волосами и постоянно поигрывал пальцами в золотых перстнях над листом бумаги на столе.

— Ну, как там Костяной? – спросил авторитет. – Как у него здоровье?

— Дышит полной грудью, — ответил Мерзавец, — правда покашливает. Туберкулез. Но велел кланяться, передать, что скоро будет.

— Так-так, — кивнул авторитет и удовлетворенно оскалился ровными вставными зубами, — хорошо.

Со стороны могло показаться, что просто поинтересовался человек своим старым другом, ан нет, это были условные слова, пароль. Не скажи сейчас слово в слово, буква в букву, как передал ему Костяной на зоне эти слова, то и не вышел бы больше Мерзавец на улицу из этого мрачного офиса. Авторитет убрал руки от пистолета, спрятанного под листом бумаги. Хотя не стал бы он сам стрелять. На черта тогда охрану держать, если самому пришлось бы мокрушничать?

— Мне про тебя Костяной писал по воровской почте, — сказал авторитет, — да, правда, ли ты так хорош, как он мне нарисовал?

— В западле замечен не был, — ответил Мерзавец, — и на нары сел не за мелочь. Двойное убийство, все-таки.

— Знаю, знаю, — ответил авторитет, — все про тебя знаю. Только ведь попросить я тебя хочу не просто людей на куски порезать, а вроде бы еще как бы в «шахматы» сыграть. Головой думать придется. Ты знаешь, о чем я говорю?

— Мы с Костяным толковали на эту тему еще за колючкой, — ответил Мерзавец, — он же меня к Вам и направил.

— Да-да, уважаемый, — сказал авторитет, — суть вопроса ты знаешь, что есть у нас прореха, через которую денежки, которые должны нашими быть, утекают в другие кармашки. И это нас очень сильно огорчает. Из города твоего чечен Махмад в общак не платит. Все деньги уходят мимо нас на его историческую родину. У чеченцев свой «общак» из которого они потом и кормятся, а город, в котором ты родился и жил, это не такой уж маленький кусок от общего пирога, которой мы зовем нашей родиной, сынок. Мы давно к твоему городу интерес имеем, да только некому было по тем чужим рукам надавать, которые наш кусок «пирога» захапали. Понимаешь, о чем я?

— Понимаю, — ответил Мерзавец.

— Твоя задача устранить чечена, а банду его разогнать, — продолжил авторитет, — у меня лично с хозяевами Махмада есть мирный договор. Пакт о ненападении, как у Сталина с Гитлером. Я как бы уже и не интересуюсь их кусками, а они моими. Этот пакт их расслабил, тебе будет легче наехать и неожиданно расплющить. Если не проколешься, замолвлю словечко на сходняке, чтобы тебя короновали и будешь смотрящим за городом и областью соответственно. Устраивает такая перспектива?

— Вполне, — кивнул Мерзавец.

— Но если не справишься, то тебе лучше сразу умереть, — сказал авторитет, — чечены не должны узнать, что ты от моего имени действуешь. Если засветишь меня на первом этапе, то это создаст для меня определенные проблемы, пошатнет мое твердое, как кремень слово, а это мне, как ты понимаешь, не нужно. Для всех в городе и своих и чужих ты просто волк одиночка, который мстит за брата и возвращает, скажем так, свой «фамильный бизнес». Когда городом завладеешь, я подключусь, чтобы ты из-под нас не ушел и денежки регулярно в общак передавал. Все ясно или есть вопросы?

— Есть пара штук, — сказал Мерзавец, почесывая щеку.

— О деньгах на первое время не беспокойся, — понял его человек, — возьми себе кейс возле кресла. В нем баксы. Для начала тебе должно хватить. Второй вопрос?

— Оружие, — коротко сказал Мерзавец.

— В кейсе так же «ствол» Стечкина с глушителем, — ответил человек, — это для тебя. Остальное оружие, чтобы вооружить тех, кто к тебе примкнет, возьмешь у поверженного врага. Как в Великую Отечественную в штрафном батальоне. Да и помни одно, чечен очень хитер, как лиса. Мы много раз своих людей засылали к нему, он нутром их чует. Никто не вернулся, всех Махмад на тот свет отправил. Чтобы распутать этот клубок попотеть придется.

— Я распутывать не буду, разрублю, как Гордиев узел, — ответил Мерзавец, — не люблю с нитками возиться.

— Начитанный, — с удовольствием заметил авторитет.

— За двенадцать лет все книги в зоновской библиотеке перечитал, — ответил Мерзавец, — по нескольку раз.

— Это хорошо, — кивнул авторитет, — тюрьма на пользу пошла. Поэтому тебя мы и выбрали. Смотри, тебе все карты в руки, действовать нужно быстро и жестко, замешкаешься, сделаешь ошибку, самого сожрут. А когда подомнешь под себя город, тут уже тебе бояться нечего, победителей не судят. И еще одно, чуть не позабыл. В городе у меня свой человек, он поможет тебе с трупами не возиться. Отвезешь к нему и можешь забыть куда их девать. Запомни, погонялово у него Забойщик, он на скотобойне мясокомбината работает. Найди его сразу.

— Хорошо, — пообещал Мерзавец.

— Сколько тебе нужно времени на все про все? – спросил авторитет.

— Пару недель на подготовку, — сказал Мерзавец, — а там как кривая вывезет. Думаю, за месяц управлюсь.

— Не затягивай, — посоветовал ему авторитет, — не дай чечену с силами собраться, не дай подтянуть бойцов из других регионов. Махмад наверняка знает, что ты в городе появился. Он будет ждать от тебя каких-то шагов, постарайся не выдать своих последующих шагов, будь осторожен в выборе людей. Сможешь пустить в расход чечена, считай, что полдела сделал. В его окружении некому больше у руля встать. Остальных раздавишь, как мух. Да, только трудно достать его.

— Я достану, — твердо пообещал Мерзавец.

— Не говори гоп, пока не перепрыгнешь, — сказал авторитет, — хотя твоя уверенность мне нравится.

Он говорил медленно и негромко, как человек, привыкший, что его никогда не перебивают. Мерзавец гадал кто же это такой? Ведь вор в законе Костяной не сказал ему ни «регалий» этого человека, ни даже его имени. Сказал только, что авторитет поможет ему воплотить в жизнь мечту Мерзавца овладеть снова родным городом. Так кто же он? Вор в законе? Не похож. Явно не сидел, больше похож на отставного военного. Но впрочем, какое дело Мерзавцу до этого. Главное деньги в кейсе, там же и пистолет. «Стечкин» это круто, это вес.

— Ну, что ж, чаю, кофе не предлагаю, — сказал человек и Мерзавец понял, что пора бы уже и честь знать. И так засиделся.

Он поднялся с кресла, попрощался с хозяином и вышел на улицу, где возле автомобиля стоял Мамон и жадно кушал эклеры из большого бумажного пакета. Увидев Мерзавца, он обтер пальцы и рот о свои штаны, с сожалением заглянул внутрь пакета, где еще томились в ожидании своей дальнейшей участи одиннадцать эклеров. Мерзавец подошел к машине и поставил кейс на заднее сидение машины.

— Че это? – поинтересовался Мамон.

— Посмотри, — предложил Мерзавец.

Простодушный Мамон положил пакет с эклерами на капот автомобили и потянулся за чемоданчиком. Мерзавец на всякий случай отошел подальше. А ну, как рванет. Он никому не доверял и любая вещь могла оказаться ловушкой. Но Мамон щелкнул замками, открыл крышку кейса и взрыва не последовало. Был только восторженный присвист Мамона.

— Ни хрена себе бабосов, — сказал он, — сколько тут?

— Не знаю, не считал, — запросто ответил Мерзавец.

— Ого, и ствол козырный с глушаком, — увидел пистолет Мамон, — патронов запасных коробка, что за модель?

— «Стечкин», — ответил Мерзавец, — ладно, закрывай кейс, поехали. Нам предстоят большие дела, Мамон.

Они сели в машину, хлопнули дверьми и тронулись с места. Глубокой ночью они приехали в свой город, бросили машину под балконом Мамона и завалились спать в его однокомнатной квартире. Причем Мерзавец на тахте, а сам хозяин квартиры на холодном полу под тонким одеялом.

Сегодня Мерзавец сделал первый шаг на пути к власти над городом. Этим шагом была встреча с уголовным авторитетом.

6 Жертва вымогательства

Виола вприпрыжку шла из музыкальной школы. Дойдя до своего дома, осторожно заглянула за угол – нет ли там Насоса с приятелями, которые были явно неравнодушны к ней и не пропускали мимо без подколок и издевательств. Двор был чист и девочка спокойно отправилась к своему подъезду, когда ее окликнул женский голос. Обернувшись, Виола увидела тетю Диану, которая иногда заходила в гости к маме, а в этот миг приветливо махала ей рукой с противоположной стороны улицы, предлагая подождать ее. Виола остановилась, покачивая портфелем, ожидала, когда тетя Диана перейдет улицу.

Подруга мамы шла не торопясь, переходя дорогу в неположенном месте, покачивая бедрами и кокетливо заигрывая с водителями сигналящих ей машин. Подойдя к Виоле, она легко погладила ее по голове и сказала:

— У тебя хорошие волосы, девочка моя. Когда повзрослеешь, не будет проблем с шампунем и укладкой. Интересно, в кого у тебя такие волосы? Папа полысел уже почти весь, у мамы твоей космы, а не волосы. В кого у тебя такие густые?

— Не знаю, наверное, в бабушку, — хмуро ответила Виола, обидевшись за своих родителей.

Вообще, девочка недолюбливала эту тетю, потому что после ее визитов у мамы надолго портилось настроение.

— Ах, в бабушку, — пропела Диана, — что ж, может быть, может быть. Бабушку вашу я не видела. А что, мама твоя дома?

— Не знаю, — ответила Виола, — но обычно она дома, когда я прихожу из музыкалки. Папа приходит всегда поздно.

— Ой, папа твой мне совсем не интересен, — ответила Диана, — пригласишь меня в гости?

— Не знаю, нужны ли вы мне дома, — ответила Виола.

Подчеркнем, что она недолюбливала тетю Диану и поэтому сказала ей об этом с прямотой, присущей одиннадцатилетнему ребенку.

— Ха-ха-ха, — перевела все в шутку Диана, — как мило. Как остроумно. Ты чудо, девочка. Ну, что, пойдем что ли?

Диана была из породы людей, которым, например, в компании, можно было в прямую сказать: «Пошла вон отсюда!» и она бы в ответ рассмеялась и продолжила сидеть. Что для нее значил намек маленькой девочки о нежелании видеть ее дома? В общем, ничего. Поэтому она легонько подтолкнула Виолу в спину в направлении подъезда и сама пошла вслед за ней. Дверь в квартиру открыла Вероника и, судя по выражению ее лица, она не сильно обрадовалась неожиданному визиту непрошеной гостьи. Диана как бы не заметила скиснувшего лица Вероники и, щебеча, впорхнула в коридор.

— Ой, я проходила мимо, — начала рассказывать она, — и так захотелось кофе попить. Решила зайти.

— Вокруг множество кафе, — ответила Вероника, — где варят прекрасный кофе… кстати, у меня нет кофе.

— Но чай-то у тебя есть? – спросила Диана.

— Чай есть, — ответила Вероника, покосившись на Виолу, которая с ехидной усмешкой снимала обувь, сидя на ящике для ботинок.

— Что же, обойдусь чаем, — сказала Диана, — ой, подруга, еще поговорить мне с тобой надо по делу. Важное такое дело, что прямо не знаю.

— Я готовлю ужин сейчас, — сказала Вероника, — поэтому, извини, я уделю тебе очень мало времени.

Диана намеренно не замечала сухости с которой с ней разговаривает Вероника. Ей было плевать, как с ней разговаривают. У нее была цель и она хотела ее достичь любыми способами. Она прошла на кухню, где вальяжно расположилась за кухонным столом. Пододвинув к себе через пять минут чашку с чаем, который налила ей Вероника, Диана нагло спросила:

— А варенья нет?

— Варения у нас нет, — ответила Вероника, — откуда ему взяться?

— А что, твои родители там, у себя не сажают клубнику? – спросила Диана.

— Мои родители живут в поселке в панельном доме и у них нет огорода, — ответила Вероника, — я тебе об этом уже не раз говорила.

— Ой, извини, подруга, я не могу все помнить, — ответила Диана, — голова совершенно забита, — знаешь сколько забот? И туда надо сходить и сюда. Вертишься, как белка в колесе, а толку никакого. Дай хоть печения к чаю.

— Потолстеть не боишься? – с иронией спросила Вероника.

— Не боюсь, — ответила Диана, — я с утра бегаю не жравши, скоро упаду от голода.

— Печения предложить не могу, — ответила Вероника, — булки с маслом, может быть?

— Хорошо, сделай, — кивнула Диана, — небольшой бутербродик.

— На большой можешь и не рассчитывать, — ответила Вероника и отвернулась, чтобы достать масло из холодильника.

В глазах у Дианы на доли секунды промелькнула реакция на оскорбление, но тут же потухла и сменилась хитрым блеском с примесью авантюризма. Вероника отрезала булку, намазала на нее масло и положила бутерброд в тарелке перед Дианой.

Та осторожно, чтобы не запачкать холеные пальцы взяла его крашеными ногтями и отправила в рот с пухлыми, в народе называемыми рабочими, губами. Диана и Вероника подружились на первом курсе педагогического института, в который обе поступили и который обе же и не закончили. Диана вылетела в конце первого курса за неуспеваемость и прогулы, а Вероника ушла тогда же в академический отпуск по рождению ребенка, да так назад в институт и не вернулась, хотя собиралась много раз.

Дружбой их отношения назвать было можно с очень большой натяжкой. Диана была женщиной внешности яркой, но уж очень не располагающей к длительным отношениям, а Вероника напротив не располагала к отношениям поверхностным. Ее спокойная красота не многих зажигала при первой встрече, но если уж мужчина влюблялся в нее, то глубоко и надолго.

Диана была готова лечь в постель с первым встречным, а Вероника сторонилась отношений с мужчинами и опыта особого не приобрела, отчего, наверное, в ее жизни все произошло именно так, как произошло и чем теперь умело пользовалась в своих целях Диана.

Не будь в ее жизни того события, о котором постоянно намекала Диана, пути дорожки двух этих женщин давным-давно разбежались бы в разные стороны по причине полного отсутствия общих интересов и расхожести характеров. Ведь те черты, которые могут притянуть друг к другу и сделать подругами семнадцатилетних девочек, тридцатилетних женщин уже отталкивают друг от друга, как разные полюса магнита.

Диана доела бутерброд, вытерла губы полотенцем, запачкала помадой, скомкала его и бросила на табурет.

— Ой, подкрепилась прям до завтра, — весело сказала она, — спасибочки, подружка.

— Не за что, — коротко ответила Вероника и спросила, — ты уже уходишь?

— Нет, я еще посижу, — непосредственно ответила Диана, — хочу поболтать. А я что тебе мешаю?

— Да, нет, в общем-то, сиди, — ответила Вероника, — просто Альберт скоро придет с работы, ему и Виоле ужинать нужно будет.

— Он придет и я уйду, — пообещала Диана, — ужинать с вами я не останусь.

— Надеюсь, — ответила Вероника.

Диана со свойственной ей наигранной непосредственностью пропустила это замечание мимо ушей и спросила:

— Я покурю, подруга?

— Кури, только дверь в коридор закрой, — ответила Вероника.

Диана встала с табурета, плотно прикрыла дверь, затем снова присела на место, достала из сумочки сигарету, зажигалку и закурила.

— Я сегодня обратила внимание на волосы твоей Виолы, — сказала Диана, выпуская дым, — хорошие у нее волосы, густые и цветом не похожи ни на твои, ни на Альбертика.

— Это от бабушки ей достались, — сухо ответила Вероника, — у моей мамы точно такие же волосы.

Она стояла спиной к Диане, зажаривая в сковородке морковку с луком, потому Диана не заметила как сжались в напряжении ее губы.

— А глаза у девчонки карие в дедушку, — подколола с усмешкой ее Диана, — со мной-то ты чего в прятки играешь? Думаешь я не знаю в кого у нее такие волосы и глаза такого цвета?

— Что тебе надо опять? – резко спросила Вероника, перестав помешивать лук. – Когда ты от меня отстанешь наконец?

— Ой, подруга, да разве я тебе пристаю? – деланно удивленно спросила Диана. – Я же просто рассказываю свои наблюдения! Впрочем, нет. Я решила так. Давай раз и навсегда закончим эти наши ненужные споры.

— Давай, — ответила Вероника и резко повернулась, бросив лук.

Ее глаза были наполнены ненавистью.

— Ой, ой, подруга, не стреляй глазами, ты меня сглазишь, — невозмутимо ответила Диана, покуривая, — я сегодня присмотрела хорошенький мягкий уголок в новом мебельном салоне. Знаешь на углу Ленина и улицы Мира?

Вероника ничего не ответила.

— Там такие хорошенькие диванчики, креслица, — продолжила как ни в чем ни бывало Диана, — цвет такой нейтральный и не очень дорого. У меня-то мой диван и кресла еще от бывшего мужа остались. Их кошка моя Маруська все ободрала и я новую мебель не хотела покупать, потому что она бы все равно все испортила своими когтями. Но в прошлом году Маруська моя сдохла, я тебе говорила, и я все подумывала прикупить новый мягкий уголок, а старую мебель выбросить. Но мне ничего не нравилось, а тут пришла и прямо влюбилась в него. Расцветка знаешь какая? Как бы тебе объяснить? М-м-м… вот помнишь у меня плащ демисезонный такой?

— Короче можно? – хмуро спросила Вероника, уже начиная догадываться к чему клонит Диана.

— Ой, ну цвет такой, чуть посветлее чем у тебя шторы в зале, только рисунок не такой аляповатый, как у вас на шторах и очень качественная обивка, — продолжила Диана, — я отложила уже уголок, сказала, что обязательно куплю, да, вот только одна причина у меня есть, знаешь…

— Денег не хватает, — подсказала Вероника.

— Вау, у меня их вообще нет, — воскликнула Диана, — совсем нет денег, представляешь, хочу купить уголок и совсем нет денег.

— Я тебе искренне сочувствую, — ответила Вероника и повернулась к плите, чтобы помешать лук, который уже слегка пригорел.

— Ой, подруга, сочувствие в магазин не понесешь и не положишь в кассу, чтобы выписали чек на мягкий уголок, — со вздохом ответила Диана и затушила окурок в пепельнице.

— Тебе не кажется, что ты обнаглела? – спросила Вероника, едва сдерживая себя, чтобы не одеть сковороду с луком на голову Диане.

— Я обнаглела? – удивленно спросила Диана. – Совсем нет! У меня деловое предложение к тебе. Очень для тебя выгодное. Ты даешь мне одну тысячу пятьсот долларов и я навсегда забываю, кто есть настоящий родной папа Виолы.

Вероника сняла сковороду с плиты и повернулась к Диане.

— Если ты сейчас же не уйдешь, — сказала она, — я клянусь, что содержимое сковородки окажется у тебя на голове.

— Ах, так! – сменила тон Диана, испуганно втянув голову в плечи. – Вот ты, значит, как отплачиваешь за мою доброту! Убери, убери эту сковороду!

— Пошла вон отсюда и чтобы я тебя больше не видела! – зло прикрикнула на нее Вероника. – Вон, я сказала и больше не появляйся!

В коридоре появилась любопытная Виола, наблюдая за тем, как мама замахивается на подругу сковородой с шипящим в ней луком.

— Ах, так, — завизжала Диана, ретируясь, — не хочешь решить вопрос по-хорошему. Будем тогда его решать по-плохому. Дождешься от меня пряников с карамелями!

Она выскочила в коридор и стала стремительно одеваться.

— Чего случилось-то? – спросила Виола, стоя напротив тети Дианы и, наблюдая за ее неудачными попытками сунуть ногу в сапог.

— Иди в свою комнату, это тебя не касается! – с раздражением ответила дочери Вероника.

— Это как раз ее и касается, — прошипела, как лук, Диана.

— Замолчи, — прикрикнула Вероника, — и уходи отсюда побыстрей! Виола, марш сейчас же в комнату!

Виола подчинилась и с неохотой ушла. Она вошла в зал и встала у косяка, чтобы ее не было видно, но она все слышала.

— Я тебя одиннадцать лет кормила, — тихо сказала Диане Вероника, — ты у меня столько денег взяла без отдачи, что два автомобиля можно было бы уже купить! Все, хватит, кормушка закрылась!

— В таком случая и я больше молчать не буду! – ответила Диана. – Я все расскажу твоему рогоносцу!

— Пошла вон отсюда! – тихо повторила Вероника. – Быстро пошла вон!

Диана выскочила за дверь, которой с силой хлопнула и, психуя, помчалась вниз по лестнице. Уже возле двери она вспомнила, что позабыла свои сигареты и зажигалку, но возвращаться не стала, а быстро побежала в сторону дороги, увидала такси и замахала ему рукой. Таксист развернулся и подъехал.

Проходящий мимо с работы домой Альберт увидел садящуюся в машину «подругу» жены и кивнул ей, но Диана его не заметила, села в машину и укатила прочь. Хорошо, что они не встретились, потому что Диана в сердцах бы выплеснула сейчас Альберту, которую одиннадцать лет хранила за счет финансовых вливаний, поступающих от Вероники.

Альберт повернулся и пошел к подъезду. Дома он застал Веронику со следами слез на лице. Виола сидела с ней на кухне и, увидав папу, картинно пожала плечами.

— Что случилось, Вероника? – испугался Альберт. – У тебя все хорошо?

— К нам приходила тетя Диана и мама ее выгнала! Хотела огреть сковородкой! – сообщила дочь.

— Так, милая моя, — взглянула на Виолу Вероника, — ты уроки сделала?

— При чем тут уроки, — возмутилась Виола, — я папе рассказываю, что тут произошло!

— Это совсем не твое дело, что тут у нас произошло, — ответила Вероника, — мала еще, чтобы делать выводы и совать свой нос во взрослые дела. Иди лучше займись домашним заданием, я через час приду проверю.

— Вот так всегда, — недовольно буркнула Виола, — никогда нельзя вникать в дела семьи.

— Да, пусть посидит с нами, — предложил Альберт, проходя в кухню, — с уроками я ей помогу.

— Нет, пусть идет, — настояла на своем Вероника.

— Я кушать хочу, — попыталась найти причину остаться Виола.

— Я тебя позову, — твердо сказала Вероника и повторила, — иди делай уроки.

— На голодный желудок я не могу ничего делать, — пробурчала Виола, демонстративно обиделась, задрала вверх подбородочек и, быстро семеня, убежала в комнату.

Альберт сел за стол.

— Пока ужин не готов, — сказала Вероника, — отвлекла меня от готовки эта чертова Диана. Не успела я доделать. Подождешь немного?

— Подожду, — ответил Альберт, — куда я денусь? Вы что, поссорились с Дианой? По какому поводу?

— Да, ерунда, бабские склоки, ничего серьезного, — ответила Вероника, — не обращай внимания. Лучше скажи как у тебя на работе?

— Пока все так же, без перемен, — ответил Альберт, — проводили нашего начальника отдела на пенсию, а он, оказывается, ушел на повышение, уезжает он от нас оказывается.

— Да ты что? – удивилась Вероника. – И куда же он поехал на повышение?

— В Москву в наш филиал, — ответил Альберт, — пригласили его там поработать.

— И кому в Москве понадобился этот старичок? – пожала плечами Вероника. – Ничего я не пойму в этой жизни. Ты молодой, перспективный, сидишь здесь, а старика, который ни в зуб ногой тащат в Москву.

— Знаешь, обидно, ведь я помогал ему последний проект делать, – согласился Альберт. — Да, что там помогал, я вместо него его делал, а он мне даже спасибо не сказал. Обещал премию выписать большую, а сегодня выдали листочки с зарплатой, а там у меня такая же премия, как у всех.

— Что же ты ему ничего не сказал про это? – спросила Вероника. – Не возмутился?

— Времени не было, ведь он зашел только на пять минут попрощаться и ушел, — ответил Альберт, — и к тому же он у нас уже не начальник, теперь премиями займется тот, кто сядет в это кресло вместо него.

— То есть ты, — сказала Вероника.

— Может быть, — ответил Альберт, вытащил из кармана листок с распечаткой зарплаты и протянул Веронике.

— Меньше, чем в прошлом месяце, — возмутилась Вероника, — они что там над тобой издеваются?

— Было меньше заказов, — ответил Альберт, — все так же получили.

— Надо мне работу другую искать, — сказала Вероника, — пойду в магазин продавщицей.

— Не надо, милая, — сказал Альберт, — я уверен, что стану начальником отдела и тогда мы не будем считать копейку до зарплаты. И работу налажу так, что у меня в отделе все будут получать хорошо. Правда, неплохо бы уволить Скворцова и Степанова, да никто не позволит этого сделать.

— А в этот месяц мы как проживем? – спросила Вероника. – Надо к зиме Виоле одежду покупать. Может быть, у твоих родителей займем?

— Я сегодня шел мимо театра, — начал рассказывать Альберт, — там объявление висит. Набор в массовку в спектакль «Тиль Уленшпигель». Я зашел, узнал сколько платят. Мало, конечно, но и работа-то ерундовая. Нарядился в костюм, взял арбалет, вышел, постоял и денежки получил. Может мне записаться? Все какой никакой прибыток в семью?

— Тебя не возьмут в массовку, ты же в очках, а в то время, когда жил Тиль Уленшпигель очков не носили, — ответила Вероника.

— Выйду без очков, — предложил Альберт, — уж два метра от кулис до своего места я пройду и без очков.

— Выйдешь и упадешь в оркестровую яму, — с улыбкой ответила Вероника, — прямо на арфу. Сломаешь себе ребра, а арфистке шею. А мне лечи тебя потом. Не надо, не придумывай глупостей.

— В конце концов, у меня есть контактные линзы, — вспомнил Альберт, — правда, от них слезятся глаза, но час я смогу потерпеть. Зато поучаствую в спектакле и заработаю немного денег.

— Не нужно, Альберт, выкрутимся мы и без этой мелочи, — сказала Вероника, — это я так завелась из-за этой Дианы. Хватит нам денег! Не пристало тебе, высококвалифицированному специалисту еще в массовке играть! Стыдно!

— Нет, Вероничка, — покачал головой Альберт, — я все-таки пойду. Мне стыдно что мы так живем от зарплаты до зарплаты. Виоле лишний раз шоколадку не купить. Я пойду! Немного, а прибыль. Заодно и Виолу после премьеры, когда народу будет поменьше в театр бесплатно свожу.

— Делай, как знаешь, — пожала плечами Вероника, — ужин уже готов. Мяса, правда, мало, но зато много макарон и подливы. Зови Виолу, будем ужинать. И переоденься, пожалуйста! Не будешь же ты есть в одежде в которой на работу ходишь.

— Хорошо, — согласился Альберт и пошел переодеваться.

Вероника присела на стул и закусила губу. Ей стало страшно оттого, что эта стерва Диана откроет ее тайну Альберту и дочери.

— Господи, что делать? – прошептала она. – Где найти эти полторы тысячи долларов, чтобы откупиться от этой гадины?

В это время в кухню зашли Альберт и Виола, и Вероника через силу улыбнулась, чтобы скрыть тяжелые мысли, которые ее терзали. Кто она будет, если заявит на Диану в милицию? Жертва вымогательства. Может правда заявить? Но тогда все равно все откроется и Альберт все узнает! Это не выход! Вероника, не чувствуя вкуса, жевала и в ее голове пульсировало: «Жертва вымогательства, жертва вымогательства, жертва вымогательства»…

7 «Молотилка» зашкрябала

Мерзавец и Мамон сидели в полюбившемся им кафе и ужинали отбивными с жареной картошкой. Огромная тарелка Мамона внешне походила более на тазик для стирки белья и была наполнена доверху перемешанной с отбивными картошкой, зеленым горошком, кетчупом и майонезом. Все это Мамон поглощал с нечеловеческой скоростью, то и дело, громко отрыгивая заглоченный с пищей воздух.

Мерзавец ел медленно, не спеша, тщательно пережевывая пищу, что присуще людям с хорошими организаторскими способностями. Он то и дело поглядывал на припаркованный за окнами кафе свой новенький автомобиль «Жигули» последней модели с тонированными стеклами. Автомобиль только что они приобрели на деньги, полученные от авторитета. Это была необходимая трата, потому что обходиться без колес в задуманном им деле было трудновато.

Они уже заканчивали есть, когда вдруг дверь в кафе распахнулась и вошло три южанина, с кипящим взглядом и высокомерно задранными вверх горбоносыми носами. То, что шел первым, увидев Мерзавца, решительно направился к нему, а оставшиеся двое поспешили за ним.

— Это Аслан, правая рука Махмада, — успел прошептать Мамон, прежде чем кавказцы подошли к столу.

Мерзавец не шевельнулся, ни одна мышца лица не выдала его реакции. Аслан подошел к столу, остановился и стал молча сверлить Мерзавца взглядом. Так продолжалось некоторое время, пока Мерзавец не закончил трапезу. Тогда он нехотя повернулся к Аслану и сказал ему вполголоса:

— Проходи, проходи, мальчик, сегодня не подаем…

Аслан не сразу понял, что его оскорбили, но когда до него дошло, он вспылил, заверещал что-то по своему, размахивая руками и наконец выкрикнул по-русски:

— Ты что сказал, ишак? Ты мне сказал?

Мерзавец спокойно отреагировал на «ишака» и ответил утвердительно:

— Тебе сказал. И попредержи свой язык, а-то отрежу и попрошу поджарить на кухне. А Мамон съест.

— Ты знаешь с кем говоришь? – с угрозой прошипел Аслан, а его джигиты дружно загудели за спиной.

— Погоди, попробую угадать, — рисуясь, произнес Мерзавец, — а-а, вспомнил! Конечно! Ты играл в фильме про большую обезьяну главную роль! Правильно я угадал?

Аслан готов был взорваться и едва сдерживал себя. По статусу ему было не положено устраивать драку в кафе. Он же был правой рукой Махмада! И именно Махмад повелел ему найти Мерзавца и поговорить с ним. Поговорить, но не бить и не убивать. Поэтому Аслан сдержал свой гнев, не без усилия сжав гордость горца в свой сухощавый кулак.

— Скажи спасибо Махмаду, — наконец спокойно продолжил Аслан, — что он велел тебя не трогать, иначе бы ты был уже труп.

С лица Мерзавца тут же слетело шутливо ироничное выражение и он ответил:

— Мне в этом городе спасибо говорить некому, разве что Мамону за то что меня приютил. Да и не привык я «спасибо» говорить. Там где я был двенадцать лет такого слова не употребляют. Так что если есть дело какое-то, то говори, а нет, вали подобру-поздорову, не мешай десерт жрать.

Усы и борода Аслана задергались, он отодвинул стул и присел за стол к Мерзавцу и Мамону. Его джигиты сели недалеко за столик где ужинала семейная пара у которой сразу пропал аппетит и они покинули заведение. Аслан посмотрел в упор на Мерзавца своими черными испепеляющими глазами и сказал:

— Махмад велел тебе из города уехать. Ты здесь не нужен. От тебя могут начаться проблемы, а они нам не нужны и тогда мы тебя убьем.

— Куда же мне ехать? – жалобно спросил Мерзавец. – Папы с мамой у меня нет, померли пока я на нарах чалился. Родни во всем мире никого, жить негде, квартиру, пока я сидел какой-то урод занял. На работу меня нигде не возьмут, куда же мне ехать из города, где я мальчиком босоногим бегал?

— Это твои проблемы, — сурово сказал Аслан, — захочешь жить, найдешь куда ехать. Машину себе новую купил, на квартиру в другом городе себе деньги найдешь.

— Так это я на автомобиль в зоне заработал за двенадцать лет, — соврал Мерзавец, — лес валил в Вологодской области, слесарил, шил тапочки и рукавицы. Так что ты денег моих не считай, они трудом заработаны.

Аслан с презрением усмехнулся. К любому физическому труду он относился с большим презрением, считая его делом недостойным мужчины. Настоящий джигит должен уметь воевать и отбирать у других, то что ему будет нужно. Кроме того, раз Мерзавец про его словам в зоне работал, то, значит, и входил в касту «мужиков», а не приближенцев к ворам, а значит, он червь с которым можно и не церемониться.

— Я два раза повторять не буду, — уже более заносчиво повторил Аслан, — если я тебя через неделю в городе встречу, то башку отрежу, понял?

Мерзавец ничего не ответил, только посмотрел на Аслана долгим прощальным взглядом. Кавказец встал со стула и вальяжно в сопровождении своих охранников пошел к выходу из кафе. Когда они покинули заведение, Мамон, заикаясь, спросил у Мерзавца:

— Т… т… ты, в натуре, что ли в зоне на машину заработал? – с удивлением спросил он. – Лес валил?

Мерзавец посмотрел на большую люстру, висящую на потолке кафе, перевел с нее взгляд на свою машину за окном, затем на икающего Мамона и через паузу спросил:

— Ты, Мамон, сколько раз в день зубы чистишь?

— Два, а что? – ответил Мамон. – Утром и вечером. Так врачи рекомендуют от кариеса.

— Чисти лучше один раз в день, — ответил Мерзавец, — а то, похоже, ты себе мозги сильно стряхнул. Мы же с тобой вместе за «бабками» ездили недавно. Я с зоны без копейки откинулся. Или забыл уже?

— А зачем же ты тогда этому сказал, что на зоне заработал? – спросил Мамон и сам тут же догадался. – А, точно, ведь… ну, понятно! Это чтобы он не догадался! А как же быть? Они же сказали, чтобы ты уехал через неделю! Ведь они в натуре могут замочить. Нам с ними пока не справиться, их много. Может уехать тебе лучше?

— Не менжуйся, — ответил Мерзавец, — все продумано до мелочей. Через сорок минут отъедем отсюда, меня высадишь незаметно в арке возле площади вокзала и сам колеси по городу полчаса. Ровно через полчаса меня заберешь с того же места, где и высадил. Ясно?

— В натуре все сделаю как скажешь, — кивнул Мамон.

— Тогда давай жрать десерт и говорить о приятном, — предложил Мерзавец.

— Давай, — согласился Мамон.

— Расскажи-ка, а что Жмых, сильно запонтовался тут? – спросил Мерзавец.

— В натуре, оборзел гнида, — кивнул Мамон, — лютует сука. У него малолетки безмозглые в пристяжи. Творят что хотят. У меня сосед был по дому Соболь кличка. Так, мужик, как мужик. Остался без работы, пил в какой-то хате, хозяева вырубились, он ушел, а утром хозяева заявляют, что, типа, пропал у них телевизор с видаком, там по мелочи всякой ерунды, шмотки кое-какие. Соболь в отказ, типа, не брал я ничего, ушел вчера и дверь входную не закрыл. Кто украл, не знаю. Тоже, мол, был пьяный, как бы я тащил телевизор и видик, если я свою писю с трудом удерживал, когда писал? Те не поверили, побежали к Жмыху и накапали ему, так, мол, и так, типа, вот Соболь у нас пил, а потом пропал телевизор, видак, ну, и так далее. Жмых со своими отморозками вычислил Соболя и в машину его, типа, где все, что украл? Тот уперся, типа, не брал я ничего, выпили вместе, они вырубились, я ушел, а дверь не закрыл. Кто взял все это, я не знаю, мол, говорит, я чистый.

Мамон перевел дыхание, Мерзавец слушал и поэтому с рассказчик продолжил с энтузиазмом:

— Тогда Жмых берет нож, отрезает Соболю ухо и в окно его выкинул. Полностью отрезал под корень. А они едут по трассе. Соболь в крик, а Жмых ему, типа, не скажешь, где шмотки и техника, отрежу и второе ухо. Короче, через месяц где-то встречаю я Соболя, весна, уже тепло, а он в зимней шапке ушанке с опущенными ушами. Я-то не знал этой истории и говорю, типа, Соболь, ты че это озяб, что ли, ты бы еще летом шапку носил! А он уши у шапки поднял, а своих-то у него нет вообще. Вот, говорит, волосы отращиваю, потому что мне Жмых оба уха отрезал ни за что. А я говорю, мол, расскажи как дело было. Он мне рассказал, что я тебе сейчас рассказывал и добавил, что дня через два после того, как Жмых над ним поиздевался и телевизор, и видак, и все остальное нашли менты. Оказалось, что соседи этих соболевских собутыльников увидели, что дверь открыта, а хозяева дрыхнут вынесли у них все ценное и пытались назавтра борыгам спихнуть. Их и накрыли. Так Соболь ни за что, ни про что без ушей остался.

— Да, бывают ошибки, — сказал Мерзавец, — и что Жмых «откат» какой-нибудь для Соболя сделал? Подогрел его?

— Ни хрена, — ответил Мамон, — он еще и ржал, как придурок. Я с ним бакланил по этой теме. Глухой номер, он не врубается.

— Как это? – нахмурился Мерзавец.

— Короче, я когда эту байду узнал, — продолжил Мамон, — нашел Жмыха и говорю ему, типа, что же ты, бля, человека ни за что без ушей оставил. А он мне отвечает, да, говно, это типа, а не человек. А я ему говорю, что, мол, уши-то зачем выкидывать было? Могли бы отрезать и в карман ему сунуть, а потом отвезти в больницу и ему бы пришили. Хватило бы ему, что отрезали. А теперь ему всю жизнь без ушей ходить. А Жмых мне отвечает, что, мол, где эти уши искать-то теперь? Одно, типа, выкинули возле дачного поселка, а другое у аэропорта. Я говорю, так что вы его из одного конца города в другой возили и уши ему резали? А он ржет и говорит, мол, нож был тупой, пришлось в несколько заходов отрезать.

— Это беспредел уже, — покачал головой Мерзавец, — такого даже я бы, наверное, не стал делать. Ну, Жмых, в натуре, зверь.

— А потом он задумался так, — продолжил Мамон, — типа, его проняло и спрашивает, мол, Мамон, а нет ли у тебя знакомого ветеринара? Я не въехал и говорю, мол, а зачем тебе ветеринар? А он отвечает, там, мол, у ветеринара много отрезают ушей у собак. Надо, говорит, взять и Соболю пришить. Прикинь, этот придурок Жмых Соболю предлагал присобачить уши от спаниеля!

Мерзавец не смог сдержать улыбки, хотя рассказ, конечно, кончался скорее трагически, чем комично:

— Да, узнаю Жмыха! Каким он был жлобом, таким и остался.

— Козлиная рожа он, — хмуро произнес Мамон, — потом на меня наехал, что это, типа, я вписываюсь за фраера? Стал мне угрожать, я на него наехал, хорошо, что там еще Бесстыдник был, он за меня вписался, так разъехались мирно, а то бы я его придушил, гада.

— А чем Бесстыдник дышит? – спросил Мерзавец. – В одной упряжке со Жмыхом?

— Нет, они тоже не то чтобы на контрах, но и дружбы особой нет, — ответил Мамон, — так, пересекаются иногда по делу. Но Жмых, гнида, относится к нам, типа, как к фраерам. У него «Крайслер», он крутой, а мы говно.

— Ладно, доберемся и до его крутости, — ответил Мерзавец и взглянул на часы, — ну, что пора нам ехать. Помнишь, что делать, или повторить?

— В натуре, нет надобности, — ответил Мамон, — до арки возле вокзала тебя довожу и через полчаса забираю, а сам все это время по городу езжу.

— Молодец, — кивнул Мерзавец.

Они вышли из кафе, сели в машину и через некоторое время мамон высадил Мерзавца в нужном месте, а сам отъехал. Мерзавец огляделся и нырнул в дырку в стене дома, которая вела в подвал, прошел по нему, наступая на мусор, натыкаясь на палки и ржавый металлолом. Потом вышел из подвала пересек небольшой пустырь, перешел железнодорожные пути и отправился вдоль больших труб отопления в сторону дымящей ТЭС.

Неожиданно, как тень, вырос перед ним среднего роста парень, серый, словно полевая мышь с таким же длинным, как у мыши носом. Мерзавец от неожиданности вздрогнул и его рука автоматически рванулась к карману за пистолетом.

— Спокойно, это я, — сказал парень глухим голосом.

— Ну, Костян, ты как обычно, — с облегчением произнес Мерзавец.

— Привычка, — ответил Костян.

— Че глухо тут? – спросил Мерзавец, оглядываясь.

— Как на погосте, — ответил Костян.

— Тогда давай, расскажи вкратце, что удалось сделать по нашему вопросу? – спросил Мерзавец.

— Все будет сделано, но в какие сроки пока точно сказать не могу, — ответил Костян, — передвижения объекта лишены закономерности, но есть одна зацепка, ее я сейчас и работаю.

Его глаза постоянно бегали по сторонам, наблюдали, что выдавало в нем человека, который либо воевал, либо долго скрывался. Скорее всего, в нем сочеталось и то, и другое.

— Надо бы побыстрее, Костян, — сказал Мерзавец, — уберем туза, остальных козырей быстро зашестерим.

— В эту субботу в театре, где я работаю сейчас бутафором, премьера будет, — ответил Костян, — «Тиль Уленшпигель». На всякий случай на время премьеры обеспечь себе алиби, не исключено, что дело выгорит. Тогда, чтобы на тебя не подумали.

— Постарайся, Костян, в субботу его уделать, — попросил Мерзавец, — за мной не заржавеет, подкину тебе «бабла».

— Я и так тебе жизнью обязан, — ответил Костян, — тогда на тюрьме, если бы не ты, то мне, бывшему менту жить бы под нарами с «петухами». Ты меня «подогрел» теперь мой черед тебе помочь.

— Ну, ты ж не простой мент был, ты в Чечне воевал, — сказал Мерзавец, — тот же солдат. А был бы ты мент, который алкашей обирает, я бы тебя первый опустил. Вот так-то, Костян.

Костян ничего не ответил. А Мерзавец лукавил. Он, еще тогда узнав, что по этапу идет бывший сержант спецназа МВД, осужденный за то, что избил своего начальника, призадумался, что такой человек ему будет на воле полезен и не ошибся. Обычно бывших ментов в свои зоны сажают, но Костян сильно насолил «высоким» чинам в лице начальника и отправили его к уголовникам намеренно, чтобы его опустили или убили. Мерзавец уговорил тогда смотрящего за зоной вора в законе Костяного отставного ментовского сержанта не «опускать», чтобы тот жил «мужиком», Костяной согласился, а когда на Костяна наехали приблатнённые озабоченные урки, Мерзавец впрягся и выгородил Костяна.

А «дятлы» уже к тому времени штаны с сержанта спустили. Еще бы немного и стал бы Костян «гребнем». Вовремя Мерзавец подоспел. А-то может быть, это был и спектакль, который он сам же и режиссировал. Костян освободился на полгода раньше, чем Мерзавец и по его указанию поселился в городе, где Мерзавцу предстояло появиться вскоре с теми делами, которые они обсуждали в зоне с Костяным.

— Ну, ладно, давай прощаться, — сказал Мерзавец, — денег я тебе подкинул, еще надо?

— Нет, пока обойдусь, — ответил Костян, — у меня же еще зарплата есть, которую я в театре получаю.

Мерзавец усмехнулся, а Костян спросил:

— Ты мне ксиву новую обещал, чтобы я мог сразу после операции слинять из города. Ведь я же в театре под своей настоящей фамилией работаю.

— Ксива будет готова в воскресение, — пообещал Мерзавец, — в ночь с воскресения на понедельник в полночь встретимся на старом кладбище возле часовни, я тебе новый паспорт отдам и сорок тысяч долларов. Можешь уезжать и начинать новую жизнь. Еще есть какие-то вопросы?

— Нет, больше вопросов нет, — четко по-военному ответил Костян.

— Тогда давай разбегаться, — сказал Мерзавец и Костян исчез незаметно так же, как появился.

Мерзавец повторил свой путь в обратную сторону, но другой дорогой, увидел под аркой свою машину. Окно водителя, как они и договорились по дороге, было открыто и огромная голова Мамона торчала оттуда. Это был знак, что все нормально. Мерзавец и подсел в машину и они отъехали в сторону центра города. «Молотилка» зашкрябала.

8 Пи-пи-пи-пи!

Директор областного драматического с неприличной фамилией Петухов весь субботний день с самого раннего утра провел в нервной обстановке. Еще бы, сегодня в его театре должна была состояться премьера драмы «Тиль Уленшпигель», на которую должны были торжественно прибыть мэр города Каретин Иван Исаакович супругой и его зять Махмад с женой Еленой.

Кто такой был этот Махмад, Петухов узнал после того рокового случая, когда из-за грамматической ошибки пьяницы бутафора пострадали честь и достоинство уважаемого мэра И. И. Каретина, выведенного на плакате как «Кретин». Попало в тот день не только бутафору, которого сильно и долго били, и вследствие еще и надругались над ним, а и самому работнику изящных искусств Петухову. Директора тоже били, правда, не столь сильно, как бутафора, зато заставили его наблюдать издевательство над бутафором, что доставило неизгладимые моральные страдания директору театра.

— Еще один прокол и то же самое будет с тобой, — сказал в тот день Петухову Махмад, когда из бутафора сделали пассивного гомосексуалиста прямо на сцене театра принародно, чем поверг директора театра в глубокое уныние и непрекращающееся желание покончить с собой.

Только врожденная трусость не позволила Петухову совершить суицид. Бутафор уволился и уехал из города. И после этого случая должность бутафора в театре благодаря слухам долго продолжала оставаться вакантной, пока не нашелся тихий, покладистый и к тому же непьющий паренек. Директор не мог на него нарадоваться. Даром, что Костик отсидел в тюрьме, а работник он был лучший в театре. Брался за все, чтобы не попросили, руки золотые, голова ста компьютеров стоит. Директор мечтал, чтобы весь штат в его коллективе был заполнен одними Костиками. Но такой возможности не было.

До премьеры оставалось всего минут сорок, когда у Петухова от волнения случился истерический припадок и он накричал монтировщика сцены Кулакова, обнаружив его спящим на складе декораций. Кулаков был сильно пьян, долго не мог понять чего от него хотят, а потом послал директора подальше и полез наверх под колосники, где находился пульт управления мягкими декорациями. По сцене прошел бутафор Костик и Петухов с волнением спросил у него:

— Костик, а ты успеешь переодеться? Ты же ведь участвуешь в массовке!

— Не волнуйтесь, товарищ директор, успею, — спокойно ответил Костик, — костюм и арбалет у меня в каморке.

— Хорошо, Костик, хорошо, — кивнул директор театра, — сегодня у нас будут очень важные зрители. Очень важно, чтобы премьера прошла без накладок.

— А кто будет, если это не секрет? – спросил Костик.

— Мэр нашего города и его зять с женами, — ответил Петухов.

— Как всегда в царской ложе? – без интереса спросил Костик.

— Да-да, да-да, — кивнул Петухов и побежал к гардеробу, по пути думая, что Костик наверно единственный из мужского состава театра, исключая, конечно, самого Петухова, кто сегодня не пьян.

Народ понемногу подтягивался в театр, Петухов суетился возле входа, раскланивался с теми, кто имел вес и игнорировал всю остальную публику, которая в свою очередь смотрела на директора театра, как на жреца Мельпомены.

Наконец, появились в сопровождении охраны мэр города с женой. Петухов подпрыгнул на месте, как молодой жеребчик, гарцуя, подскакал к Ивану Исааковичу и стал расшаркиваться. Иван Исаакович был человеком проницательным, любил играть в демократию, при встрече подавал руку даже дворнику и слесарю-осенизатору. «Джигитовку» Петухова он встретил надменно скромничая, если так вообще возможно.

Когда директор театра предложил до начала премьеры пройти к нему в кабинет, где уже «все готово», мэр деланно смутился и стоически произнес:

— Ну, право же не стоит беспокоиться, я тут подожду в фойе с народом.

— Всенепременнейше попрошу вас с супругой ко мне, — продолжал настаивать Петухов, — для меня это очень большая честь. Все-таки не каждый день у нас в театре появляются люди такого ранга.

Польщенный лестью мэр города поддался таки настойчивым уговорам и с супругой проследовал в кабинет Петухова, где тот со своей скромной зарплаты накрыл импровизированный столик для фуршета.

— Чем богаты, тем и рады, — дрожа от желания угодить, суетился Петухов, — угощайтесь, я сейчас открою шампанского. Или подождем Махмада Шамильевича?

— Да, подождем зятя с дочкой, — кивнул Каретин, — а-то как-то нехорошо без них начинать.

— Хорошо, хорошо, — закивал Петухов, — я сказал там своему заместителю, чтобы его пригласили сюда. Или лучше я сам побегу?

— Лучше сам побеги, — согласился мэр, устав от трескотни Петухова.

— Хорошо, я мигом, я только их встречу и приду.

Петухов выскочил из кабинета и опрометью бросился встречать дорогих гостей. Но опоздал. Махмад с Еленой – дочкой Каретина уже поднимались по лестнице, ведущей к его кабинету. Махмад был невысокий, худощавый чеченец с острыми проницательными глазами и очень самоуверенной походкой. Его жена Лена была на голову выше своего мужа, этакая дылда с длинным носом, но все ее недостатки затмевали густо навешанные на все части тела драгоценности и блестящие украшения.

Махмада сопровождали два крепко сбитых молодых светловолосых парня, сзади понуро плелся заместитель директора театра. Он был под шафе и поэтому слегка покачивался.

— А я за вами, — приветливо воскликнул Петухов, — милости прошу к нашему столу.

— Здравствуй, Петухов, — Махмад остановился, — как поживаешь?

— Я хорошо поживаю, Махмад Шамильевич, — дрожа от страха, проблеял Петухов, — я вам там угощение накрыл. В кабинете, милости просим.

А сам подумал: «Господи, скорее бы вы все ушли!».

— А в ложе поставил для меня столик? – спросил Махмад, продолжив путь.

— Как обычно, — ответил Петухов, — столик, вино, закуска, фрукты. Мы пол приподняли, теперь сцена, как на ладони.

— Молодец, Петухов, — сказал Махмад, — старайся и я забуду твою оплошность.

Петухов радостно захихикал, но его хохот больше напоминал кваканье жабы. Надо отдать Махмаду должное – премьер в театре он не пропускал никогда. Он был заядлым театралом, правда, спектакли смотрел невнимательно, потому что часто разговаривал по телефону или со своими соседями по ложе.

— А чтобы тебе, Петухов, не поставить спектакль про то, как свободолюбивый чеченский народ борется с имперской царской Россией? – спросил Махмад. – Что ты тут ставишь про Уленшпигеля? Кто такой этот Уленшпигель?

— Тиль тоже боролся за освобождение родной земли… — начал было объяснять Петухов, но Махмад прервал его:

— Не учи меня, я знаю кто такой Уленшпигель.

Петухов на мгновение заткнулся, а потом вдруг выпалил:

— Мы обязательно поставим пьесу про борьбу чеченского народа против имперских амбиций России.

— Смотри, я за язык тебя не тянул, — покачал головой Махмад, когда они уже подошли к двери в кабинет, — обещал, так делай. Не сделаешь, накажу.

Махмад с женой проследовали внутрь, охрана осталась у двери и не пустила директора в кабинет.

Но Махмад обернулся и сказал:

— Пусть зайдет, а то некому нам будет налить шампанского.

Объявленное начало премьеры задерживалось, хотя партер и балкон были уже полны, оставалась пустой только «царская» ложа. Народ не роптал, зная, какие важные персоны должны вскоре появиться в зрительном зале, дамы обмахивались программками, мужчины зевали или поглядывали на барышень. Наконец, через пятнадцать минут ожидания мэр и Махмад с женами появились в ложе. Они не торопясь уселись на свои места и премьерный спектакль начался.

Режиссер решил поразить воображение провинциального города массовыми сценами, но поскольку денег как всегда не хватило, то «исторические» костюмы для спектакля перекраивались из чего придется и на свету софитов и рампы эта халтура была сильно заметна, то режиссер придумал гениальный ход.

Когда плохо одетая и вооруженная скверно сделанными арбалетами массовка выходила на сцену, то включался контровой свет сзади, а верхний с софитов до минимума приглушался. То есть, было видно, что на сцене копошиться народ, но разглядеть кого-либо было невозможно – одни силуэты.

В приятном полумраке, который воцарялся на сцене практически каждую минуту, народ дремал, на сцене массовка запиналась о декорации и реквизит. Исполнитель роли Тиля Уленшпигеля старался изо всех сил, громко выкрикивая свой текст.

Альберт, который все же пошел в массовку изображать солдата с пенопластовым арбалетом потел и очень хотел почесаться, но должен был стоять не шелохнувшись. То ли его костюм был сделан из какой-то подозрительной технической ткани, то ли в ней присутствовали насекомые, но вскоре зуд стал невыносим и Альберт быстро, чтобы не испортить мизансцену почесал плечо кончиком лука арбалета. Облегчение пришло ненадолго, потому что сразу же стало чесаться в другом месте и в три раза сильней.

То место где зачесалось было пикантным, находилось на противоположной от зрительного зала стороне, и достать его кончиком лука арбалета не представлялось возможным. Альберт терпел прямо таки невыносимые муки. Его заинтересовало почему же его сосед, тоже солдат-арбалетчик стоит не шелохнувшись?

Он осторожно посмотрел в его сторону. Сосед смотрел прямо в зрительный зал, его лицо выражало решимость и волю. Видимо он прекрасно вошел в образ, чего Альберту никак не удавалось. Это и понятно, была всего одна репетиция, а в целом Альберт в первый раз в своей жизни находился на сцене драматического театра в качестве актера. Хоть и массовки.

Альберт решил последовать примеру соседа, тоже придал своему лицу выражение решимости и воли, и стал вглядываться в зал. Благодаря тому, что и на сцене и в зале было приблизительно равное освещение, он отчетливо, благодаря своим контактным линзам, увидал сидящих в царской ложе мэра города и с ним еще какого-то мужчину и двух женщин.

Мужчина нагло разговаривал по мобильному телефону и потягивал какой-то темный напиток из пузатого бокала. Еще Альберт увидел, что вдруг красный огонек игрушки-лазера скользнул по партеру и остановился на груди мужчины, сидящего рядом с мэром, и затем поднялся чуть выше на горло. Мужчина, увидев на себе точку лазера, вздрогнул и попытался вскочить с места, но не успел.

У соседа Альберта вдруг резким щелчком звякнула тетива арбалета, мужчина в царской ложе подскочил, выгнулся и схватился за то место, где только что была видна маленькая красная точка лазера. Раздался пронзительный женский визг, весь партер оглянулся назад и в это время сосед Альберта бросил на сцену свой арбалет и быстрым шагом пошел в кулисы. Он подошел к пульту управления сценой, где находился полупьяный монтировщик, ударил его головой в нос, монтировщик упал, а он дернул за рубильник, в результате чего весь театр погрузился в полный мрак.

Началась паника и крики, Альберта кто-то сильно толкнул и он растянулся на сцене во весь рост, кто-то наступил на него, запнулся и сам упал. Вся эта сутолока продолжалась около пяти минут, но Альберту показалась вечностью.

Когда зажегся свет, все артисты бросились кто куда падая и голося. Альберт прижался к декорации спиной. Глаза из-за пыли кулис и из-за дешевых линз начали слезиться, Альберт смахнул рукой слезы и уронил свой арбалет. Будучи предупрежденным перед премьерой, что за порчу костюма и реквизита денег ему могут не дать, Альберт опустился на колени и стал вслепую, сквозь пелену нахлынувших слез шарить рукой по полу.

Наконец, он нащупал арбалет, поднял его и прижал к груди. Ему показалось, что это не его оружие, потому что этот арбалет был намного тяжелее того, который он только что держал в руках. Альберт попытался смахнуть слезы, чтобы лучше видеть и в это время услышал резкий голос с южным акцентом:

— Вот он сука, плачет еще! Убил Махмада и плачет!

После этого последовал удар в голову, Альберт рухнул на пол сцены и потерял сознание.

В то время, когда Альберт получил удар в голову, Костик, застреливший Махмада уже преспокойненько ехал на такси в сторону городского теплоцентра. Он решил пока переждать под большой горячей трубой отопления план перехвата убийцы, который, конечно же, сегодня затеет милиция. Как опытный волк он уже трижды менял такси. Сначала он доехал до вокзала, затем до центра и вот теперь мчал к месту назначения. Путал следы.

Дело было так. После выстрела Костик вырубил свет во всем театре. По пожарной инструкции театра при внезапном отключении света во время спектакля должно было бы включиться дежурное освещение аккумуляторной, но не включилось, потому что сразу после разговора с директором на сцене Костик вывел оборудование из строя.

В полной темноте, вооруженный маленьким фонариком он по заранее продуманному маршруту покинул помещение театра через карман сцены. Все двери были заранее подготовлены им к беспрепятственному прохождению на улицу. Под кирасой солдата-арбалетчика у Костяна был одет гражданский костюм, соответствующий эпохе и поэтому еще до того как в царской ложе осознали что же произошло, киллер уже был в двух кварталах от места убийства.

Как же все, что произошло, прочувствовали те, кто был объектом посягательств киллера? Следующие несколько абзацев мы посвятим ответу на этот вопрос. С самого начала спектакля Махмаду не понравилось действо на сцене, было не актуально, скучно, затянуто, да еще и темно. Он зевал, ждал антракта, попутно разговаривая по мобиле, и потягивая принесенный Петуховым настоящий армянский коньяк. Когда на его грудь скользнула точка лазера, он вздрогнул, но сделать ничего не успел. Короткая стрела с хрустом вонзилась ему в глотку и пригвоздила к спинке высокого «царского» кресла.

Его жена Елена тосковала на своем месте рядом с мужем, но все же пыталась вникать в монологи и диалоги, когда вдруг негромкое бурчание мужа в мобильный телефон прервал резкий свист, хруст, а потом сильный сип, похожий на выброс пара паровозом. Елена вздрогнула и повернула голову в сторону Махмада. То, что она увидела заставило ее издать тот пронзительный женский визг, о котором мы уже писали выше. Надо быть честным, увиденное ею зрелище было слишком жестким для слабых нервов избалованной дочки бывшего партработника.

Пронзенный стрелой Махмад выронил бокал с коньяком, бокал хлопнулся на пол и со звоном разбился на мелкие кусочки. Мертвеющая рука судорожно сжимала мобилу из которой доносилось:

— Махмад Шамильевич, что случилось? Алло, Махмад Шамильевич? Что такое? Кто кричал?

Но Махмаду никак было не ответить на вопрос собеседника. Из его кадыка торчала стрела по которой хлестала подобно Тереку темная кровь, заливая белоснежную рубашку, галстук и костюм за девятьсот баксов. Махмад конвульсивно дергался на кресле, подобно таракану, которого малолетний испытатель, поймав, прикалывает булавкой к линолеуму, чтобы посмотреть как же тот выкрутится из создавшегося положения. Губы Махмада беззвучно шевелились, а произносимые им слова до глотки не доходили, а вылетали через дырку в горле, булькая и плюясь кровью.

Эту картину успела увидеть Елена до того, как свет во всем театре погас. А когда его, наконец, включили, дух Махмада уже покинул его бренное тело. Пустые глаза невидящим взглядом смотрели на сцену, где суетилась массовка, Махмад умер и только его мобильный телефон живо пищал громкими гудками: «Пи-пи-пи-пи!».

9 «Тиль Уленшпигель»

Альберта затолкнули в камеру, где резко пахло несвежим бельем и отхожим место. Над грязно-черным потолком тускло горела засиженная мухами лампочка. Заключенные следственного изолятора дружно повернули головы и посмотрели на новичка.

А вот сам Альберт населения камеры не увидел по причине того временного отсутствия зрения. А случилась эта беда потому, что когда в театре ему ударили по левому глазу, из правого выскочила и навсегда потерялась контактная линза, а левый глаз тут же заплыл. Альберт, оказавшись на пороге камеры, попытался осмотреться здоровым, не заплывшим правым глазом, лишенным, правда, линзы.

Но при зрении минус семь ему было нелегко это сделать. Он видел предметы размытыми, а лица подследственных ему чудились в виде больших розовых шаров. Попытка приоткрыть правый глаз не увенчалась успехом и ему ничего не оставалось делать, как только недвижимо стоять на пороге. Сюда в камеру его приволочил волоком по коридору милицейский сержант и ему не надо было смотреть, куда он идет, его вели туда, куда надо. Но что делать теперь Альберт не знал. Плюс стресс от внезапного избиения и последовавшего за ним ареста, допроса и заключения в камеру. Его можно было понять.

— Что встал там, обсос? – раздался откуда-то сбоку хриплый голос. – Проходи на нары!

— Извините, но я ничего не вижу, — ответил Альберт, — не поможете мне пройти?

Ответом ему был дружный хохот.

— Ты че слепой что ли, в натуре? – спросил тот же голос.

— Понимаете, когда меня ударили, то я потерял линзу, — начал объяснять Альберт, — а второй глаз болит и ничего не видно.

— За что тебя к нам кинули, додик? – спросил другой голос, шепелявый и молодой. – Че тебе шьют?

— Меня ложно обвинили в убийстве, — ответил Альберт, — стрелял в него не я, но я видел, кто стрелял. Мой сосед по сцене, арбалетчик. Он выстрелил и убежал.

— Ты чего нам втуляешь тут, «ботаник»? – спросил первый голос. – Какой арбалетчик, какая сцена?

— Он под дурака косит, Батон, — усмехнулся шепелявый, — в несознанку идет. Или над нами издевается. Издеваешься, плесень?

— Нет, что вы, — попытался оправдаться Альберт, впервые попавший в камеру и не знающий как себя вести, — я пошел в театр играть в массовке в спектакле «Тиль Уленшпигель». Зарплата маленькая, решил подработать. Стоял с арбалетом, а рядом со мной еще один с арбалетом. Он выстрелил в кого-то в царской ложе. И убил его насмерть. Мне это уже потом сообщили, когда меня допрашивали. Но это не я стрелял. Я случайно взял в руки его арбалет.

— Ты, обсос, не лепи порожняк, арбалет какой-то, кого замочили лучше ляпни? – прервал его Батон.

— Какого-то Махмада, — ответил Альберт и пожал плечами.

Имя, произнесенное Альбертом, вызвало в камере дружный возглас удивления.

— Ты че гонишь-то, додик? – возопил шепелявый. – Ты, в натуре, за базар отвечаешь? Ты знаешь кто такой Махмад?

— Нет, — простодушно признался Альберт.

— Похоже, обсос не в курсах, — резюмировал Батон, — ты точно слышал, что замочили Махмада наглухо?

— Его убили, — кивнул Альберт, — меня несколько раз уже допрашивали и я точно знаю, что его убили.

— Ни хрена себе додик весточку притаранил… — протянул шепелявый.

— Ладно, обсос, проходи, займешь нары возле параши, — сказал Батон, — Козырек, помоги новоселу занять его место.

Альберт не знал, что такое параша, как-то никогда не интересовался блатным жаргоном. Поэтому место возле параши его не покоробило. В душе его крутило и сдавливало, желудок бурчал и тошнило. Ощущение было такое, что его окатили дерьмом из чана. Соседство с уголовниками не доставляло ему радости, кто-то подтолкнул его под локоть и Альберт сделал шаг к вожделенным нарам, на которые можно было присесть.

— Ступай смелее, — толкнул его в спину Козырек.

Альберту не хотелось казаться смешным в глазах «братвы», он смело шагнул и тут же звонко стукнулся лбом о нары, чем вызвал дружный смех у населения камеры.

— В натуре додик ни хрена ни зырит!!! – громко заржал шепелявый.

— Как же он будет парашу чистить? – поддержал его Козырек.

— Языком! – подсказал шепелявый, чем еще больше рассмешил мужиков.

Альберт остановился и попытался руками нащупать нары, но кто-то сунул ему под ладонь зажженную сигарету и Альберт обжегся. Он отдернул руку и подул на нее.

— О, как губки вытянул, — гаркнул ему на ухо Козырек, — ты случаем не вафлер? А, я тебя спрашиваю? Возьмешь на клык?

Альберт выпрямился и сказал:

— Это очень смело толпой издеваться над человеком, который ничего не видит!

В данной ситуации это прозвучало скорее жалобно, чем угрожающе и поэтому шепелявый ответил ему:

— Ты не человек, ты говно!

— Прекратите, пожалуйста, — попросил Альберт, — мне, итак, не по себе, а вы еще издеваетесь!

— Ой, ой, какая цаца, — издевался шепелявый, — не по себе ему. Кто это к нам прибыл? Принцесса Диана или пися ароматная?

— Хочешь, чтобы прекратили? – куражась, спросил Козырек.

— Да, пожалуйста, — устало попросил Альберт, держась за нары здоровой рукой.

— Прекратим, если ответишь на вопрос, — сказал Козырек, — ты же, наверное, ученый, с высшим образованием? Говори, с высшим образованием?

— Да, с высшим, — подтвердил Альберт.

— Ну, тогда скажи, — продолжил Козырек, — вот ты зашел в камеру и видишь две табуретки. На одной пики точены, а на другой х… дрочены. На какую сядешь?

— Не знаю, — пожал плечами Альберт, — ни на какую ни сяду.

— Неправильный ответ, — радостно воскликнул Козырек, — ты должен был сказать так. Возьму пики точены и срублю х… дрочены! За это тебе леща!

И он дал звонкую затрещину Альберту, чем вызвал веселый смех в камере. Альберт размахнулся и ударил обидчика в ответ, но, естественно, промазал. Он и в очках-то бы не попал, а сослепу тем более.

— Ну, ты, профура, я тебе сейчас полипы выдеру! – завопил Козырек.

— Смотри-ка ты, а петушок-то пытается клеваться, — раздался хриплый голос Батона, — все, братва, завязывай его прессовать, он пока еще не опущенный, чтобы так глумиться.

— Ничего, это быстро сделать, — сказал шепелявый, — я могу хоть счас.

— Не тебе шпане дешевой решать, кого опускать, а кого миловать, — сурово остановил его Батон, который, по-видимому, держал «шишку в хате», — шлифуй на нары и умри там. Оставь обсоса в покое. Здесь не отморозки собрались, а реальные люди. И без моего слова если кто его тронет, уморщу. Надо маляву подождать с воли, узнать, что там на самом деле накосорезилось в этом гребаном театре. Если Махмада глуханули, братва, то в городе передел начнется. Значиться тебе, ботаник, шьют, что он самого Махмада завалил. Я думал ты всмятку, а ты, оказывается, крутой. Садись на нары, обсос, не бойся, мы тебя больше не тронем.

Альберт нащупал поверхность нар и присел на них. Тяжеловато ему придется выживать здесь. Пусть только глаз откроется, он себя в обиду не даст!

В это время лязгнул засов «кормушки» и в нее крикнули:

— Альберт Кофточкин с вещами на выход!

Обитатели тюремной камеры, услышав в довершение всего еще и потешную фамилию «обсоса» и вовсе развеселились.

— Жаль, что недолго ты у нас прокантовался, додик, — сказал из глубины камеры шепелявый, — а-то мы бы тебе устроили тут коматозное состояние на всю оставшуюся жизнь, запомнил бы нас.

Альберт поднялся. Слепым глазом он видел очертания двери и неуверенно направился к ней. Его вывели из камеры и повели по длинному коридору.

— Куда меня? – спросил Альберт.

— Заткнись, — коротко приказал милиционер.

Альберт внял совету и его привели опять в тот же кабинет, откуда только что водворили в камеру. Усатый следователь со смешной фамилией Готовченко и с суровыми глазами, которых Альберт не видел, жестом пригласил охраннику проводить Альберта до стула и посадить, а потом приказал выйти.

— Ну, что Кофточкин? – спросил следователь. – Признаешься в совершении преднамеренного убийства гражданина Аюбова Махмада Шамильевича или тебя обратно в камеру к приблатненным посадить?

— Я не убивал, — совсем раздавлено повторил в сотый раз Альберт, — я видел убийцу, который стрелял, я же вам уже говорил.

— Арбалет, из которого стреляли по Аюбову, сделан, между прочим, очень профессионально, в отличие от всех остальных семи бутафорских, — продолжил следователь, — и оказался он у тебя, Кофточкин, в руках.

— Я же объяснял вам, что упал… — начал рассказывать Альберт.

— Знаю, очнулся, гипс, — перебил его следователь, — не гони волну.

Альберт обречено вздохнул. Вот тебе и сыграл в массовке. Доигрался.

— Ладно, гражданин Кофточкин, — уже более мягко продолжил разговор следователь, — благодари Бога, что не один ты видел, кто именно стрелял со сцены в Аюбова, а половина зала еще видела, которая не спала. А так бы сидеть тебе лет десять, как минимум. Но поскольку убийца нами установлен и сейчас усиленно ведутся его поиски, то тебя мы отпускаем под подписку о невыезде. Если ты, конечно, не был соучастником убийства. Одна женщина видела, что ты подавал киллеру стрелу, которой был убит Аюбов.

— Я не подавал стрелу, — ответил Альберт, — я в первый раз видел этого человека. И никогда не был с ним знаком.

— Ладно, шучу я, — сказал следователь, — подпишись вот здесь о невыезде из города до окончания следствия и иди домой. Кстати, мы твою жену вызвали, чтобы она тебя довела до дому. И очки принесла.

Альберт не мог поверить своим ушам.

— Так вы что меня отпускаете отсюда? – осторожно спросил он.

— А что, тебе не хочется к жене? – зевая, спросил следователь. – Тебе с Батоном понравилось? Так могу и обратно запихнуть.

— Нет, нет, — замотал головой Альберт, — я не хочу в камеру. Там несколько не моего уровня общество. Боюсь, что мне с ними будет трудновато общаться. Где, вы говорите, подписать?

— Вот тут, — тыкнул следователь волосатым пальцем, — и вот тут.

Альберт быстро подписал на ощупь бумаги, что ему подсунул следователь.

— Доверчивый ты, Кофточкин, — сказал следователь, — прочитать сам не можешь и подписываешь, не зная что. А вдруг я твою явку с повинной в убийстве тебе дал подписать?

Альберт растерялся.

— Не может быть… — пробормотал он. – Вы же работник органов, вы порядочный человек. Неужели вы можете прибегнуть к такому способу? Это же нечестно…

— Ладно, Кофточкин, пошутил я, — ответил следователь, — иди домой. Тебя проводят до дверей.

Когда Альберт вышел из милиции в сопровождении сержанта, Вероника подбежала, всплеснула руками и воскликнула:

— Господи, Альберт, что с тобой произошло?

— Все нормально, только я ничего не вижу, — ответила Альберт, — я потерял одну линзу, а вторая в глазу, но его не открыть, потому что он заплыл. Ты принесла мне очки?

— Принесла, — ответила Вероника, — вот они в сумочке. У тебя хоть нет сотрясения?

— Даже не знаю, но похоже, что нет, — ответил Альберт, — как я пойду на работу с таким синяком под глазом?

— Да, черт с ней с этой работой, возьмешь больничный, — сказала Вероника, — пойдем поймаем такси и поедем домой. Виола осталась одна дома, она очень волнуется, что с тобой случилось. Нам же ничего толком не рассказали!

Альберт одел на нос очки и попытался улыбнуться. Челюсть тоже болела.

— Как хорошо снова стать зрячим, — деланно бодро произнес он, — я могу видеть какая ты красивая.

— Пошли, пошли, — взяла его под руку Вероника, — подальше от этого здания. Когда мне позвонили из милиции и сказали, что ты арестован по подозрению в убийстве, у меня сердце оборвалось. Я летела сюда, ног не чувствуя. Пообещай мне, что больше никогда не пойдешь в театр играть в массовке!

— Обещаю, — понуро ответил Альберт.

— Ведь говорила я тебе и ты все равно пошел, — сказала в сторону Вероника.

Альберт ничего не ответил, бок болел, он прихрамывал и держался за больное место, Вероника помогала ему идти. Они дошли до улицы Ленина, где поймали такси и поехали до дому. Такой вот спектакль получился. «Тиль Уленшпигель».

10 Когда в товарищах согласье есть…

Большой полутемный ангар на окраине города был пустым и мрачным. Из-под самого потолка тянулся длинный-длинный шнур на котором низко висела яркая лампочка под зеленым абажуром. Она медленно покачивалась, освещая прямоугольный стол, стоящий на деревянном помосте в окружении четырех одинаковых полукресел.

Тишина давила на уши, хотя в ангаре не было пусто. У каждой из четырех стен стояло по одному автомобилю, в которых сидели люди. И это были не обывательские машины, а, как принято теперь выражаться, «навороченные» иномарки с тонированными стеклами. Немецкая, японская, американская и снова немецкая модель. Из машин смотрели на качающийся абажур сквозь полуопущенные стекла окон какие-то люди, которые неторопливо курили и выпускали дым под потолок ангара.

Наконец, одна из дверей щелкнула, открылась и из автомобиля появился чеченец Аслан. И сразу же, как по команде из трех оставшихся автомобилей выползли в порядке очередности – из японской «Тойоты» цыганский барон Нарик, заправляющий наркоторговлей в городе и области, из американского «Крайслера» главарь отморозков Жмых и из «Мерседеса» грузно вывалился толстый азербайджанец Омар, контролирующий львиную часть рынка продуктов в регионе.

Аслан обвел взглядом своих коллег, стоя еще некоторое время возле своего «BMW» и затем решительно направился к столу под зеленым абажуром. Его примеру последовали и остальные. Они подошли и практически одновременно уселись за стол. Выражение лица каждого из них несло на себе оттенок безразличия и превосходства.

На некоторое время повисла пауза, и вот первым встал Аслан и сказал:

— Предлагаю почтить вставанием память убитого Махмада!

С этим все были согласны и поэтому они встали и помолчали немного. Затем снова медленно сели.

— Ну, что, Жмых, у тебя есть какие-то подвижки по делу? – деловито по хозяйски спросил Аслан, самостоятельно взяв на себя бразды правления, что явно вызвало тихое недовольство у остальных присутствующих.

— Моя «пехота» прочесала все притоны, все вокзалы, — ответил Жмых, принципиально глядя не на Аслана, а на Нарика и отвечая как бы ему, — нигде пока не нашли мы этого Костика. У моих у всех есть фоторобот его, если что, его пошинкуют, как капусту.

— Зачем пошинкуют? – покачал головой Аслан. – Убийца нам нужен живым, чтобы выйти на заказчика!

— Хочу добавить, что вряд ли мы теперь этого киллера найдем, — усмехнулся Жмых, — его, стопудово в городе уже нет. Надо было сразу в театре его накрывать, а не гасить доходяг из массовки.

Это была явная подколка в сторону Аслана, который отвечал за безопасность Махмада и так прокололся. Аслан задергал желваками и метнул молнии глаз в сторону Жмыха.

— А что наша милиция говорит? – спросил толстый Омар, чтобы переменить тему и не допустить ненужной ссоры. – За что мы этим поганым собакам деньги платим? Почему они не нашли этого киллера?

— У ментов ни людей, ни техники нормальной нет, — ответил Аслан, — а те за деньги, что мы им платим, ментовское начальство строит себе дачи и не мешает нам работать. Это главное. Нет, на ментов надежды никакой нет, самим надо искать этого Костика.

— Я не пойму как получилось, что он успел убежать из театра? – поинтересовался Нарик. – Столько твоих людей дежурило, Аслан, как можно было упустить этого бутафора?

Аслан опять занервничал, снова заходили его желваки.

— Киллер этот профессионал был, — ответил Аслан, — он все продумал. И как уйти тоже продумал. Дверь этого, как его, кармана сцены, была открыта специально. Я там даже человека не поставил, откуда я знал? Мы всех проверяли на оружие, кто приходил в театр. Кто мог думать, что будет стрелять из арбалета? Я смотрел потом этот арбалет, он сделан профессионально, на станке прямо в театре этом. На приклад приделан лазер из брелка детского. Пристрелян он был точно по расстоянию от сцены до царской ложи. Менты проверяли кресло, в котором был убит Махмад, мир праху его, там было еще три дырки. Киллер пристреливал арбалет, а никто в этом долбанном театре этого не заметил.

Нарик выругался по-цыгански, Жмых по-русски, Омар покачал головой.

— Надо искать не киллера, а того, кому нужно было убить Махмада, — сказал Аслан, — киллера, может быть, уже нет в живых, а тот, кто заказал Махмада наверняка жив. Это может быть любой из вас.

— Что? – возмутился Жмых. – Ты за базаром следи, чувак. Прежде, чем западло на людей навешивать, надо разобраться! Может быть, это ты сам Махмада убрал? Захотел на его место поварешкой щи хлебать?

— Махмад был мой брат, — злобно нахмурился Аслан, — мой старший брат. Он скажет мне умереть и я умру. Не говори такие вещи на меня.

— И ты тоже, Аслан, не говори так, ты нас оскорбил, правда, — сказал Нарик, — зачем нам нужна была смерть Махмада, когда он был нам, как отец родной? Мы работали все вместе, я свое дело делал, ты свое, Омар свое. А у Жмыха было свое дело. Мы давно все поделили, и поделили честно. Это кто-то со стороны пришел Махмада убить.

— С какой стороны? – взорвался Аслан. – Кому на стороне мешал Махмад? Мы деньги в общину отдавали, все было по честному. Последнее время у Махмада не было никакой конфликт ни с кем! Никто не ждал, что его убьют. Даже не было никакого намека на это!

— Я слышал, что в городе после тюрьмы появился младший брат того самого Мерзавца, что десять с небольшим лет назад был здесь «смотрящим», — сказал Омар, — старшего Мерзавца чеченцы тогда убили. А младший их зарезал, за что и сел. Надо бы найти этого Мерзавца-младшего и хорошенько спросить с него. Может быть, это с его стороны говном несет.

— Я с этим ишаком траханным говорил недавно, — заносчиво ответил Аслан, — нет, это не он. Он слишком мелкая сошка, чтобы сделать такой хитрый расклад.

— Он не мелкая сошка, — ответил Жмых, — Мерзавец на тюрьме имел вес и был в «пристяжи» у вора в законе Костяного. А Костяной вор авторитетный на всю Россию. Я это знаю стопудово.

Жмых намеренно перечил Аслану, потому что тот нагло лез на место «пастуха». Но «пастухом» был Махмад, а они все всего лишь «овчарки», которые помогали ему пасти «овец». И вот пастуха убили и одна из шавок самостоятельно пытается занять место «пастуха». Любая другая «овчарка» думает: «А почему не я?» и рычит.

— А мне Мерзавец говорил, что на новую свою машину он заработал на лесоповале, — рассердился Аслан, — гнида. Надо его найти! Жмых сделай это, мы его спросим!

— Развел он тебя с машиной, — ответил Жмых, еще более недовольный тем, что Аслан ему опять указывает, — но я думаю, что Мерзавец ничего не имеет к этому делу. Потому что как он вышел с зоны прошло-то всего времени мало. А киллер уже три месяца в театре работал, готовился к тому, чтобы Махмада замочить.

— Не употребляй этого слова в отношении моего брата, — приказным тоном прикрикнул Аслан на Жмыха.

Терпение Жмыха лопнуло, он побледнел от злости и сжал кулаки.

— Ты кем себя возомнил, ты, таблоид? – процедил он сквозь зубы, глядя на Аслана в упор. – Ты чего тут раскомандовался? Ты кто есть?

— Ты меня назвал таблоид? – запыхтел и Аслан. – Кто такой таблоид? Ты что сказал, а? Что ты сказал?

— Что слышал! – ответил рассвирепевший Жмых, он сам не знал, что такое «таблоид».

Аслан не желал потерять свой авторитет в глазах Омара и Нарика, проглотив оскорбление, поэтому он стремительно вскочил с места и выхватил из-за пазухи пистолет. Но и Жмых был не лыком шит, реакция у него была отменной, а иначе его бы не поставили руководить отморозками. Он не менее быстро тоже успел вытащить из наплечной кобуры под курткой свой револьвер. Они одновременно наставили стволы друг на друга, но стрелять не спешили.

Охрана во всех машинах занервничала. Первым опомнился Омар.

— Вай, вай, вай, — закричал он, — зачем вы вытащили оружие, мы приехали говорить, решать все миром. Уберите его и будем думать, как нам дальше быть!

Нарик отмолчался, лишь откинулся назад на спинку стула, чтобы в него ненароком не попали.

— Ты, бля, — прошипел в лицо Аслану Жмых, — если я всегда беспрекословно Махмада слушался, то это не значит, что я так же буду и тебя слушать! Ты для меня никто, чирей на заднице, понял? Тебе никто полномочий Махмада не передавал, поэтому сядь и не чирикай!

— Ты со мной так не говори, — зашипел Аслан, — я маму твою имел.

— Ишаков под хвост ты имел у себя в ауле, — ответил Жмых, не сводя ствола с груди Аслана.

Эта «искрометная» шутка Жмыха развеселила, а смуглого Аслана заставила стать бледным, как мел.

— Эй, чавела, давайте успокоимся, — наконец, вмешался в разговор Нарик, — не хватало, чтобы вы еще друг друга перестреляли. Давайте уберем пистолеты, мы же друзья! Мы сможем обо всем договориться мирно, без оружия!

В глубине души Нарик надеялся, что эти два осла застрелят друг друга и двумя кандидатами на «трон» смотрящего в городе станет меньше, но в сложившейся ситуации боялся, что в перестрелке зацепят и его самого. Поэтому он предпочитал на данный момент утихомирить рассвирепевших противников, а уж когда они разойдутся пусть делают, что хотят. Хоть на куски друг друга режут. В это время толстый и трусоватый азербайджанец Омар осторожно отодвинулся от стола вместе со стулом и стал вставать.

— Вы как хотите, а я поехал домой, — сказал он, — соберемся снова, когда вы остынете.

— Я тоже ухожу, — сказал Нарик, — мы собрались обсудить, как найти убийцу Махмада, а вы, как два барана уперлись…

— Сам ты баран, бля, — резко ответил ему распаленный Жмых.

Аслану тоже сравнение его со Жмыхом с баранами не очень понравилось и он заскрипел зубами уже в сторону Нарика. Когда костер гнева пылает, в нем быстро возгорается, словно хворост любое, даже самое безобидное слово.

А на самом деле проблема заключалась лишь в том, что каждый из присутствующих хотел бы занять место Махмада, но не афишировал этого, а только самоутверждался, как мог, борясь за вожделенный «трон». Все они очень долго ждали этой возможности, но сами никогда бы не решились устранить Махмада посредством убийства. И каждый из них смутно понимал, что раз Махмада убили, то значит появился кто-то пятый, кто метит на место смотрящего и нет бы им объединиться перед его наездом и вместе дать отпор, а не затевать междоусобные войны. Но вот амбиции. Куда от них денешься? И получалось, как в басне Крылова: «Когда в товарищах согласья нет…».

Нарик был цыганским бароном, его папа был цыганским бароном и папа его папы был цыганским бароном. У Нарика была богатая родословная, уходящая своими корнями в глубину веков, когда с просторов Румынии приехали на кибитках кочевых в Россию его предки. И тогда его предки тоже были цыганскими баронами!

А у Жмыха папа был водителем автобуса, мама проводницей в пассажирском поезде и, соответственно, он не мог гордиться своим высоким происхождением. То есть он, может быть, и гордился, но для Нарика Жмых был ничтожеством, который не стоил даже пальца на его цыганской ноге. И Нарик понимал, что если он сейчас же не поставит на место этого отморозка Жмыха за то, что тот обозвал его «бараном», то впоследствии о короне смотрящего нечего будет и мечтать. Нарик оружия не носил, а Жмых был с пистолетом, но это не остановило цыганского барана. То есть, извините, барона.

— Ты слишком много на себя берешь, Жмых, — грозно произнес цыган, — ты сам-то кто есть? Что ты за оружие схватился, как трус? Давай говорить, как мужчины!

— Как мужчины, — оживился Жмых, — давай, как мужчины боднемся на кулачках.

Он знал, что любого из присутствующих «уронит» в кулачной драке и поэтому не боялся. Он сунул пистолет в кобуру и захрустел пальцами сжимая кулаки. Аслан тоже убрал свою «пушку».

— Драться? – с презрением спросил Нарик. – Как пьяные мужики в пивнухе? Это оставь для своей «пехоты»! Ты никак не поймешь, Жмых, что шпанское детство прошло и настоящие мужчины решают вопрос не путем драки, а путем разговора.

— Это отмазки слабаков, — с пренебрежением бросил в сторону Нарика Жмых, — из вас никто не способен занять место Махмада. Вы слишком трусливы и глупы.

— Вай, это не разговор вообще, — пропел Омар, — я не хочу говорить таким образом.

— А тебя никто и не спрашивает! – презрительно изрек Жмых.

Он давил троих остальных своим хамством и тупой силой, считая, что этим он практически уже отстоял свое право быть первым.

Притихший Аслан вдруг снова вмешался в разговор:

— Кто здесь будет хозяином, решать не нам, потому что город и область была всегда нашей. Может быть, не я буду стоять здесь «смотрящим», но и никто из вас не будет тоже. Хозяином в городе будет чеченец!

— Хуенец, — ответил Жмых и продолжил, — хозяином в городе будет тот, кто достоин им быть. Этот гнилой базар беспонтовый. Пора разбегаться, а там посмотрим.

В общем-то, все понимали, что дальнейшая беседа ни к чему не приведет, но уходить не спешили. Жмых, который поставил точку в разговоре сам, развернулся и вальяжно пошел к своей машине, оставив оппонентов нелепо стоять возле стола.

Он посчитал, что победа уже в его руках и завтра и Нарик, и Омар приползут к нему на коленях, умоляя о том, чтобы он взял их под свое покровительство. С Асланом придется разобраться по-другому, но это он сделает сразу же после завтрашних похорон Махмада.

Когда Жмых уехал в своем автомобиле «Крайслер» из ангара, жутко навоняв выхлопными газами, Омар снова опустился за стол и подвинулся к столу. За ним сел за стол и Нарик, а потом к ним присоединился и Аслан.

— Фу, как воняет его машина, — сказал Омар, — как какие-то «Жигули», а не как иномарка.

— Он сам воняет, — хмуро буркнул Аслан.

— У него очень старый «Крайслер», — ответил Нарик.

— Жмых взял на себя слишком много, — сказал Аслан, — он нас не уважает.

Не уважать уважаемых людей это приговор. Все трое хорошо оценивали опасность, исходящую от Жмыха. В других условиях они, может быть, передрались бы между собой, но теперь, когда вырисовался общий враг, нужно было объединиться, чтобы не дать ему возможности выиграть войну. Повисла пауза.

— У Жмыха большие силы, — сказал Омар, — у него вся «пехота». Мои ребята не смогут противостоять его бойцам. Мои хорошо умеют торговать овощами, фруктами и кожей, жарить шашлыки, но они не умеют воевать.

— Мои тоже не воины, — ответил Нарик, — ведь никто из нас не был готов к тому, что Махмад будет убит, а Жмых так себя поведет.

— Нам и не нужна война, — сказал Аслан, — ее не будет. У меня есть четверо парней. Они воевали в первую войну у меня на родине против русских. Они умеют убивать хладнокровно. Они устранят Жмыха после завтрашних похорон Махмада. А на его место мы поднимем Смородину — парня, который у него бегает «бригадиром». Который контролирует рынки в городе. Вы все его знаете.

— Да, да, — закивали одновременно Омар и Нарик, — Смородина хороший парень. Он умный парень.

— На том и порешим, — подвел итог Аслан, — завтра в десять часов утра будьте на кладбище, будем хоронить Махмада.

— Хорошо, — ответили Омар и Нарик.

Все трое встали из-за стола пожали друг другу рукии отправились к своим машинам. Первым из ангара выехал Аслан, за ним Нарик, а затем и Омар. Когда в товарищах согласье есть…

11 Гусь свинье не товарищ

Вероника с утра провожала Виолу в школу. Виола нехотя жевала бутерброд с сыром и смотрела в окно, где на подоконнике хмуро сидел нахохлившийся голубь.

— Ты можешь побыстрей двигать челюстями? – спросила Вероника.

— Могу, — ответила Виола.

— Так двигай, — попросила Вероника.

— Зачем?

— Потому что ты уже опаздываешь в школу, — терпеливо ответила Вероника, — ты очень медленно ешь.

— А я не люблю сыр с дырками, — ответила Виола.

— А ты дырки не ешь, — ответила Вероника.

— Лучше уж быть голодной, чем есть сыр с дырками, — ответила Виола.

— Знаешь что, — рассердилась Вероника, — мне надоело каждый день одно и то же. Не люблю, не хочу!

— Тебе надоело и ты все равно ежедневно продолжаешь пичкать меня сыром, — ответила Виола, — где же логика?

— Все, допивай чай и дуй в школу, философ малолетний, — приказала Вероника.

Виола положила на стол бутерброд, откусанный маленьким ртом с одной стороны, допила чай и выскочила из-за стола.

— А папа не пойдет на работу? – спросила Виола.

— Не пойдет, он заболел и сел на больничный, — ответила Вероника.

— Да, с таким здоровенным фингалом на работу не ходят, — подтвердила Виола, — пусть лучше полежит дома.

— Иди, иди, умная слишком, — ответила Вероника, — и в школе не болтай лишнего своим языком.

— Не буду я болтать, — ответила Виола, подошла к дверям и крикнула, — папа, пока!

— Пока, доченька! – донесся из спальни слабый голос Альберта.

— Ты не выйдешь? – крикнула Виола.

— Нет, дочь, — ответил Альберт, — я не одет.

— Жаль, папа, я хотела посмотреть твой синяк! – крикнула Виола, после чего Вероника вытолкнула ее в открытую дверь.

— Пока, мамочка! – лицемерно произнесла Виола. – Удачи тебе на работе!

— Иди, иди, «ангел»! – улыбнулась Вероника. – После школы сразу домой и не болтайся, как вчера, а то я звонила домой целый час после уроков, тебя не было.

— Мы с Верой и Таней качались на качелях во дворе, — ответила Виола.

— Так вот сегодня не качайся во дворе с подружками, — строгим тоном сказала Вероника, — а сразу приходи домой.

— Хорошо, мамочка, как скажешь, так и будет! – крикнула Виола, сбегая вниз по лестнице.

Из спальни выглянул Альберт.

— Ушла Виола? – спросил он у жены.

— Ушла, — кивнула Вероника и невольно улыбнулась.

Да, таким она Альберта не видела никогда в жизни – под глазом иссини черный бланш, губа разбита. На этой искореженной мордобитием физиономии тонкие интеллигентские очки Альберта смотрелись нелепо. Скорее пошли бы в толстой роговой оправе с перемотанной изолентой переносицей.

— Смешно? – скорбно спросил Альберт. – Да, я понимаю. Поэтому и не выходил. Не хотел, чтобы Виола видала своего отца таким…

— Ладно тебе, с кем не бывает, — махнула рукой Вероника, — главное, что все еще относительно хорошо кончилось. Несколько синяков, которые пройдут. А что если бы охранники этого мафиози, которого убили, стали бы стрелять из своих пистолетов и попали в тебя? Даже страшно подумать!

— Да, вот такая жизнь, не знаешь в какую переделку завтра попадешь, — сказал Альберт, — однако, как не вовремя все это. Ведь на работе как раз сейчас решается вопрос о моем назначении, а я на больничном!

— Ничего страшного, — ответила Вероника, — если они решили назначить тебя, то это и так сделают. А если не тебя…

— Лучше и не говори, я не переживу! – покрутил головой Альберт. – Я столько труда вложил, чтобы получить это место!

— Пойдем позавтракаем, а то мне надо уже бежать на работу, — сказала Вероника, — а ты отлеживайся и не забывай делать компресс.

— Хорошо, как скажешь, так и будет, — кивнул Альберт.

— Вот ты говоришь, а дочь повторяет, — сказала Вероника.

— Это не самое худшее, что повторяют дети, — ответил Альберт, проходя на кухню.

И в это время в зале зазвонил телефон. Вероника, которая шла за Альбертом на кухню повернула назад и сказала:

— Альберт, наливай чай или кофе себе, мне кофе. Бутерброды на столе, доешь за Виолой. А я послушаю, кто звонит.

Она прошла в зал села на краешек дивана и сняла трубку.

— Ой, подруга, салют! – раздался в телефоне бесшабашный голос Дианы. – Как поживаешь?

— Что тебе нужно? – вполголоса спросила Вероника.

— Вот как! – капризно сказала Диана. – Ни тебе здравствуйте, ни тебе доброго утра! А где твой муженек? Я была у него на работе, сказали, что он заболел!

— Не твое дело, где он! – тихо ответила Вероника.

— Он дома, — догадалась Диана, — болеет, лежит в кроватке с градусником. Хорошо, что лежит, потому что, когда я приду и ему все расскажу, ему не придется падать. Он все равно лежит.

— Ты не придешь, не смей приходить! – прошептала Вероника.

— Ты мне запрещаешь? – издевательским тоном спросила Диана. – Я же предлагала тебе по хорошему разрешить все, но ты не согласилась. Настало время восстановить справедливость, ты не находишь?

— Погоди, — прервала ее Вероника, — сегодня не приходи, позвони мне завтра, я достану деньги! Но обещай мне, что тогда ты навсегда забудешь дорогу в мой дом и номер этого телефона!

— Ну, конечно, дорогая моя, — пропищала Диана, — мы же подруги. Восстановим нарушенный дисбаланс и все, больше мне от тебя ничего не надо.

В это время в комнате появился Альберт. Лицо его было озабоченным и испуганным.

— С кем это ты говоришь? – спросил он. – Это не меня с работы спрашивают?

— Нет, это Диана, — ответила с улыбкой Вероника, — мы выясняем отношения. И уже почти помирились.

Улыбка далась ей нелегко, но все-таки Вероника с ней совладала и Альберт ничего не заметил.

— А, — сказал он безразлично, — Диана… передавай ей привет.

— Тебе привет от Альберта, — передала в трубку Вероника.

— Привет и «оленю», — съязвила Диана, — как у него рога? Не отвалились еще?

Вероника проглотила оскорбление и сказала:

— Позвони мне завтра, как договорились. А сегодня не приходи, ладно?

— Идет, — пропела Диана, — даю тебе еще один день, хотя и не знаю, что это может изменить. Ой, доброта моя, доброта…

Окончания фразы Вероника не услышала, потому что уже положила трубку.

— Странная у тебя подруга, — сказал Альберт, — то пропадает почти на год, то потом заявляется и звонит каждый день.

— Да… — рассеянно ответила Вероника – Странная...

— Что-то случилось? – озабоченно спросил Альберт. – Ты побледнела…

— Ничего страшного, немножко голова побаливает, — ответила Вероника и закрыла ладошкой глаза и лоб, — после вчерашних расстройств этих…

— Дать тебе таблетку какую-нибудь? – спросила Альберт.

— Не нужно, уже проходит, — ответила Вероника, — вот уже и все хорошо, пойдем завтракать.

За столом Вероника молчала и лишь вполуха слушала, что рассказывал ей Альберт. В мозгу пульсом стучала только одна мысль – как ей выкрутиться из создавшегося положения? Альберт громко разглагольствовал о том, что везде в стране бардак, что никто работать не хочет, никто друг друга не уважает и что-то еще в том же духе, но Вероника думала только о том, где ей взять полторы тысячи долларов. Хотя выбирать, в общем-то, было не из чего. Был только один вариант, который заключался в следующем.

У Вероники в городе был единственный родственник по линии матери — двоюродный брат Митя Лейкин. Именно потому, что на месте обучения наличествовали родственники, семнадцатилетнюю Веронику мама и папа из районного городка на севере отправили учиться в этот областной город. Они надеялись, что преуспевающие дядя и тетя Лейкины помогут Веронике на первых порах обустроиться в большом городе. Но оказалось, что чем богаче люде, тем меньше им хочется иметь всяких бедных родственников. Поэтому своей родней Вероника встречена была довольно сухо.

Ошарашенная огромной квартирой родни и невиданной по тем временам бытовой техникой, попив чайку с принесенным ею тортом, Вероника осталась ночевать, а утром ее ласково сопроводили устраиваться в общагу.

До института ее подвез на своей иномарке двоюродный брат Вероники тот самый Митя Лейкин, которого Вероника видела раньше только на фотографиях, где он был запечатлен мальчиком в коротеньких штанишках. Он тоже не испытывал к Веронике особенных родственных чувств, много болтал языком, выпендривался, кичился папиным богатством, высадил ее возле общаги и укатил.

Смущенная холодным приемом родни, Вероника больше не пошла к ним и стала пробиваться в жизни сама. Никто ее не искал, о ней не беспокоился. Маме своей Вероника писала о том, какие Лейкины добрые люди, как она ездит к ним по вечерам пить чай с вишневым вареньем, а на самом деле так их не видела с тех пор ни разу.

Через полгода обучения дочери в ВУЗе приехала мама навестить дочь и помчалась прямиком к родне, ожидая застать там любимую дочь. Кончилась встреча родных сестер скандалом, маму выставили на улицу так же, как и Веронику и ночевала она в общаге на кровати, которую ей уступила дочь. Сама Вероника спала на полу.

После этого случая родня перестала общаться и вовсе. Иногда Вероника встречала своего брата Митю на молодежных вечеринках, но он не замечал ее, окруженный блеском дорогих любовниц и богатых друзей.

Потом Вероника случайно на одной из дискотек познакомилась с Мерзавцем. Она не знала кто такой этот парень и, в общем-то, не проявляла к нему никакого интереса. Все решил случай. Туфли у нее были не первой свежести, остались еще от мамы. И вот она проходя мимо уютных диванов Дворца Культуры в котором проходили танцы, запнулась как раз около того места, где сидел Мерзавец и рухнула к нему на колени. Он обхватил ее сильными руками и сказал:

— Эта девушка упала на меня с неба!

— Опустите, пожалуйста, я пойду, — попросила Вероника.

— Куда же ты пойдешь, если у тебя каблук сломан? – спросил он.

— Я сниму туфли… — ответила Вероника.

— И босиком по асфальту? – усмехнулся он. – Там же лужи!

Дело было ранней весной и перспектива идти до общаги босиком тоже не радовала Веронику, но делать было нечего. Она попыталась освободиться из крепких объятий, но он не отпускал.

— Я могу тебя довезти до дому, — сказал Мерзавец, — а до машины донести на руках, без проблем.

Он легко подхватил ее на руки и понес к выходу. Его друзья заулюлюкали и завизжали позади.

— Отпустите меня, неудобно, — прошептала Вероника.

— Не бойся, я тебя не обижу, — сказал он, — я девушек не насилую, это они за мной охотятся. Просто довезу тебя домой, переоденешь туфли и вернемся! Если захочешь…

Вероника ничего не ответила. Так состоялось их первая встреча. Она пообещала ему переодеть туфли и вернуться, но сама убежала в общежитие и не вышла больше. У нее больше не было туфель. Стояла и смотрела в окошко, как он в машине ждет ее. Он был какой-то не такой, как все. Она боялась его, боялась с первой минуты и не хотела больше видеть, и желала, чтобы он еще раз нес ее на руках.

Он мог уехать и никогда не вернуться, но он назавтра же отыскал ее в общаге и пригласил на дискотеку. Сначала все было хорошо. Цветы, мороженое, легкое вино, концерты, друзья, но потом он стал жутко ревновать и распускать руки. Ударил раз, другой, преследовал. Вероника сняла комнату, переехала из общежития, перестала ходить на дискотеки. Он ждал ее в институте, она перестала ходить и туда.

Ситуация была безвыходная и защитить ее было некому. Соседом по площадке квартиры, где она снимала комнату, был Альберт. Они познакомились, стали встречаться и вскоре решили пожениться. А потом произошел тот самый случай, когда за день до свадьбы с Альбертом Мерзавец предложил подвезти их до дому на своей машине, встретив случайно в городе. Он заехал в парк, Диану высадил, а Веронику грубо схватил за шею и повалил на сидения.

Да, но мы начали говорить о Мите Лейкине. Так вот, Митя Лейкин, увидав пару раз Веронику вместе с Мерзавцем внезапно изменил свое отношение к двоюродной сестре, стал радушным и приветливым. Первым подбегал, целовал ручку, кланялся. Заискивал даже. Но потом, когда Вероника с Мерзавцем рассталась и его в скором времени упекли надолго на нары, Митя вновь охладел и перестал Веронику замечать.

— Я сегодня задержусь на работе, — сказала Вероника, когда они с Альбертом позавтракали, — покормишь Виолу ужином? Там картошка с тушенкой в холодильнике осталась со вчерашнего дня.

— Покормлю, — кивнул Альберт и спросил с подозрением, — а что у тебя за дела на работе?

Обычно прерогативой задерживаться на работе пользовался только Альберт, Вероника на своей работе не горела, просто выполняла то, что было необходимо, отсиживала от сих до сих и уходила. Поэтому желание Вероники задержаться на работе вызвало у Альберта смутное подозрение на неправду с подмешанной в него ревностью.

— Начальство затеяло ревизию, — ответила Вероника, споласкивая возле раковины посуду, — боюсь, что мы не справимся, а карточки уже нужно бы сдать. Ты не волнуйся, я недолго.

Альберт пожал плечами, Вероника быстро собралась и выскочила в подъезд. На работе она отпросилась уйти пораньше, обеспечив себе алиби на случай того, если ей позвонит Альберт. Вахтерша тетя Маша должна была бы сказать ему, что она работает в архиве, который находится в подвале, а там телефона нет. Вероника днем дозвонилась Лейкину и договорилась с ним, что зайдет по делу. Лейкин неохотно согласился, но Вероника, в принципе, предполагала, что так и будет.

Она приехала к нему на квартиру в центре города, в сталинском доме, который находился прямо напротив памятника Ленину. С той поры, как Митя и Вероника последний раз случайно столкнулись в гастрономе и поболтали минут пять, прошло уже года три. С той поры папа и мама Лейкины переехали в Израиль, оставив сыну в наследство три бензоколонки, чтобы чадо ни в чем не знало нужды.

Вся работа Мити с получением такого подспорья от папы стала заключаться лишь в том, чтобы ходить в тренажерный зал, гонять на своем спортивном автомобиле и по вечерам нажираться в клубе до поросячьего визга. Он открыл дверь Веронике с заспанной мордой в накинутом на плечи халате, из-под которого торчали пестрые до жути мятые семейные трусы.

— Проходи, — прохрипел Митяй, — дверь закрой за собой на задвижку.

Он отвернулся ссутуленной с бодуна спиной, прямым ходом направился к холодильнику, открыл дверцу и вытащил оттуда металлическую банку.

— Джин-тоник будешь? – спросил он у Вероники.

— Нет, не буду, — ответила она.

— Пива? Текилы? Водки с грейпфрутом? – продолжил он.

— Нет, спасибо, — ответила Вероника.

— Как хочешь, — прохрипел Митяй, — а я сделаю себе джина с тоником. Вчера в казино так нажрался, что ни хрена не помню, как домой доехал.

Он намешал себе коктейль, положил льда, Митяй перевернул рокс вверх дном и за один раз вылил в себя ее содержимое.

— А-а, кайф, — томно произнес он и громко отрыгнул, — газы, твою мать…

После этого он достал себе банку пива и плюхнулся на мягкий диван, предложив Веронике сесть в кресло напротив. Холодную банку Митяй приложил ко лбу, сделал серьезную физиономию и произнес со значением:

— Вот видишь какой я хороший! Мне так плохо, а я все равно тебя принимаю, слушаю и вообще! Ну, рассказывай, что привело тебя ко мне в мою скромную обитель?

Вероника оглядела хоромы Митяя, не зная как ей подступиться к деликатному вопросу и ответила:

— Я хотела узнать как брат живет, — ответила она, — все-таки мы родня, должны как общаться…

— Я никому ничего не должен, — сказал Митяй, — и не темни мне тут. Я сразу людей чувствую. Не проявлялась, не проявлялась и вдруг ба! Как снег на голову! Небось, деньги нужны?

— Очень, — призналась Вероника.

— С этого бы и начинала, — ответил Митяй, открывая банку с пивом, — а то начала мне тут сказки рассказывать. Я сам сказочник, могу тебе такую сказку рассказать. Кстати, анекдот знаешь? Жила была собачка и было у нее три ножки. И когда она писала, то все время падала!

Этот анекдот вызвал такое бурное веселье у самого рассказчика, что его брюшко, торчащее из-под халата и свисающее на диван стало весело подпрыгивать. Митяй завалился на бок и стал дрыгать ногами, вопя:

— Ой-ой-ой, все время падала! Как представлю!

Бурное веселье его прекратилось так же резко, как и началось. Он перестал дрыгать ногами, сел и в упор посмотрел на Веронику.

— Принеси мне еще пивкака, — сказал он, — мне так хреново.

Вероника встала с дивана, прошла к огромному холодильнику бара, открыла его и увидела, что он весь заставлен с низу до верху различными банками и бутылками. Где искать среди этого изобилия пиво она не знала и поэтому замешкалась.

— На третьей полке сверху, — подсказал Митяй, — что ты там копаешься? Небось, у тебя с мужем в холодильнике и вшивой бутылочки пива не запасено?

— Мы не напиваемся так, как ты, — ответила Вероника, взяла банку с пивом и кинула Митяю на диван, — поэтому предпочитаем запасаться продуктами.

— Значит, ты меня осуждаешь? – гадким тоном произнес Митяй. – Пришла ко мне денег просить и осуждаешь! Ты должна лебезить и заискивать передо мной, в глаза заглядывать, а ты еще меня учишь!

— Не буду я перед тобой лебезить, — ответила Вероника, — и деньги я у тебя в долг пришла попросить. Не просто так, а с отдачей. Не пришла бы я к тебе, Митя, никогда, но так сложились обстоятельства, что мне эти деньги очень нужны. А идти мне, кроме тебя больше не к кому.

— И сколько тебе нужно денег? – спросил Митяй. – Долларов сто или двести?

— Полторы тысячи, — ответила Вероника.

— Полторы тысячи?! – воскликнул Митяй так, как будто речь шла о полтора миллионах долларов. – Полторы тысячи баксов?

Его бензоколонки ежедневно приносили ему гораздо больше, но он так засопел в нос, как будто у него отбирали зарплату и аванс вместе взятые. Чем человек богаче, тем он жаднее. Митяй заглотил еще одну банку пива и спросил:

— Ну, и на хрена тебе столько денег? Машину, что ли со своим очкариком собрались покупать?

— Меня шантажируют, — ответила Вероника, — и если я завтра не отдам эти деньги, то мир в моей семье рухнет, а я этого не хочу!

— Ага, я знаю, что случилось! Ты рога своему благоверному наставила, небось? – допытывался Митяй. – А кто-то узнал! Рыльце-то стало в пушку, и теперь ты хочешь, как лиса следы хвостом замести. Правильно? Я угадал? Я сестра людей чую!

— Думай, что хочешь, — ответила Вероника, — мне нужны, эти деньги, выручи меня, как брат, а я тебе отдам.

— Допустим… — сказал Митяй. – Допустим, я тебе дам эти деньги. Но как ты мне их отдашь? Вот сколько ты на своей работе получаешь зарплаты?

— Какое это имеет значение? – тихо спросила Вероника.

— Огромное, — ответил Митяй, — ну, я, допустим, знаю, баксов пятьдесят-семьдесят в месяц. Не больше.

— Шестьдесят пять, если быть точной, — ответила Вероника.

— Вот и раздели полторы тысячи на шестьдесят пять, — посоветовал Митяй, — нет, сложно делить на такое некруглое число. Дели на пятьдесят, оставим тебе пятнадцать баксов на еду и одежду. Сколько получается нужно месяцев, чтобы ты мне отдала эти полторы тонны?

— Тридцать, — ответила Вероника.

— Нехило! – закричал Митяй, вскочил и стал бегать по комнате. – Тридцать! Тридцать! Тридцать месяцев и один день! Оба-це!

Он отвлекся от того, чем он был занят и стал танцевать без музыки джигу на пушистом белом ковре, расплескивая остатки пива из банки вокруг себя. Кроме этого он сам себе задавал ритм, изображая ртом звуки барабанов. Похмелье быстро истощило силы танцора и он рухнул на диван с сильной одышкой.

— Ё-моё, — сказал он, тяжело дыша, — тридцать месяцев, это почти три года. Если я вложу эти деньги в производство, то буду получать с них дивиденды по сто баксов в месяц. И через три года полторы тысячи волшебным образом превратятся в… полторы тысячи плюс тыща двести, плюс… получается. Ни хрена не соображу… голова не работает вообще.

— В пять тысяч сто долларов, — не весело подсказала Вероника.

— Вот!!! – воскликнул Митяй. – Сама считать умеешь, а ерунду городишь! Зачем мне давать тебе в долг и терять деньги?

— Потому, что я твоя сестра, — ответила Вероника, — хоть и двоюродная.

— А я-то в чем виноват, что ты моя сестра? – спросил Митяй. – Вас сестер, братьев, бедных родственников по всей России немерено и что я, Митяй Лейкин должен вас всех кормить, обувать и одевать? Нет уж, фигушки! Я за свои бабки пашу, как проклятый, ночами не сплю! А она пришла тут!

В это время из-за спины Митяя из спальни томно выплыла длинноногая полуодетая красавица лет восемнадцати в розовом пеньюаре с размазанными после сна накрашенными глазами и растрепанными длинными волосами. Она безразлично взглянула на сидящую на диване Веронику и пропела, как кошка промурлыкала:

— Митяй, что ты разорался, спать не даешь?

— Да, вот сестра пришла по делу, — ответил Митяй.

— Чья? – спросила красавица, двигаясь к холодильнику со спиртным.

— Моя, — ответил Митяй, — чья же еще, не твоя же!

— У меня нет сестры, — ответила красавица, — я одна в семье.

— У меня тоже нет сестры, — ответил Митяй, — это двоюродная сестра. Это почти, как и не сестра.

Веронике было ужасно стыдно, что ей приходится сидеть тут, как, правда, бедной родственнице, унижаться перед полупьяным Митяем и его малолетней пассией, но другого выхода у нее не было.

— И чего надо твоей сестре? – спросила красавица, доставая из холодильника бутылку пива.

— Чего, чего, — передразнил свою любовницу Митяй, — чего нужно родственникам от преуспевающего родственника. Уж не душевной ласки и понимания!

— Бабла, что ли занять прикатила? – спросила красавица. – Это бывает! Дай ей бабла, не жадничай! У нее такой подавленный вид!

Митяй повернулся к пассии и спросил:

— Ты чего это за пиво схватилась? Пей джин-тоник, от пива от тебя вонять будет, как из бочки, а нам еще ехать сегодня на презентацию, да не нажраться, потому что завтра будут Махмада хоронить, надо в десять утра уже быть на кладбище!

— Пошел ты со своим джин-тоником, меня от него вырвет, — ответила пассия, — химия одна, пить невозможно. Сам и пей это говно, а я пива хочу!

— А я тебе запрещаю пить пиво! – грозно прикрикнул на нее Митяй. – Что за херня в моем доме твориться! Сказано – сделано!

— Да пошел ты в пень колотиться! – крикнула на него красавица. – Вон, родне своей запрещай пиво пить! А мне не смей! Сейчас соберу манатки и уйду от тебя к Коляну, он меня давно звал! Сам прибежишь умолять, чтобы вернулась! Или забыл, как бегал за мной пару месяцев назад, урод?

Лейкин при упоминании о Коляне почему-то покрылся испариной и решимость его показать кто в доме хозяин улетела без следа.

— Ты, это ладно, все, замяли, пей, что хочешь! – вмиг остыл Митяй, видимо вспомнив упомянутые детали и факты.

Очевидно, его молодая пассия не лгала и Митяй действительно бегал за ней. Удовлетворенная маленькой победой красавица открыла банку пива и большими глотками осушила ее.

— Так, — растерянно произнес Митяй, — так о чем это мы говорили?

— О деньгах, — напомнила Вероника.

Ей было так плохо на душе, что хотелось вскочить и бежать отсюда, куда глаза глядят и только тот факт, что нужно было как-то отвязаться от Дианы удерживал ее.

— О деньгах? – то ли дурачась, то ли серьезно все забыв, нахмурил лоб Митяй. – Да-да, что-то припоминаю!

— Я пошла в душ, а вы тут решайте свои вопросы, — сказала красавица, — постарайтесь закончить, пока я выйду, слышишь сестренка. Нам надо позавтракать!

И она походкой фотомодели отправилась в ванную комнату. «Ничего себе завтрак, — подумала Вероника, — пять вечера!» И спохватилась. Пора бы уже ехать домой! Ее наверняка уже ждут дочь и Альберт.

— Так ты дашь мне денег в долг? – осторожно спросила Вероника.

— Ты понимаешь, если бы баксов сто, даже двести, то без проблем, — ответил Митяй, — но сейчас у самого голяк. Вчера в казино проигрался, пять штук спустил. Эта падла (он кивнул в сторону ванны) жрет, как пылесос. То ей духи за три штуки, то туфли за пять. Не напасешься! Нету сейчас денег. Помог бы, да нечем! Сам на мели…

Вероника с горькой усмешкой посмотрела в бесстыжие глаза Митяя, в голове у нее помутнело, грудь сдавило и она сказала:

— Ну, хочешь, я перед тобой на колени встану?

Вероника, роняя слезы от унижения, сползла с кресла и опустилась на колени. Митяй вскочил и засуетился.

— Встань! Ты что делаешь-то? Неудобно ведь! – смутился он и бросился поднимать Веронику с пола.

В это время из ванны вышла красавица.

— Я халатик забыла… — начала было говорить она довольно милым тоном, но, увидев стоящую на коленях перед Митяем Веронику, которую тот обнимал за плечи и совершал движения, как ей показалось, истошно завопила, — ах, ты проститутка сраная! Я в ванну, а она за минет! Сестра, говоришь? Ну, я покажу вам, блядям и сестру и брата, и всю родню до копейки!

Она была уже обнаженная, временно прикрылась, полотенцем, чтобы добежать из ванны до спальни за халатиком. Но в момент душевного волнения забыла про стыдливость, полотенце упало и она осталась совершенно голой, как ведьма на шабаше. Поскольку стояла пассия рядом с камином, то и схватила первое, что попалось ей под руку – кочергу!

— Ты что, милая, ты не то подумала, — засуетился Митяй, — мы просто разговаривали!

— Не ври, ты сволочь, я все видела! – воскликнула красавицы и, как амазонка большими прыжками ринулась в атаку.

Вероника едва успела увернуться от кочерги, Митяй схватил свою возлюбленную за талию и крепко сжал.

— Беги! – крикнул он Веронике. – Зашибет ведь!

Амазонка визжала, размахивала кочергой, тряся небольшими, но аккуратными грудями. Она царапала свободной от кочерги рукой запястье Митяя, но тот стоически терпел боль и не давал ей вырваться. Вероника быстро ретировалась в коридор, выскочила в подъезд, захлопнула за своей спиной большую металлическую дверь и громко зарыдала. Гусь свинье не товарищ.

12 Гори, гори, моя звезда

Дежурный врач морга номер тридцать восемь, пожилая дородная дама Аглая Гунцеровна распивала неразбавленный спирт вдвоем с молоденьким практикантом, попутно уча его премудростям жизни и тонкостям работы морга. У наставницы молодежи съехал на бок ее белый колпак, она была уже изрядно пьяна, постоянно роняла мензурку, из которой они пили спирт и уже не могла уверенно сфокусировать взгляд на одном предмете.

— Перед вскрытием трупов, мой милый Мурзик, — продолжила заплетающимся языком давно начатую беседу Аглая Гунцеровна, — обязательно нужно выпить немного спирта для дезинфекции и поднятия настроения. Это закон, Мурзик. Я уже двадцать лет трупы режу вдоль и поперек, и без этого ни-ни. Даже пупок не понюхаю. Зато, как выпью грамм двести чистого, так потом всё, как по маслу — скальпелем — вжик, кишки в таз, и всё готово!

Практикант — маленький кудрявый черноволосый очкарик с длинным носом — вздрогнул и побледнел, представив картину, которую ему предстояло увидеть воочию. Ему не нравилось работать в морге. Не нравилось ему и, что наставница Аглая Гунцеровна упрямо называет его «Мурзиком», упорно игнорируя данное ему с рождения звучное имя Соломон. Мурзику не нравилось, что его, студента медицинского института, будущего стоматолога, отчего-то послали отрабатывать практику не в стоматологическую поликлинику, а в районный морг. Ему не было по его семитской душе резать животы у мёртвых людей, он мечтал лечить зубы у живых.

— Ну и что такого, Мурзик, что ты стоматолог? – заглотив мензурку, продолжала разглагольствования невозмутимая Аглая Гунцеровна, словно разгадав тяжелые мысли несчастного Соломона. — Лишняя врачебная практика никому еще не повредила. Знаешь, что я тебе скажу. Если хочешь, можешь даже бормашину сюда принести и зубы покойникам посверлить. Практика. Нормально. Им-то уже всё равно, а тебе приятно.

— Мне не приятно, — жалобно возразил Соломон. — Нельзя же так глумиться. Это же люди, личности, гомо сапиенс.

— Брось ты, Мурзик, — махнула рукой Аглая Гунцеровна, — будешь так думать, никогда хорошим врачом не станешь. Относись к ним, как к курице из магазина. Купил, выпотрошил и в суп.

— И в суп? — с ужасом переспросил Соломон.

— Ну, в суп не обязательно, — смутилась, сболтнувшая лишнего, Аглая Гунцеровна, — просто не изводи себя. Режь, как курицу. Курицу ведь не жалко?

— Жалко, — ответил Соломон, — она живая была, бегала, яички несла. Зёрнышки клевала. А её убили.

Соломон всхлипнул и вытер нечаянную слезу. Аглая Гунцеровна выругалась и смачно плюнула на пол.

— Тьфу ты, — сказала она, — прислали на мою голову пацифиста сопливого. Как ты будешь людям зубы сверлить, если ты такой нытик?

— Я буду осторожно, чтобы без боли, — ответил Соломон.

— Без боли можно только вон их, — сказала Аглая Гунцеровна, — кивнув в сторону приоткрытой двери, где виднелись голые пятки покойников. — Наливай, давай спиртягу, Мурзик, а то тут холодно, я озябла.

— Я больше не буду пить, — промямлил Соломон, — не хочу я спирта больше. Тут еще так пахнет плохо.

— Сам так запахнешь, когда подохнешь, — ответила Аглая Гунцеровна, — что естественно, то не безобразно. Иди-ка сюда, поближе ко мне, студент.

— Зачем? – сжался Соломон и стал похож на замерзшего воробья.

Он сидел как раз напротив наставницы и ему на этом месте нравилось сидеть.

— Иди, тебе говорю, — приказала Аглая Гунцеровна, — а-то не отмечу тебе практику и выпрут из института.

Соломон понуро встал, прошаркал вокруг стола и сел на краешек скамьи, где сидела наставница. Она могучей рукой обхватила его тонкий стан и прижала к большой и мягкой своей груди.

— Хочешь меня? – спросила она, горячо дыша ему прямо в лицо медицинским спиртом.

— Я? Нет! — пропищал Соломон и зажмурился.

Ему вспомнилась девочка Рахиль из параллельного потока, тонкая, как тростиночка, с умненькими глазками и впалой грудью. Если бы его спросила об этом Рахиль, то ответ Соломона был бы предсказуем. Но Аглая Гунцеровна вообще не воспринималась им как объект сексуальных домогательств. Ее волосатая бородавка на шее вызывала у Соломона рвотный рефлекс, несмотря на то, что он уже выпил почти стакан неразбавленного спирта.

— Эх, ты, Мурзик, — разочарованно оттолкнула от себя студента наставница, перед тем слюняво чмокнув в щеку, — ни хрена ты еще в жизни не сечешь. Пей тогда, раз импотент.

Соломон покорно схватился за мензурку со спиртом. Ему совершенно не хотелось поиметь свой первый сексуальный опыт на грязном полу морга среди холодных трупов. Лучше уж пить спирт, чем после перенесенной сексуально-моральной травмы полученной при сексе с мерзкой Аглаей Гунцеровной сдвинуться по фазе и стать еще, не дай бог, некрофилом.

— Махнем по стакану и пойдем свежевать мафиози, — сказала Аглая Гунцеровна, — нашпигуем его, как рождественскую утку. Да и шейку надо подправить. Сильно она у него рваная. Ну, водолазочку оденем под подбородочек. Глазочки подкрасим, губочки подмажем.

Соломон, слушая весь этот ужас, залпом осушил весь стакан спиртяги до дна, голову его закрутило, как центрифуге и он рухнул под стол.

— Уплыл Мурзик, — произнесла над недвижимым телом Аглая Гунцеровна, подошла к телефону и набрала чей-то номер.

— Можете подъезжать, — сказала она совершенно трезвым голосом, — только быстро.

И положила трубку. Гости не заставили себя ждать. Первым, пригнувшись у низкой двери вошел Мамон, а сразу за ним Мерзавец.

— Здравствуй, Аглая, — тихо поздоровался Мамон.

В руках у него был полиэтиленовый пакет, который он и протянул «наставнице молодежи». Аглая Гунцеровна осторожно взяла его и выжидательно посмотрела на Мамона.

— Зашей ему в живот, — сказал он, — так, чтобы было не заметно.

Аглая кивнула и молча продолжала смотреть то на Мамона, то на незнакомого ей Мерзавца.

— Вот тебе десять тысяч задатка, — сказал Мамон, протягивая работнице морга пачку зеленых купюр, — остальные получишь после удачного завершения операции.

— Всю сумму сейчас, — потребовала Аглая Гунцеровна, — мое дело маленькое, я его и при вас сделать могу. Я такие деньги попросила не за то, чтобы ему пакет в живот зашить, а чтобы обеспечить себе потом безоблачное существование под ярким солнцем на берегу медленной реки. Поэтому, я, сделав свое дело, утром передам покойника родне и сразу же уеду отсюда на скором поезде или на самолете. Я женщина одинокая, по мне некому будет скучать.

Мамон вопросительно посмотрел на Мерзавца, тот утвердительно кивнул головой, полез во внутренний карман и бросил на стол, под которым валялся пьяный Соломон еще две такие же пачки, какие дал Аглае Мамон.

— Ну, вот, другое дело, — сказала Аглая Гунцеровна, подметая пачки со стола себе в карман халата, — а не рванет, пока я буду шить?

— Не рванет, — ответил Мерзавец, — рванет только тогда, когда я эту кнопку нажму.

Он продемонстрировал Аглае небольшую коробочку с одной единственной кнопкой на передней панели.

— Смотри случайно не нажми, пока я буду шить, — с опаской сказала Аглая Гунцеровна.

— Кнопка заблокирована, все под контролем, — усмехнулся Мерзавец, — я в тебя верю. Но смотри, если что не так, найдем и на берегу медленной реки под безоблачным солнцем.

— Ты мне не угрожай, кенточек, — спокойно ответила Аглая Гунцеровна, — когда я за дело берусь, то делаю его хорошо или не делаю никак. Понятно?

Мерзавец ничего не ответил, а перевел взгляд на лежащего под столом Соломона, который перевернулся на спину и громко захрапел.

— Так он живой, — удивился Мерзавец, — я думал покойник.

— Иногда бывает и так, что приходится с покойниками пить, — ответила Аглая Гунцеровна, — когда одна дежурю, а выпить не с кем, так я посажу за стол трупов, по мензурочке им налью, все не так одиноко сидеть. Это студент у меня на практике. Соломон. Зубной врач.

— Зубной врач? – удивился Мамон. – А что он тут делает?

— На практике, — махнула рукой Гунцеровна, — толку от него ноль.

— Не помешает? – спросил Мерзавец.

— Будет дрыхнуть до утра, — ответила Аглая Гунцеровна, — не помешает. Ну, валите уже, надо приступать к работе.

— Ты, Аглая, труп не перепутай, — сказал напоследок Мамон, — помнишь, кому зашивать.

— Обижаешь, громила, — ответила Аглая, закрывая за ними двери морга, — фейерверк подготовим по высшему классу.

Мамон и Мерзавец обошли угрюмое здание в полной темноте, вылезли через дырку в заборе и сели в машину.

— Все-таки классно ты все это придумал, Мерзавец, — сказал Мамон, — если получится все, как ты придумал, шуму будет!!! Ты гений просто!

— Это потому что у меня IQсто шестьдесят, — гордо ответил Мерзавец, — как у Квентина Тарантино.

— Ох, ты, да, — удивился Мамон, — а у меня этот ай-ку сантиметров пятнадцать только лишь будет. И-то когда стоит.

Мерзавец медленно повернул голову и долгим-долгим ошарашенным взглядом посмотрел на Мамона. Тот, не замечая этого взгляда, быстро завел мотор автомобиля, ударил по газам, машина рванулась с места и через несколько минут уже выехала на освещенный разноцветными огнями центральный проспект города.

Аглая Гунцеровна тем временем зашивала в живот Махмаду пакет, полученный от Мерзавца и тихо напевала:

— Гори, гори, моя звезда…

13 Альберт чихнул

Вероника добралась домой поздно, ей не хотелось заходить в квартиру с заплаканными глазами. Ей вообще не хотелось идти домой. Настроение было такое, как будто ею только что вытерли одно место и после этого смыли в унитаз. Вероника медленно поднялась по ступенькам, сунула ключ в дверь и повернула его, не зная, что она будет говорить Альберту о том, где так долго задержалась.

На пороге ее встретила Виола с испуганными глазами. Она приложила палец к губам и прошептала:

— Мама, где ты была? Папа пьет коньяк из шкафа, который ты спрятала на большой праздник!

— Как пьет? – удивилась Вероника. – В одиночку?

— Да, он сидит в кухне, ругается плохими словами и пьет коньяк даже без закуски, — поведала Виола.

— А на кого он ругается, — спросила Вероника, — на меня?

— Нет, не на тебя, мама, он ругается на своего начальника, — прошептала Виола, — он называет его тупым и жадным ослом!

— А ему, случайно, не звонили с работы? – спросила Вероника.

— Не знаю я, — ответила Виола, — я пришла из музыкальной школы, а он уже сидит в кухне. Даже ко мне не вышел, как обычно.

— И ужином тебя не кормил? – изумилась Вероника.

— Нет, мама, не кормил, — ответила Виола, — я поела печенья и ему оставила на закуску. Вот так.

— Ладно, иди в свою комнату, а я пойду разведаю что же произошло, — сказала Вероника.

Она прошла на кухню, где за столом сидел перед полупустой бутылкой коньяка Альберт и невидящими глазами смотрел в стену, где на кафеле были изображены веселенькие цветочки.

— Ну, и что это значит? – спросила Вероника, садясь напротив мужа.

— Это значит, что я ничтожество и никчемный человек, — ответил Альберт, — я недостоин даже должности начальника отдела…

— Тебе звонили с работы, – догадалась Вероника.

Альберт молча кивнул.

— А кто звонил? – спросила Вероника.

— Виктор Петрович, осел тупой, — ответил Альберт, — сказал, что на место начальника отдела назначили какую-то женщину из другого ведомства по переводу. И представляешь, этот подонок еще сказал мне, что, мол, я тоже был среди кандидатов на это место, но после того, как попал под следствиевопрос был решен однозначно не в мою пользу! Представляешь, я попал под следствие! Они даже не разобрались! Они не стали разбираться! Я не попал под следствие!

— Кто попал под следствие? – спросила, заглянув на кухню Виола. – Ты, папа, попал под следствие?

— Девочка моя, иди к себе в комнату, нам с папой нужно поговорить, — строго сказал дочери Вероника.

— Я есть хочу! – запротестовала Виола. – Я согласна даже на сыр!

— Хорошо, я тебя позову, когда подогрею ужин, а пока иди в комнату, — сказала дочери Вероника.

Она полезла в холодильник, достала оттуда ужин в сковородке и поставила на плиту подогреваться. Альберт налил себе коньяка и взялся за рюмку.

— Ты собрался продолжать продолжить пить в одиночку, как алкаш? – спросила Вероника.

— Я хочу напиться в усмерть и ни о чем не думать, — сказал Альберт.

— Я тоже, — ответила Вероника и поставила свою рюмку рядом с его.

Альберт с удивлением взглянул на обычно не пьющую ничего крепче вина жену, взял бутылку и налил и ей.

— Понимаешь, эти сволочи… — начал говорить он, но быстро потерял нить повествования, махнул рюмку и всхлипнул.

«Он даже не поинтересовался где я так задержалась, — подумала Вероника, — но, впрочем, это и к лучшему. Что же мне-то делать? А может, Диана, эта ведьма не позвонит? Неужели у нее хватит низости так со мной поступить? Что же мне делать?». В это время картошка с тушенкой на плите стала шипеть и постреливать.

— Я есть хочу! – заголосила в комнате Виола.

— Еще не подогрелось, — ответила Вероника, — если будешь есть холодное, то иди сюда!

— Буду есть холодное! – ответила Виола и прибежала на кухню.

— Извини, Вероничка, я ее не покормил, — со вздохом ответил Альберт, — совсем забыл с этими новостями.

— А чего, папа, тебе не дали место начальника? – спросила Виола.

— Не дали, дочка, — ответил Альберт.

— Это потому, папочка, что ты размазня, — сказала Виола.

— Что? – Вероника дала легкую затрещину дочке. – Ты как с отцом разговариваешь? Ты что себе позволяешь?

— Не бей ее, Вероничка, — спокойно сказал Альберт, — она права. Я действительно размазня. Что мне мешает вот сейчас пойти и кинуть им в лицо заявление об уходе? Что мешает? Страх! Я боюсь!

— Ладно, давай оставим эти рассуждения, — сказала Вероника, — пусть ребенок спокойно поест.

— Говори, говори, папа, — сказала Виола, жуя холодную картошку, — мне интересно.

— Замолчи и ешь, — строго сказала дочери Вероника, — а потом быстро в кровать. Уже поздно.

— А чай? – возмущенно воскликнула Виола.

— Хорошо, ешь, пей чай и в кровать, — ответила Вероника, — и пора бы уже понимать, что нам с папой нужно поговорить.

— Скажи мне мама, а семья это что? – спросила Виола.

— Семья? – задумчиво произнесла Вероника. – Это ты, я, папа…

— А почему вы тогда без меня хотите решать вопросы семьи? – выбросила свой козырь Виола. – Почему без меня? У меня тоже есть свое мнение!

— Хорошо, — кивнула Вероника, — выскажи, пожалуйста, свое мнение.

Виола положила вилку рядом с тарелкой и сказала с серьезным видом:

— Я считаю, что нужно открыть свое дело! Теперь у всех преуспевающих людей есть свое дело. Давайте откроем магазин или ресторан и будем там все работать. И мы станем богатыми!

— Всё? – спросила Вероника.

— Да, — ответила Виола.

— Хорошо, мы с папой рассмотрим твое предложение, — пообещала Вероника, — и в ближайшее время вынесем тебе свой вердикт.

— Чтобы открыть свое дело нужен стартовый капитал, — задумчиво произнес Альберт, — а его у нас нет.

— Надо взять ссуду в банке, — подсказала Виола, — всему вас нужно учить!

— Ты поела? – спросила Вероника.

— Поела, — ответила Виола.

— Наелась?

— Наелась, — осторожно ответила Виола, предчувствуя, что ее сейчас вытурят вон.

— Тогда марш быстро в свою комнату! – безапелляционно приказала дочери Вероника. – И готовиться ко сну!

— А чай? – завопила Виола. – Я хочу чаю! А-а, картошка в горле застряла!

— Иди-иди в свою комнату, а чай я тебе туда принесу! – ответила Вероника. – Давай, давай и пошустрей!

Виола бочком неохотно под конвоем мамы прошла в комнату и Вероника плотно закрыла за ней дверь. Альберт был раздавлен и Вероника, как могла старалась его утешить.

— Ничего страшного, — сказала она, успокаивая мужа, — все образуется. Они еще прибегут и тебе предложат это самое место! На коленях приползут и будут лбом биться в нашу дверь, а мы им не откроем!

— Не приползут, — замотал головой Альберт, — они не умеют работать и не знают, что такое работа. Все только создают видимость работы. Этот тупой Виктор Петрович, которого посадил на место заместителя директора его всемогущий брат! Он же во все дела «вникает». Как вникнет, так дело и развалит на корню. Сто раз из-за его тупости переделываем все сначала. Был бы умный начальник, так не пришлось бы и такой штат содержать, как у нас. Один с сошкой, семеро с ложкой.

— Может быть, тебе уйти с этой работы? – спросила Вероника, у которой из-за сегодняшних событий и у самой настроение-то было не ахти каким радужным.

— А куда я пойду работать? – вздохнул Альберт. – Предприятий с моей специальностью в городе больше нет. В дворники податься? Так туда теперь тоже не сильно устроишься! Там теперь династии дворников.

— Давай в другой город уедем, — предложила Вероника, — поменяем квартиру и уедем куда-нибудь. Начнем на новом месте новую жизнь! Или вообще за границу эмигрируем, подальше от всего этого!

— Страшно в тридцать лет что-то менять, — безразлично ответил Альберт, — вроде как все-таки работа у меня есть, копейка какая-то есть, а что там, в любом другом городе лучше, что ли будет? И за границей нас никто сильно не ждет. Не нужны мы там никому!

— Вот с этого и надо начинать, — рассердилась Вероника, — не хочешь ничего менять, тогда живи, как есть и не скули. Работай, где работаешь, жди у моря погоды, жди, когда твой тупоголовый Виктор Петрович заметит, что ты один весь отдел тянешь! Так и будешь до пенсии в клерках при твоих-то способностях! Правильно дочь сказала, что ты размазня!

— Ну, знаешь, — возмутился Альберт, — и ты туда же! Давайте, унижайте меня, мало мне этого на работе, так еще и в семье!

Вероника ничего не ответила, потому что рассердилась на нерешительность Альберта. Он, в принципе, всегда был таким, но раньше Веронику это так не раздражало. А теперь ее саму грызли внезапно свалившиеся проблемы в виде шантажистки Дианы. Этими проблемами она не могла ни с кем поделиться и они сжигали ее изнутри, вводя в стервозное состояние. Вероника быстро сделала Виоле чай и понесла ей его в комнату. Альберт остался на кухне один. Ему сегодня плюнули в душу, облили помоями, уничтожили, растоптали.

А ведь он уже мнил себя начальником отдела, даже мысленно сделал перестановку в кабинете шефа по своему вкусу. И теперь там поселиться незнакомая, наверняка, тупая стерва, возможно, какая-нибудь любовница или родственница тупоголового Виктора Петровича. Будет приходить на работу и отчитывать Альберта, как мальчишку, а он будет мямлить и твердить, что все сделает в срок и ничего в их отделе не изменится.

Так же будет целыми днями болтать с подругами по телефону Верочка, у которой мама работает секретарем мегадиректора и поэтому она всех посылает на …, так же будут обсуждать футбольные новости клерки Скворцов и Степанов, да и остальные будут по прежнему бить баклуши. И только один Альберт будет впахивать, как черт! Нет уж, фигушки! Он так старался, чтобы получить место начальника отдела, а раз теперь они так поступили, то и он ничего не будет делать. Пусть узнают! Он им покажет теперь!

В кухню вошла Вероника.

— Пойдем спать, что ли, — предложила она, — сегодня фильм интересный по первому каналу после новостей. Скоро начнется. Посмотрим. Коньяк можешь с собой взять.

— Да, не хочу я больше, — ответил Альберт.

— Ну, не расстраивайся, — сказала Вероника, подошла и обняла Альберта за плечи, — я тебя люблю и это главное. Все у нас наладится.

— А где ты сегодня так долго была? – спросил Альберт.

— Да, так по делам ходила, — ответила Вероника.

— А-а, — произнес Альберт.

Было странно, что он вообще додумался поинтересоваться, где так долго она была. «Если бы я завела любовника, он ничего бы не заметил», — подумала Вероника.

— А ты лысеешь, — сказала она и Альберт чихнул.

14 Хомячка надо кормить, чтоб не сдох

Бесстыдник сидел в своем офисе и попивал остывший кофе. Он ожидал гостей, свет не зажигал и молча смотрел за окно, где проносились мимо по проспекту сотни автомобилей, в уме подсчитывая, как бы он обогатился, если бы все эти люди, которые сидят за рулем поставили бы свои машины на его автостоянки. Но это бесстыжие частники никак не хотели обогащать предпринимателя, оставляя свои машины возле дома и в гаражах, а никак не на стоянках Бесстыдника. Он менял маркетинговую политику, бухал деньги на рекламу, но ничего не менялось, только возрастали долги, от нулей, в цифрах которых Бесстыдник приходил в уныние.

Сначала к нему пришли люди из банка в одинаковых апельсиновых туфлях под цвет галстукам и ласково напомнили, что срок погашения кредита уже истек и пора бы расквитаться.

На что Бесстыдник ответил им, что даже если он продаст свои автостоянки, то все равно нужную сумму не наберет, поэтому, как ни печально, он ничем им помочь не может. Разве что они его убьют. Но от этого денег своих они не вернут, так что живой Бесстыдник им больше нужен. Молодые люди из банка ушли, вежливо попрощавшись, их директор сообщил о факте злостного непогашения кредита ныне покойному Махмаду и уже к вечеру бессовестно укрывающийся у любовницы от кредиторов Бесстыдник был пойман Жмыхом со своими головорезами.

Даже давнее знакомство и совместное писание в один горшок в раннем детстве Бесстыдника и Жмыха не спасло первого от короткой, но болезненной расправы над ним бандитами второго. Бесстыдника привязали шнуром от фена к стулу, и затем Жмых долго-долго мучил его чтением морали, чередуемой с короткими ударами в солнечное сплетение. В завершение экзекуции отморозки изнасиловали любовницу Бесстыдника, у которой он от них прятался и уехали, пообещав, что если деньги не появятся в ближайшее время, то расправа будет еще более жестокой.

Поскольку любовниц у Бесстыдника было несколько, то он утешив, как мог эту, переехал к другой и затаился там, где его и отыскал телефонный звонок Мамона, который объявил, что в городе появился Мерзавец.

— Мне-то что с того? – буркнул в трубку Бесстыдник. – У меня сейчас такие проблемы, что мне не до «встречи выпускников»!

— Слышали про твои проблемы, можем помочь, если нуждаешься, — раздался в трубке голос Мерзавца.

Этот тембр сразу напомнил Бесстыднику про те незабываемые времена, когда их «бригада» наводила ужас на всех окрестных кооперативщиков, а при их появлении в ресторане народ спешил уйти. Но это было так давно, они постарели, их места заняли более молодые, более расторопные.

— Здорово, Мерзавец, — ответил Бесстыдник, — чем ты мне можешь помочь? Что ли чемодан американских денег занять без отдачи? Нет, братан, ничем мне не помочь. Скоро меня замочат, если я не сделаю ноги отсюда.

— Давай встретимся, перетрем, — предложил Мерзавец, — может, чего и придумаем вместе?

— Давай, — неохотно согласился Бесстыдник, потому что не верил, что недавно откинувшийся с зоны Мерзавец ему может помочь.

Но больше никто ему помощи не предлагал, поэтому в его интересах было схватиться даже за эту соломинку. Тем более что Махмад безвременно почил и поэтому Бесстыдник выигрывал кое-какое время до отдачи своего долга. Договорились встретиться в пустующем офисе Бесстыдника после десяти часов вечера.

Мамон и Мерзавец сразу из морга направились к нему. Нужно было ковать железо, пока оно не остыло. Бесстыдник в планах Мерзавца занимал не последнее место, поэтому его было нужно привлечь в «команду», а затем и пустить по тем рельсам, по которым катился он тогда, когда сам Мерзавец занимал в городе не самое последнее место.

Автомобиль остановился под окнами офиса, Мамон и Мерзавец подошли к обшитой деревом двери и Мерзавец вполголоса спросил:

— Точно знаешь, что Бесстыдник не шестерит на Жмыха?

— Бля буду, — ответил Мамон, — помнишь, они еще тогда, когда мы еще были одной «бригадой» вечно были на ножах. Бесстыдник подкалывал Жмыха, а тот лез в драку. Они и тогда друг друга недолюбливали, а уж теперь…

— Посмотрим, — тихо произнес Мерзавец и, на всякий случай, нащупав под курткой рукоять пистолета, прошел в открытую перед ним Мамоном дверь.

На лестничной площадке уже ждал их с сияющей улыбкой Бесстыдник. Он был маленького роста, кривоногий, при этом в остальном хорошо сложен, но главным его достоинством была огромных размеров пися, которую он и демонстрировал со школьной скамьи всем одноклассницам, за что и получил свое меткое прозвище – Бесстыдник.

— Опа! Совсем не изменился, Бесстыдник, — спокойно сказал Мерзавец, — как будто и одиннадцать лет не прошло.

— Так ведь молодых телок трахаю, — смутился комплименту Бесстыдник, — от этого молодею. Могу и тебе подкинуть парочку.

— Буду благодарен, — ответил Мерзавец и крепко обнял старого кореша.

— Так говоришь, твои автостоянки убыточны? – спросил Мерзавец, когда они уже сели в офисе за журнальный столик, на который Бесстыдник выставил бутылку водки и нехитрую закуску.

— Убыточны, на хрен, — покачал головой Бесстыдник, закрывая жалюзи, — никто не ставит машины! У кого есть гараж, ставят в гараж, а у кого нет, оставляют возле дома, даже зимой.

— А часто ли у вас машины угоняют? – спросил Мерзавец.

— Не, не очень, — ответил Бесстыдник, — вон, Мамон знает. Так, если только подростки магнитолу сопрут или колесо снимут, а вообще даже если и угонят те же пацаны, то находят быстро. С этим нет проблем.

— В этом твоя проблема, — сказал Мерзавец.

— В чем? – не понял Бесстыдник.

— В том, что людям незачем свои машины к тебе на стоянку ставить, — ответил Мерзавец, — им и без твоих стоянок спокойно.

— Это-то понятно, — ответил Бесстыдник, — а что я могу сделать?

— Ты ничего, — сказал Мерзавец, — а я могу тебе помочь.

— Как это ты мне поможешь? – осторожно спросил Бесстыдник.

— Есть у меня два человека, вместе с ними на киче сидели, — ответил Мерзавец, — они профи, угонят любой автомобиль как в кино за шестьдесят секунд. Вообще-то они в Москве работают, но если я попрошу, то и тут могут шороху навести. Пару десятков бесхозных автомобилей угонят, сожгут, в гаражи залезут. Для них любой замок не препятствие. Вникаешь в чем суть?

— Не-а, — честно признался Бесстыдник.

— Когда автомобили начнут угонять, сжигать, гаражи бомбить, — продолжил Мерзавец, — людям ничего не останется делать, как свои «тачки» к тебе на стоянки ставить. Ведь у тебя на стоянке есть гарантия, что с машиной ничего не случится?

— Да у меня, да, у меня, охрана, собаки, освещение, — распалился Бесстыдник и вскочил, — у меня никто! Если что, у меня у сторожей ружья!

— Сядь, не мельтеши, — спокойно сказал ему Мерзавец, — хватит месяца беспокойств, чтобы все машины к тебе на стоянки перекочевали. А если начнет спадать заполняемость стоянок, мы ребят снова из Москвы сюда выдернем.

— А если их милиция поймает? – спросил Бесстыдник.

— Не поймает, — ответил Мерзавец, — это профессионалы.

— Профессионалы в тюрьме не сидят, — возразил Бесстыдник.

— Пока они сидели, у них было время подумать о том, как им больше не попадаться ментам, — ответил Мерзавец, — так что больше не попадутся. Да это и не твой вопрос. Твой – обеспечить хороший сервис.

— Все сделаю, — ответил Бесстыдник, — только твой интерес с этого какой?

— Мой интерес, чтобы старый кореш не бедствовал и его никто не прессовал, — ответил Мерзавец, — помнишь как мы «зажигали»? А как ты биологичке «хомячка» подсунул?

Воспоминание об этом случае вызвало бурный смех у всех присутствующих. Дело в том, что учились все трое, включая и Жмыха в одном классе. Учителя шли в этот класс на уроки, как на голгофу. Но больше всех беспокойства доставлял Бесстыдник. Ему не давала покоя его большая пися, которая от избытка гормонов то и дело торчала, как кол. Чтобы она не топорщилась, Бесстыднику приходилось придерживать ее рукой в кармане штанов.

Вскоре в этом кармане образовалась большая дырка, в которую Бесстыдник просовывал свое достоинство и, бродя по школьным коридорам, предлагал девочкам посмотреть и погладить его «хомячка». Наивные девочки, польщенные вниманием школьного хулигана, доверчиво совали свою руку ему в карман, там нащупывали нечто мягкое и теплое, пытались вытащить, но «хомячок» был, как приклеенным. И когда девочки по наступающему затвердеванию «хомячка» понимали, что это вовсе не «хомячок», а нечто ужасное, что Бесстыдник просунул в дырку кармана, то одни в ужасе убегали, другие лишались чувств.

Для многих девочек это был первый сексуальный опыт, а по школе волной среди женской части учениц пошла слава, что носит в своих штанах Бесстыдник, несмотря на маленький рост и кривые ноги не маленький «перочинный ножик», а настоящую пудовую булаву.

Некоторые старшеклассницы повадились даже по несколько раз за день трогать «хомячка» и бывало дотрогаются до того, что Бесстыдник неожиданно запачкает им ладонь, а себе карман и брюки. Когда все школьницы в школе были уже охвачены, Бесстыдник заскучал и вот тогда и случился апофеоз этой истории, которая впоследствии, через много лет, обрастя домыслами и приукрасами, стала школьной легендой и передавалась учениками из уст в уста.

Но мы поведаем только то, что было на самом деле. Бесстыдник сидел на предпоследней парте перед Жмыхом и Мерзавцем, догадайтесь с кем? Правильно, с Мамоном. А через проход между партами недалеко от него скучала на уроке зоологии некая деваха, легкодоступная двоечница с погоняловом Губа.

У доски что-то мямялила про пестик и тычинку или про что-то другое биологичка – старая дева, худая, как палка и страшная, как ядерная война. Никто ее речи не слушал, кроме зубрилок на первых партах, все остальные были заняты своими делами. Бесстыдник в частности донимал Губу, чтобы она погладила его «хомячка». Губа отнекивалась, а Бесстыдник демонстрировал ей головку «хомячка», которая стыдливо выглядывала из кармана его штанины.

Губа была непоколебима в своем нежелании гладить «хомячка», но Бесстыдник был настойчив. Он через проход щипал Губу за все места и однотонно нудил:

— Губа, ну, погладь, «хомячка», ну, будь человеком!

— Отстань ты со своим «хомячком», надоел уже, — шептала в ответ Губа.

— Один разик погладь и отстану, — пообещал бесстыдник.

— Точно отстанешь? – недоверчиво спросила Губа, повернувшись к нему.

— Зуб даю, — пообещал Бесстыдник.

И тогда Губа потянулась рукой к его промежности и ласково погладила пальцами торчащую из кармана плоть, отчего та еще больше выглянула из кармана. В этот момент раздался скрипучий и громкий голос биологички:

— Так, Губова, что тебе нужно в кармане у соседа?

Губа растерялась, захлопала накрашенными дешевой тушью глазами, вскочила и выпалила:

— У него… у него там, в кармане… хомячок.

— Хомячок? – заинтересованно произнесла биологичка и засияла.

Она была известна своей патологической страстью к разного рода живности. Могла принести на урок крысу, посадить ее к себе на плечо и рассказывать тему урока, чем вызывала рвотный рефлекс у половины класса. Или таскала с собой ужа в банке, пока он не издох на глазах у изумленных учеников. Так вот, услышав про хомяка, биологичка засияла и направилась к Бесстыднику. Класс замер в предвкушении. Всем, кроме биологички было известно, что в кармане у Бесстыдника совсем не хомячок.

— Бедненький, ему, наверное, там очень тесно, — плаксивым тоном проныла биологичка, — садись, Губова. А ты встань.

— Ему не тесно, ему хорошо, — ответил Бесстыдник, сжимая в кармане свое достоинство.

— Дай его мне, — сказала биологичка и протянула руку к карману.

— Нет, — замотал головой Бесстыдник, — он не любит чужих рук.

В классе послышались смешки. Биологичка посчитала, что эти смешки направлены на подрыв ее авторитета, нахмурила брови и приказала безапелляционным тоном:

— Дай мне хомячка, меня любит все живое! Я посажу его в клетку!

— Себя посади в клетку! – ответил ей Бесстыдник и попытался присесть за парту.

— Ах, так, грубить мне! — завопила биологичка, цепко схватила за шиворот Бесстыдника левой рукой, а правой стала забираться ему в карман.

— Нет! Нет! – вопил Бесстыдник, пытаясь вырваться, но биологичка была настойчивой, сопела, пытаясь спасти жизнь несчастному хомячку.

Наконец, она уцепила «животное» и попыталась вытащить, но хомячок, по-видимому, зацепился лапками и не хотел вылезать. Класс бешено хохотал, Бесстыдник, краснел и, пытаясь вырваться, непроизвольно совершал возвратно–поступательные движения.

Борьба продолжалась несколько минут. Биологичка почувствовала, как хомячок в кармане Бесстыдника напрягся, затвердел и вдруг ее рука стала тепло-мокрой. Она испуганно выдернула руку из кармана Бесстыдника и, воздав ее к небу, завопила:

— Что это? Что это? – с руки капали мутные пятна.

— Что-что, — передразнил ее Бесстыдник, — додергалась за хомячка, его и вырвало!

И тут учительница поняла, что это был вообще не ХОМЯЧОК!!! Поскольку она никогда не была замужем, более того, она никогда не видела голого мужчину, а прикасалась за мужскую плоть лишь однажды, когда на учительском вечере ее выбрал по настоянию директрисы в «ручейке» учитель физкультуры, после чего она неделю дрожала по ночам от гадливости, то можно понять что она испытала, когда поняла, что это был не ХОМЯЧОК!

— А-а-а, — закатив глаза, издала глухой звук биологичка и с треском рухнула на пол.

После выхода из больницы из школы она уволилась и больше в городе ее никто не видел. Дальнейшая ее судьба не известна.

— Да, были дела веселые, — ответил Бесстыдник, когда Мерзавец напомнил ему про «хомячка», — ну, что выпьем?

— Погоди, сначала все дела порешаем, — ответил Мерзавец, — ты в каких отношениях со Жмыхом?

Бесстыдник хмуро помолчал и неохотно ответил:

— Ни в каких. Он, сука, меня недавно пытал, требовал деньги вернуть, что я в банке брал. Еще проценты накрутил, падла, и ни хрена отсрочки не дал.

— Можешь ему позвонить и сказать, что нашел деньги и мы ты ему сейчас отдашь? – спросил Мерзавец.

— Зачем это? – не понял Бесстыдник. – У меня нет денег.

— У меня есть, я за тебя расплачусь, — ответил Мерзавец, — твое дело сделать так, чтобы ваша встреча со Жмыхом прошла без лишних свидетелей.

Бесстыдник с сомнением посмотрел на Мерзавца.

-.Ты «бабки» отдашь за меня, — сказал он, — и потом я тебе буду должен. Так какая разница, какой веревкой задушиться шелковой или простой?

— Раньше ты побыстрей соображал, — ответил Мерзавец, — или тебе Жмых последние мозги выбил. Я не собираюсь ничего отдавать Жмыху ни за тебя, ни за кого еще. Мне нужен он. И без лишних свидетелей.

— Вы что, хотите его порешить? – оживился Бесстыдник. – А я? Я-то опять с вами или только, как приманка вам нужен?

— Это как ты сам захочешь, так и решай, — ответил Мерзавец, — надоело штаны в офисе протирать, давай к нам, не выгоним. Да, и выхода у тебя сейчас другого нет, верно я говорю? Со всех сторон тебя обложили, да и мы с Мамоном тебе о многом поведали. Так что, чтобы деревянный макинтош на тебя не одели, надо принимать решение, кореш.

— Я принял, — с воодушевлением ответил Бесстыдник, — я, бля буду, сам хотел уже Жмыха завалить, да только как это сделать? А правда, как это сделать? Он вообще никуда без охраны не ездит! А-а… — вдруг испуганно прошипел Бесстыдник, — а Махмад? Не ваших рук дело?

— Ты задаешь такие вопросы, — ответил Мерзавец, — ответы на которые могут стоить тебе жизни.

— Значит, точно, вы, — обрадовался Бесстыдник, — ну, кино, я с вами мужики. У меня и ствол есть ТТ. Сейчас я его из сейфа достану.

— Ты лучше нам Жмыха достань, — ответил Мерзавец, — хотя и «ствол» твой нам тоже пригодится.

— Я ему позвоню сейчас на мобильник, — ответил Бесстыдник, набирая на замке сейфа код, — и скажу так, мол, и так, привезу деньги. А он спросит, откуда, мол, такая сумма взялась? Не родил же я ее?

— Скажешь, что добрые люди одолжили, — ответил Мерзавец.

— Нет у нас в городе «добрых людей» с такой суммой, — ответил Бесстыдник, — те, у кого есть, хер снега зимой дадут в долг! Надо что-то похитрее придумать. О! Я ему позвоню и скажу, что хочу поговорить об отсрочке выплаты кредита и привезу проценты ему лично. Типа взятки ему предложу. На это он клюнет, он жадный до денег и светить то, что я обхожу всю его братву не будет.

— Давай, звони, только не проколись, у нас времени мало, — сказал Мерзавец.

Бесстыдник положил на стол ТТ, который взял из сейфа, покопался в блокноте и стал набирать номер Жмыха. К счастью мобильник отключен не был и Жмых отозвался сразу.

— Здравствуй, Жмых, — полушепотом сказал Бесстыдник, — не произноси моего погонялова и имени не произноси, потому что у меня лично к тебе дело.

— Давай, втирай, че тебе надо агент 007, — ответил Жмых.

— Слушай, я кое-какие деньги надыбал, — сказал Бесстыдник, — не все, конечно…

— Тогда какого хрена звонишь? – ответил безразлично Жмых. – Эту мелочь отложи себе на похороны.

— Ты меня дослушай, — попросил Бесстыдник, — мы с тобой учились в одном классе, корешами были. Я тебя понимаю, перед братвой надо было меня помучить. Но давай договоримся, я тебе лично заплачу и дай мне еще отсрочки. У меня идея появилась, как автостоянки раскрутить. Скоро все верну банку и тебе все проценты. А эти деньги как бы тебе лично подарок с просьбой отсрочить выплату моих долгов. Для тебя это чих! Махмада убили, все говорят, что ты его место займешь.

Последние слова Бесстыдника в свете известных нам событий, произошедших в ангаре между им, Омаром, Асланом и Нариком плеснули бальзамом на душу Жмыха. Неприкрытая лесть, однако, не смутила Жмыха, он довольно усмехнулся в трубку и сказал милостиво:

— Ладно, подъезжай сегодня, я буду у телки. Перезвони через полчаса, продиктую адрес.

И он отключился.

— Молодец, Бесстыдник, — покачал головой Мерзавец, — у тебя всегда было с соображалкой хорошо. Сразу въехал на какую «кнопку» Жмыха давить.

— Да, я чувак не глупый, — ответил Бесстыдник, — была бы у меня мать не алкоголичкой, да отец не сдох бы, когда мне пять лет было, так я, может быть, поступил бы в институт и был бы академиком.

— Оно тебе надо? – подключился к разговору Мамон. – Видал я как эти «ботаники» живут от зарплаты до зарплаты.

— И-то верно, — ответил Бесстыдник, — ну, у нас полчаса есть. Предлагаю вмандить по рюмашечке!

— А я бы поел, жрать охота, — ответил Мамон, — у тебя колбасы нет с батоном?

Надо заметить, что пока Мерзавец и Жмых обсуждали дела Мамон по-тихому, присев возле стола, уже уничтожил всю закуску.

— Ну, е-мое, — воскликнул Бесстыдник, — ты, Мамон, в своем репертуаре. Чем теперь закусывать?

— Пить пока не будем, — ответил Мерзавец, — сегодня нам светлые головы нужны будут. Да и завтра тоже. Это только отморозки дела с пьяни делают, а потом сидят. Я научен, параши нанюхался. Пить не будем, убери бутылку, Бесстыдник.

Тот послушался, спрятал бутыль с водкой к себе в стол, а сам сел в кресло.

— Пить не будем, — согласился Мамон, — но есть-то охота все равно.

— Может быть, заедем в ресторан поужинаем? – предложил Бесстыдник. – Оттуда и позвоним Жмыху.

— Светиться вместе не будем сегодня, — ответил Мерзавец, — хватит и того, что мы к тебе приехали. Мамон съездит за едой в магазин, а мы его тут подождем. Да, вот, Мамон, купи альбом с марками.

— Зачем это? – удивился Мамон, который сразу же после слов Мерзавца встал и стал собираться за едой.

— Узнаешь, — коротко ответил Мерзавец, — а пока Мамон будет ездить ты, Бесстыдник, мне расскажешь расклад сил в городе и мы вместе подумаем, как нам соорудить себе алиби на случай того, если вдруг Жмых бесследно исчезнет.

Мамон вышел на улицу, огляделся, сел за руль автомобиля и помчал к ближайшему супермаркету. В его голове воображение рисовало уже аппетитные бока копченых курочек, румяные корочки свежего хлеба, дрожащее желе консервированной ветчины, красные помидоры сверкали глянцевыми боками, а салат «Оливье» источал такой аромат, что Мамон едва не захлебнулся собственной слюной и прибавил газу. Хомячка надо кормить, чтоб не сдох.

15 Закон каменных джунглей

Жмых возлежал у себя дома на мягком велюровом диване и без какого-то смысла щелкал каналами телевизора с огромным экраном. В ногах у него сидела симпатичная худенькая, но грудастая деваха с копной ярко красных волос и, подпиливая пилочкой ногти, качала ногой.

— Говно, бля, посмотреть нечего, — раздраженно выпалил Жмых, кинув пульт на пол, — одни педерасты на экране, нормального боевичка показать не могут!

— Чё ты по России хороший фильм, — прогнусавила девушка, — мелодрама, давай посмотрим.

— Говно! – резким тоном ответил Жмых. – Сопли мажут, никакого действия! Не люблю я разговоров слишком много! Слишком много бакланят! И не спорь со мной!

— Я не спорю, — покорно ответила девушка.

— И ногой не болтай, бесит! – продолжил Жмых.

Девушка перестала трясти ногой и сказала:

— Что-то ты какой-то взвинченный сегодня…

— Не твое дело, — ответил ей Жмых, — твое дело когда надо ноги раздвинуть и пожрать приготовить, если я скажу.

— Я просто хотела поговорить, — пожала плечами девушка.

— О чем с тобой говорить? – усмехнулся Жмых. – Ты же тупая, как пробка.

Девушка не стала ничего отвечать, встала и пошла на кухню, где был еще один телевизор.

— Куда пошкандыбала, шалава? – окликнул ее Жмых. – Я тебя отпускал?

Девушка обернулась, ее губы дрожали от обиды.

— Слушай, Жмых, мне это надоело каждый день, — воскликнула она, — я тебе не шлюха какая-нибудь подзаборная, чтобы ты так со мной обращался!

— Ой-ой-ой, какие мы аристократы, — издеваясь произнес Жмых, — жопу только вчера перестали газетой вытирать, а туда же! Кто же ты есть, если не шлюха?

— Ах, так, шлюха, значит! – нервно воскликнула девушка, — Найди себе целку и живи с ней! А я тогда, я тогда поеду к маме! Понял? Прощай!

— Только попробуй шаг за порог сделать, — спокойно ответил Жмых, даже не повернув головы в ее сторону, — отдам «братве» на забаву, будешь, как последняя подстилка по баням ездить.

Девушка, наученная горьким опытом, лишь закусила губу, вернулась в комнату и плюхнулась в кресло в углу. В это время в дверь позвонили.

— Быстро пульт мне дай, — приказал Жмых.

Девушка встала с кресла, подошла к пульту, лежащему на полу, подняла его, протянула Жмыху и вернулась в кресло. Жмых щелкнул на пульте кнопкой и в телевизоре включилось изображение с камеры слежения, установленной в подъезде. Он увидел троих мужчин. Понурого Бесстыдника, а с ним… оба це! Мерзавец и Мамон. Их только тут не хватало!

— Вали в спальню, коза, — приказал он девушке, — и не высовывайся, пока я тебя не позову.

Девушка безмолвно подчинилась, скользнула за розовую дверь спальни. Жмых пошел в коридор, взял там с телефонной полочки револьвер, подошел к входной двери и спросил в домофон:

— Ты, че профура, с собой гостей приволок? Зайдешь ко мне один, остальные возле дома подождут!

— Боишься что ли? – раздался спокойный голос Мерзавца. – А я тебе, как старому корешу, подарок принес!

— Кого бояться, тебя что ли? – с усмешкой ответил Жмых, хотя визит непрошеных гостей в свете последних событий его насторожил. – Да и корешиться с тобой мне не пристало.

— Вот как, — ответил Мерзавец, — зазнался, стало быть, или все-таки боишься?

— Слышь, Жмых, это Мерзавец мне денег дал, — сказал Бесстыдник, — он при делах. И Мамон с нами. Ты что забыл, как мы все рядом сидели за партами в школе? От кого ты хоронишься? От кого падлы ждешь? Ты же практически уже «крестный отец»!

Лесть опять сыграла на самолюбии Жмыха и тот отодвинул задвижку, предварительно спрятав револьвер за поясом сзади.

— Ладно, заходите, — разрешил он, — только рассиживаться мне с вами некогда. И угощать нечем.

Мерзавец, Бесстыдник и Мамон прошли в просторный коридор и громила Мамон без лишних предисловий с размаху ударил Жмыха милицейской дубинкой промеж глаз. Тот, не успев даже сообразить, что произошло, рухнул на пол.

— Ты не шибко здорово его рубанул? – спросил Бесстыдник. – Он кони не двинул?

— Не должен двинуть, — скромно потупив взор, ответил Мамон, — я его в четверть силы ударил. Если бы со всей силы ударил, он бы пол проломил и вниз провалился.

— Тащи его в комнату, — сказал Мамону Мерзавец и, перешагнув через бездыханное тело, прошел в комнату.

Бесстыдник проследовал за ним, а Мамон с тяжелым вздохом (он только что хорошо набил брюхо) нагнулся, за шиворот втащил недвижимого Жмыха в комнату и бросил возле дивана. Из-за пояса у того со стуком вывалился револьвер.

— Вооружился, гнида! – зло произнес Бесстыдник и с размаху пнул своего недавнего обидчика ногой в живот.

— Не надо пинать мертвую собаку, — сказал Мерзавец, садясь в кресло, — отдай Мамону «ствол», ему он пригодится. А хорошо Жмых устроился тут, подлюка. Ковровые покрытия под плинтус, евроремонт, техника импортная. Я такую хату только по телеку в зоне и видел.

В это время из спальни выглянула девушка с красными волосами. Увидев на ковре неподвижного Жмыха, сразу все поняла, глаза ее округлились, рот тоже, она вдохнула воздух, чтобы заорать.

— Не надо крика!!! – громко сказал ей Мерзавец. – Я этого не люблю! Как кто кричит, так я сразу того убиваю!

Девушка была понятливой, недаром жила с бандитом, мгновенно закрыла рот и стала мелко трястись, как пациент зубоврачебного кабинета, терзаемый бормашиной.

— Ты кто такая? – спросил ее Мерзавец.

— Я? Я? – не могла придти в себя девушка. – Я здесь живу… а вы что его насмерть убили?

— Нет, он лишился чувств от радости, когда нас увидал после долгой разлуки, — ответил ей остроумный Бесстыдник.

— Да? – доверчиво удивилась девушка. – А вы кто такие вообще?

— Мы артель «Озорные ребята», — ответил Бесстыдник, — организация свадеб и похорон. Не нуждаетесь в наших услугах?

— Нет, — замотала головой девушка, — но мне кажется, что вы не те, за кого себя выдаете? Вы ребята Аслана? Или Омара?

— Какой такой Аслан-маслан? – проговорил Бесстыдник с нарочитым акцентом. – Омар-кошмар? Не знаем таких! Мы люди творчества, творим безобразия!

Все постепенно становилось на свои места, как и много лет назад, когда они были одной «бригадой». Мерзавец руководил процессом, Бесстыдник куражился, Мамон бил по голове дубиной. Вот только Жмых выпал из их колоды и за это недвижимый лежал на полу.

— Вы меня теперь убьете? – обречено спросила девушка.

— Знаешь что, рыжая, — ответил ей Мерзавец, — посиди-ка ты пока в ванной, пока мы со Жмыхом здесь переговорим. Бесстыдник проводи ее в ванную и закрой там, да проверь, чтобы у нее телефона не было.

— Сделаю в лучшем виде! – пообещал Бесстыдник, подхватил девушку под локоток и потащил в ванную.

Она не сопротивлялась, только стала всхлипывать и скулить. Тем временем приоткрыл глаза Жмых, с трудом приподнялся на локте на полу и хрипло спросил:

— Что, бля, такое? Че в натуре происходит?

Мамон сзади дубинкой за горло прижал его голову к своей груди и рывком поднял с пола. Жмых захрипел и задергал ногами. Мерзавец достал из подмышки небольшой бархатный альбом и кинул Жмыху на столик с прозрачной крышкой.

— Вот тебе подарок, — сказал он.

— Что на хер? – прохрипел Жмых. – Какой на хер подарок? Что это?

— Это альбом с почтовыми марками, — ответил Мерзавец.

— Какие марки? – хрипел Жмых. – Я марки не собираю!

— Ты знаешь, — ответил Мерзавец, — я подумал, что раньше ты ежедневно жопу Махмаду лизал, привычку приобрел. А теперь Махмада больше нет, а лизать-то тебе что-то нужно. Вот будешь марки лизать вместо Махмадовой жопы и в альбом их клеить.

Мамон непроизвольно хохотнул и хорошенько тряхнул Жмыха.

— Издеваешься, сука! – прохрипел Жмых. – Че вам надо от меня? За Бесстыдника впряглись, что ли?

— И за него тоже, и за себя, — ответил Мерзавец, — ты стал больше не нужен, Жмых. Ты поедешь с нами сейчас и обратно уже не вернешься.

— Я никуда не поеду, — попытался вырваться Жмых из крепких объятий Мамона, но это ему не удалось.

Мамон крепко сдавил шею Жмыха, тот обмяк, громила выпустил его из рук и Жмых, как кусок желе сполз на пол.

— Вяжи его, — приказал Мерзавец, — куда же Бесстыдник запропастился? Что он там, в ванне пялит ее что ли? Я же ее только запереть просил!

Как сказал Мерзавец, так и оказалось. Бесстыдник появился в зале довольный, застегивая штаны. Мамон хохотнул.

— Нашел время! – сказал ему Мерзавец.

— А че? — возмутился Бесстыдник. – Сам же сказал проверить, чтобы у нее телефона не было. Пришлось ее раздевать и обыскивать. Я ее обыскивал и возбудился.

— Ладно, замяли, времени мало, — ответил Мерзавец, — сам ее и завалишь, сластолюбец. Нам уходить пора.

— Я? – испуганно промямлил Бесстыдник. – Может, оставим шлюшку? Чего она?

— Она нас видела, — ответил Мерзавец, — а нам это не нужно.

В это время зазвонил мобильный телефон Жмыха. Все переглянулись.

— Тащи девку сюда, — приказал Мерзавец Бесстыднику.

Тот кинулся в ванну и за руку приволок в зал ревущую девушку.

— Заткнись! – приказал ей Мерзавец. – Успокойся, возьми трубку и скажи, что Жмых сейчас говорит с людьми Омара и подойти не может. Поняла?

— Вы меня убьете, я слышала! – завыла полураздетая девушка, сидя на полу рядом с телефоном.

— Поможешь нам, не убьем! – пообещал Мерзавец. – Давай быстрей отвечай!

Девушка взяла трубку и спросила туда всхлипывая:

— Алло, кто это? Это ты, Смородина? Привет! Чего? Нет, Жмых к телефону подойти сейчас не может! У него Омар со своими людьми! Да, они говорят по делу! Он сказал даже не беспокоить его! Перезвони попозже! Точно тебе говорю! А чего я могу плакать, как ты думаешь? Как и всегда! Все пока, Смородина, звони попозже!

Она нажала на кнопку выключения сигнала и с надеждой посмотрела на глаза Мерзавца. Тот моментально вытащил из-под куртки свой пистолет с глушителем и выстрелил девушке прямо в голову. Она сообразить ничего не успела, выстрелом ее откинуло назад, забрызганный кровью телефон упал рядом. Из-под копны ее красных волос на ковре растеклась лужа такой же красной крови.

— Ты же обещал, что не убьешь ее! – вскричал Бесстыдник.

— Соберись, мальчик, — жестко ответил ему Мерзавец, — начались другие игры! Это тебе не железной арматурой громить киоски кооперативщиков, как десять лет назад. Если не мы их, то они нас!

— Но шлюшка-то тут при чем? – спросил Бесстыдник. – Она вообще не при делах!

— Она нас видела и сдала бы! – ответил Мерзавец. – Она свидетель! Ты что в кружок мягкой игрушки записался что ли, пока меня здесь не было? Раньше ты не был таким сопливым слюнтяем!

— Раньше мы людей не убивали, — ответил Бесстыдник, — одно дело кости переломать, избить хорошенько, как мы раньше делали, а другое убить насмерть! Разница есть!

— Мамон, тебе тоже жалко «щелку»? – спросил Мерзавец у пыхтящего над связыванием Жмыха громилы.

— Мне насрать на нее, — ответил Мамон, — мне себя жалко, что я столько лет под машинами провалялся и в снег, и в жару. А Жмых, как сыр в масле катался, жополиз!

— Я не против там, Жмыха надо замочить, он сука, — заметался по комнате Бесстыдник, — но шлюшка-то тут при чем? Спрятали ее бы или запугали, зачем убивать?

— Она что тебе там, в ванной при минете в любви объяснилась что ли? – спросил Мамон. – Не мельтеши, иди помоги лучше этого урода мне на плечи взвалить!

Бесстыдник подошел, подхватил бездыханное тело Жмыха и помог Мамону взвалить его на себя.

— Хорошо ты, Мерзавец, придумал из «ствола» фонарь во дворе «погасить», — сказал Мамон, — нас никто не увидит. Да только и я дороги не увижу.

— Куда мы сейчас? – обречено спросил Бесстыдник.

— На мясокомбинат, — ответил Мерзавец.

— Это еще зачем? – удивился Бесстыдник.

— Увидишь, — ответил Мерзавец и они осторожно вышли из подъезда, унеся с собой Жмыха.

В борьбе за территорию, жизнь и самок животные пожирают друг друга. Это закон джунглей. Люди борются за обладание властью и деньгами, что дает им жизнь, территорию и самок. Это закон каменных джунглей.

16 Жизнь, как зебра

Альберт и Вероника, разгоряченные коньяком уединились в спальне, залезли под одеяло и включили телевизор. Там шла мелодрама о любви, где сцены выяснения отношений плавно перетекали в бурную эротику. Альберт попытался снова заговорить о месте начальника отдела, но Вероника закрыла его рот сначала своими пальцами, а потом своими губами.

— Ой, — воскликнул Альберт, — больно! У меня же губа разбита! А черт с ней с губой! И с местом начальника!

Он прижал к себе жену и стал торопливо снимать с нее ночную рубашку. Вероника легко поддавалась, гладила мужа, не отпускала от себя. Когда ей сообщили в милиции, что он задержан по подозрению в убийстве, она испугалась, что потеряла его навсегда. И поняла, как он ей дорог. То же самое чувство испытал и Альберт, когда его запихнули в камеру к уголовникам.

В этот раз все получилось у них ни как у супругов с десятилетним стажем, а страстно и яростно. Нервы у обоих были на пределе, хотелось забыться, окунуться с головой в страсть, что они и сделали. Не помешала даже разбитая губа Альберта. Когда все закончилось, Вероника покрыла поцелуями лицо Альберта и прошептала:

— Я люблю тебя, очкарик!

— Я тебя тоже, милая моя, — ответил Альберт.

Они обнялись и замерли. За окном проносились машины и продолжалась другая жизнь, которая их в данный момент не интересовала.

— Меня шантажируют, — вдруг сказала Вероника тихо.

— Кто? – не понял Альберт.

— Диана, — ответила Вероника, тихонько освободилась от объятий Альберта и присела на кровати.

— Погоди, ты шутишь? – улыбнулся Альберт. – Причем здесь Диана? Чтобы шантажировать, нужен какой-то повод?

— Повод есть, — ответила Вероника, — она хочет, чтобы я заплатила ей полторы тысячи долларов.

— Полторы тысячи! – удивился Альберт. – Это за что же?

— Она шантажировала меня, что расскажет тебе все и я решила сделать это сама, — продолжила Вероника.

— Погоди, любимая, — Альберт тоже присел, — что «все» она расскажет мне, я не понимаю? Что за немыслимые суммы какие-то? Объясни мне? Что значит это твое «все»?

— Я боюсь, — ответила Вероника.

— Чего ты боишься? – спросил озадаченный Альберт.

— Я боюсь, что когда ты все узнаешь, то ты нас с Виолой бросишь, — ответила Вероника.

— Я не знаю, ты изменила мне что ли? – спросил Альберт, слезая с кровати, и накинул на плечи халат. – Или что тогда произошло, я не пойму?

Вероника потянула на себя одеяло и накрылась им.

— Это было очень давно, — ответила Вероника.

— Значит, все-таки изменила! – воскликнул Альберт, воздав руки к небу. – Только что все было так хорошо!

— Это было очень, очень давно, — ответила Вероника, — меня тогда изнасиловали.

— Так, так-так, — схватился за голову Альберт, — изнасиловали. Очень мило!

— Ничего милого, — сказала Вероника, — все было гадко и отвратительно. Я не смогла справиться с ним, понимаешь?

— С ним? – истерично кусая губы, вскричал Альберт. – Вот как? И где это было?

— Не кричи, разбудишь дочь, — попросила Вероника, — это было в машине.

— О, ужас, в машине!!! – снова воздал к небу руки Альберт.

Ревность изнутри трясла его так, как будто у нее в руках был отбойный молоток и она долбила им по его ребрам. Он так изумился, что это было в машине, что, как будто, скажи она, что ее изнасиловали в танке, в подводной лодке или на крыше НИИ стали и сплавов, то что-либо бы изменилось.

— Так-так, — продолжил Альберт, — и сколько раз это было?

— Не ерничай, — обречено ответила Вероника, — это было всего лишь один раз за день до нашей свадьбы.

— Что? – Альберт замер, как вкопанный. – За день до свадьбы ты кувыркаешься в машине в какой-то сволочью, а потом, как ни в чем не бывало надеваешь фату и белое платье?

— А что я должна была сделать? – спросила Вероника, недвижимым взглядом глядя в стену. – Повеситься?

— Ты должна была мне все рассказать! — воскликнул Альберт.

— Зачем тебе нужно было это знать? – спросила Вероника. – Тот человек ничего не значил для меня, я любила и люблю только тебя!

— Какое лицемерие!!! – громко прошептал Альберт. – Какая ложь!!! Как ты могла начать семейную жизнь со лжи! С такой глобальной лжи! И скрывать это одиннадцать лет! А при чем тут Диана? Она знала все это время? Она приходила к нам и посмеивалась надо мной за моей спиной? Я осел! Нет, я олень! Рогатый ветвистый олень! Спасибо, Вероника!

— Это еще не все, — обречено сказала Вероника.

— Как не все? – воскликнул Альберт. – Сегодня день откровений? Ну, хорошо, выкладывай, сколько раз еще тебя насиловали в присутствии Дианы?

— Не смей так со мной говорить! – взорвалась Вероника. – Я тебе не проститутка какая-нибудь! Если бы ты меня любил…

— И ты еще говоришь мне о любви! – вскрикнул Альберт. – Вот это номер! Она мне изменяет и я еще и виноват! Признайся, сколько раз за десять лет это еще было! Лучше скажи сейчас!

— Я больше не изменяла тебе! – перешла на крик и Вероника. – Как ты смеешь?

— Я смею! Смею, смею! – воскликнул Альберт. – Ты моя жена, в конце концов, и я тебе не изменял!

В этот момент в дверь спальни постучали и сонный голос Виолы сказал:

— Дорогие родители, вы очень кричите, вы меня разбудили! Ругайтесь, пожалуйста потише!

— Доченька, иди спать, мы больше не будем, — сказал Вероника, утирая краешком одеяла слезы.

В коридоре раздались шаги маленьких босых ног, удаляющиеся в спальню.

— Ну, дела, — прошипел Альберт, — сидя на тумбочке в углу спальни. Если так пойдет дальше, то вскоре выясниться, что и Виола не моя дочь! Я уже ничему не удивлюсь!

— Виола твоя дочь, ты ее вырастил, — ответила Вероника.

Лицо Альберта побледнело, он медленно повернул голову в сторону Вероники и, давясь собственными словами, спросил:

— Как вырастил? Что значит «вырастил»? А это… ты что хочешь этим сказать? Так на кого похожа Виола? На твоего дедушку, который умер рано или все-таки на того насильника из машины? Ты хочешь сказать, что Виола не моя дочь? Не я ее зачал?

— Виола твоя дочь, ты ее вырастил, — повторила Вероника.

— К черту «вырастил», — воскликнул Альберт, швыряя подушки на пол, — к черту «вырастил»! Кто ее отец, ты это знаешь?

— Погоди, не кричи, дай мне все объяснить, — попросила Вероника.

— Так, ты уходишь от ответа, значит, — Альберт обхватил голову руками, — нет, этого не может быть! И почему все в один день валится на меня? Что мне теперь делать? Повеситься? Где у нас мыло и веревка? А-а, я знаю, в ванной!

— Не говори ерунды! – воскликнула Вероника. – Виола тебя любит и я тебя люблю. Она ничего не знает и не узнает никогда!

— Ты сама-то хоть понимаешь, что говоришь? – прошептал на грани срыва Альберт. – Одиннадцать лет я считал Виолу своей дочерью и теперь оказывается, что я ошибался! Какой-то ухарь из машины… что это хоть за ухарь? Хотя, какая разница! Я осёл! Ме-е-е!

— Прекрати, пожалуйста, этот фарс, — заплакала Вероника, — мне, и так, очень тяжело!

— Ей тяжело, — рассмеялся Альберт, надевая трусы и носки, — ей тяжело, а мне весело. Я смеюсь и радуюсь, узнав, что я идиот и рогатый олень!

— Ты куда? – воскликнула Вероника, увидев, что Альберт одевает штаны.

— Как ты думаешь, смогу ли я жить с тобой после всего этого? – спросил он грустно. — Всего, что ты мне рассказала…

— Прости меня, — прошептала Вероника, — прости меня, не уходи, я люблю тебя!

— Нет, — покачал головой Альберт, — а я ненавижу тебя. Завтра днем я приду, чтобы забрать все свои вещи.

— А дочь? – Веронику трясло от рыданий. – Она любит тебя! Как ты можешь уйти?

— Виола не моя дочь, — ответил Альберт, застегивая рубашку.

— Ты пожалеешь об этом, — прорыдала в одеяло Вероника, — ты сто раз пожалеешь об этом потом. Останься и мы все решим!

— Может быть, я пожалею, — ответил Альберт, — что не сделал этого раньше! Нам нечего решать. Кто-то еще, кроме Дианы, знает об этом?

Вероника не ответила, ее лицо стало вдруг каменным и неприступным.

— Хорошо, не отвечай, — сказал Альберт.

Он вышел из спальни и стал одевать ботинки. Вероника вышла за ним, завернутая в одеяло.

— Куда ты пойдешь сейчас? – спросила она. – Останься! Если хочешь я лягу с Виолой. Останься!

— Оставь меня, пожалуйста, в покое, — сказал Альберт, — я жить не хочу, а ты лезешь ко мне!

Вероника обессилено прислонилась спиной к стене и закусила губу. Альберт вышел, хлопнув дверью. Из-за косяка двери коридора появилась голова Виолы.

— А что папа ушел от нас? – спросила девочка.

— Папа… нет… — теряясь, ответила Вероника. – Он пошел за хлебом… скоро вернется…

— За хлебом, ночью? – удивилась Виола. – Я ужинала у нас была целая буханка хлеба и половинка батона. Папа пошел не за хлебом, зачем ты меня обманываешь?

— Иди ко мне моя девочка, — позвала ее Вероника, присев на корточки, одеяло спало с ее плеч.

— Ой, мамочка, какая ты голенькая, — рассмеялась Виола, — даже без трусиков.

Она подбежала и прижалась к матери.

— А может быть, папа нас разлюбил? – спросила она.

— Нет, он любит нас, доченька, — ответила Вероника, — просто у взрослых свои причуды. Ты поймешь потом, когда вырастешь. Хотя, лучше тебе их не понимать!

— Если папа ушел насовсем, то можно я с тобой лягу? – по-детски просто попросила Виола и Вероника безудержно зарыдала ей в плечо.

Жизнь, она как зебра – полоса черная, полоса белая, полоса черная, полоса белая, полоса черная, полоса бела, а потом Бац! и жопа!

16 Что иногда кладут в пельмешки

Автомобиль Мерзавца подъехал к запертым воротам комбината и осветил их фарами. Была глубокая ночь и дедушка-сторож по кличке Маромой, прищурясь глянул на подъехавшую машину в окно. Но поскольку он был предупрежден о визите, ему нужно было лишь убедиться, что это именно те, о ком его предупреждали.

Маромой выполз из своей избушки и, сутулясь, но со строгим видом неусыпного стража подошел к окошку водителя.

— Чем могу служить? – спросил он, поправляя не плече охотничье ружье, заряженное солью.

— Ночным горшком ты можешь служить, дед, — ответил ему остряк Бесстыдник, — я как раз ссать хочу.

Маромой обиделся и нахмурил брови.

— Ладно, ладно, не обижай старика, он хороший, — сказал Мерзавец.

— Ваш пропуск! – грозно вопросил Маромой.

— Наш пропуск в порядке, — ответил ему Мерзавец и протянул ему свернутую пополам бумажку.

Маромой развернул десять американских долларов, проверил на ощупь, не фальшивые ли, крякнул и пошел открывать ворота. В том и заключался парадокс охраны ворот мясокомбината. Днем Маромой безжалостно шманал сумки и пакеты, залезал излишне полногрудым женщинам в бюстгальтер, проверяя, не прячут ли они там фарш или пельмени, а мужиков щупал за промежность, досматривая, не тащат ли они с родного предприятия под видом половых органов палку колбасы.

Зато ночью за десять долларов можно было вывезти с мясокомбината хоть корову целиком и Маромой был спокоен и вежлив. Об этом парадоксе знало начальство, но почему-то никак не реагировало. То ли начальство само было в сговоре с Маромоем, получая проценты с десяти баксов, то ли вывозило таким образом с мясокомбината вырезку и шейку. Этот парадокс был полной тайной.

Маромой открыл ворота и машина заехала на территорию мясокомбината. Поколесив по ней, остановилась возле невзрачного с внешнего вида здания, возле которого стоял огроменный худощавый детина в окровавленном фартуке. Мерзавец вылез из машины первым и поздоровался с ним.

— Привезли клиента? – спросил детина.

— В багажнике лежит, — ответил Мерзавец, — только нам его кое о чем еще надо будет спросить, Забойщик.

— Без проблем, — ответил детина, — волоките его за мной.

Через десять минут раздетый догола Жмых был уже привязан на нехитром механизме, из которого торчала только его голова. Он еще не пришел в сознание.

— Это устаревшая система, — объяснял Мерзавцу, Мамону и Бесстыднику метод действия аппарата, — просто фиксирует голову и по ней удобно бить. Жертва ни туда, ни сюда не дернется. Но зато крови много. Мозги, опять же летят во все стороны. Сейчас я коров «глушу» электричеством. Заряд дал, она и копыта откинула.

— А я читал, что коровы плачут, когда их на забой ведут? – спросил Бесстыдник. – Это правда?

— Ну, дак, — равнодушно ответил Забойщик, — все живые жить хотят. Коровы существа не глупые, видят, как их подруг на мясо бьют, идти не хотят, а никуда не деться.

В это время от холода очнулся Жмых и огляделся. В его глазах были испуг и боль от удара, нанесенного еще несколько раз по пути Мамоном.

— Суки! – прохрипел он. – Вы чего удумали? Куда вы меня притащили?

— На твоем месте я бы обращался к нам более вежливо, — сказал Мерзавец, — например, господа или даже, уважаемые господа. А притащили мы тебя на мясокомбинат. Было бы, конечно, проще закопать тебя в поле или в лесочке. Но тогда существовала бы возможность, хоть и небольшая, что тебя найдут. А этого нам не нужно.

— А что тебе нужно, Мерзавец? – понуро спросил Жмых, чувствуя, что сегодня у него явно не тот день, когда нужно идти в казино и ставить все свои деньги на одну цифру.

— Мне необходимо, чтобы ты рассказал мне некоторые тайны из структуры вашей организации, которую возглавлял покойный Махмад, — ответил ему Мерзавец, — и у которого ты был на побегушках. Кто еще стоял ступенью ниже, чем Махмад, кроме тебя? Кто занимался наркотой, водкой, проститутками, кто из ментов был под вами, в общем, я хочу знать все, что ты знаешь?

— Зачем тебе это? – дрожа от холода, спросил Жмых. – Хочешь город подмять под себя? Время твое давно прошло! Тебя с твоей «гвардией» раздавят, как клопов. Моя братва, когда узнает, то вас за яйца повесит! Не делайте глупостей! Ты, Бесстыдник, на хрена с ним связался, я бы тебя подогрел!

— Сейчас мы сами тебя подогреем, — равнодушно сказал Забойщик.

Он отлучился куда-то вглубь цеха и вернулся с железякой, за которой тянулся длинный провод.

— Что это? – заволновался Жмых. – Что это за провода?

— Это электрический ток, — терпеливо объяснил «клиенту» Забойщик, — я выставляю на трансформаторе напряжение в зависимости от величины скота. Например, сейчас я поставил ток, достаточный лишь для того, чтобы поджарить курицу. Для тебя это будет болезненно, неприятно, но не смертельно.

Он обогнул устройство в котором был зажат Жмых и подошел сбоку со стороны ягодиц. Тот заскулил и стал вырываться и кричать:

— Братаны, да что же вы делаете? Мы же с вами в одной школе, за одной партой сидели, в один писсуар мочились! А вы меня током, как корову! Бесстыдник, помнишь я тебя спас, когда ты под лед провалился? Я тебе жизнь спас, а ты?

— Там воды-то было по пояс, — хмуро ответил Бесстыдник, — сам бы я вылез! Зато недавно ты мне все почки отбил!

— Ах, вот ты какой злопамятный! – закричал Жмых. – А ты, Мерзавец! Сколько раз ты у меня ночевал, сколько девок мы вместе с тобой на пару трахали! Помнишь? Мы же, как братья! Как ты допустишь, чтобы твоего брата током пытали? А?

— Рассказывай, давай, что я тебе сказал говорить, не томи, — равнодушно ответил Мерзавец, — время идет, ночь уже, а завтра трудный день.

— Завтра, завтра, — почему-то затараторил Жмых, — я тоже завтра собирался на похороны к Махмаду.

— Не волнуйся, ты с ним раньше встретишься, — хмуро пошутил Забойщик и приставил к голым ягодицам Жмыха свои железки.

Того начало колбасить, как шарик от пинг-понга, а Забойщик, вероятно испытывая удовольствие громко захохотал, крича на весь цех:

— Хорошо? Хорошо ведь?

— Бля, эссесовец какой-то, — пробормотал Мамону Бесстыдник, — садист.

— Работа у него такая, — равнодушно ответил Мамон, — чего-то я снова жрать захотел. Тут наверняка есть чем поживиться.

— Как ты не лопнешь только, — сказал Бесстыдник и отошел в сторону.

Тем временем Забойщик перестал мучить Жмыха, того отпустило, он расслабился, описался и обкакался. Изо рта потекли слюни смешанные с кровью.

— Ты не перестарался? – спросил Мерзавец.

— Не, не перестарался, всегда так с непривычки, — ответил Забойщик, — не каждый же день его током колошматили. А вообще, что человек, что баран, одно и то же. Никакого отличия.

Жмых заплакал, громко всхлипывая, не поднимая головы.

— Что, неприятно, гнида? – спросил Мамон. – А как уши людям отрезать? А? Вспомнил?

— Пойду я на улицу покурю, — сказал Бесстыдник, — не нравится мне все это.

Мерзавец подошел к жертве, сел рядом на станину устройства и ласково погладил по голове рыдающего Жмыха.

— Ну, будет, — сказал он ласково-ласково, — не плачь. Расскажи все, что я тебя прошу и умри с миром. Ты же предатель. А предателей нигде не любят. И нас бы ты не пожалел.

— Не убивай, Мерзавец, — простонал Жмых, — не убивай. Все, что хочешь скажу, только не убивай!

— Тихо, тихо, — ответил Мерзавец, — рассказывай, а там решим, что с тобой делать. Я буду тебе задавать вопросы, а ты мне отвечать. Все расскажешь, а там и решим, что с тобой делать. Согласен?

Сломленный Жмых едва заметно кивнул головой. Мамон тоже решил выйти покурить на крыльцо, где уже дымил Бесстыдник.

— Ну, чего там? – спросил Бесстыдник.

— Говорит Жмых, — ответил Мамон, — не выдержал. Расскажет, а потом Забойщик его прикончит. Уже без нас.

— А потом что будет с трупом? – спросил Бесстыдник.

— Вон, у хозяина и спроси, — ответил Мамон, кивнув на вышедшего на крыльцо Забойщика.

— Что курим? – спросил работник ножа и топора.

— «Marlboro», — покосившись на длинную фигуру палача, ответил Бесстыдник, — угостить?

— Не, я «Приму» подымлю, — ответил Забойщик, — не люблю я эти американские штучки.

— Патриот? – поинтересовался Мамон.

— Самый натуральный, — ответил Забойщик и продемонстрировал на запястье фашистскую свастику, — всех евреев, негров и прочую шушеру давно пустил бы на котлеты.

— Что мешает? – спросил Мамон.

Забойщик ничего не ответил, прикурил и выпустил дым.

— Кстати, насчет котлет, — спросил Мамон, — жрать охота. Нет ничего пожевать?

— Да вот сейчас этого прикончим, — кивнул назад на цех Забойщик, — живот вспорю, печень достану, пожарим, пожуем.

Бесстыдник поперхнулся и громко закашлялся.

— Это ты, надеюсь, пошутил? – ухмыльнувшись, спросил Мамон.

— Какие шутки среди ночи на мясокомбинате? – вопросом на вопрос ответил Забойщик. – А куда мне его прикажете девать, этого вашего клиента? Вы уедете, я его распотрошу. Филейную часть и где мяса побольше отнесу в консервный цех. За свинину он поканает, жирненький, откормленный. Кости, хрящи перемелем на мясорубке, на фарш пустим, в пельмешки пойдет. А вот внутренности на муку. Безотходное производство.

Бесстыдник схватился за горло, спрыгнул с крыльца и его вырвало.

— Слабенький он у вас какой-то, — кивнул на блюющего Бесстыдника Забойщик, — как бы не подвел в трудную минуту.

— Не привык еще, — ответил Мамон и спросил, — а что ты часто так вот людское мясо в пельмешки добавляешь?

— Не часто, но теперь с вами связался, так придется, — ответил Забойщик. – Первый раз года три назад вернулся домой раньше обычного, а у жены любовник. Я его связал и сюда. Затащил через дырку в заборе, топором башку отсек… вот, кстати, с башкой больше всего геморроя. В мясорубку не лезет, да и мяса в ней нет. Но в колбасном цеху такие ножи, что размелют в порошок. Главное, чтобы не заметили. Так вот, отсек я любовнику жены голову, разделал его, как барана и распихал по цехам. Никто ничего не заметил. Ушел любовничек по частям, что в пельмешках, что в колбаске, что просто мяском. Вырезочкой. Людишки схавали и в ус не подули.

— Так что, выходит, и я мог это сожрать? – спросил Мамон.

— Мог, а почему нет, все на пользу, — ответил Забойщик, — а что в консервы попало, так людям и лучше. Хотя бы мяса настоящего попробуют. А-то в тушенке одна соя, да жилы, которые разжевать невозможно. Ладно, пойду в цех, похоже, клиент уже там созрел.

Он бросил окурок и хлопнул дверью.

— Мама, — простонал Бесстыдник, — я больше мясо жрать не смогу.

— Не жри, — ответил Мамон, — вегетарианцы, говорят, дольше живут.

В это время дверь в цех снова открылась и из нее вышел Мерзавец.

— Все, поехали, братва, — сказал он, — дело сделано. Вот нам Забойщик печенки подкинул, сейчас пожарим.

При этих словах Бесстыдника снова вырвало зеленой и длинной слизью.

— Что такое? – удивился Мерзавец. – Мутит что ли?

— Да, тут Забойщик предлагал у Жмыха печенку вырезать и съесть, — ответил Мамон, — Бесстыднику эта идея не понравилась.

— А это он протест против каннибализма своей блевотиной выражает? – ухмыльнулся Мерзавец. – Это баранья печень, Бесстыдник, клянусь. Свежачок. Сегодня эта барашка еще травку щипала на лугу. Деликатес. Это не Жмыха печень.

— Я теперь мясо год жрать не смогу, — сказал Бесстыдник, — а уж колбасу и пельмени никогда.

— Да, ладно тебе, — похлопал его по спине Мамон, — поехали. Не хочешь, не ешь, нам больше достанется. А что в этом пакете?

Мамон ткнул пальцем в другой, непрозрачный пакет в руках Мерзавца, в котором лежало что-то круглое.

— На, посмотри сам, — ответил Мерзавец, — Забойщик что-то сунул, я не поглядел.

Мамон взял пакет, заглянул внутрь, округлил глаза от удивления, чертыхнулся и отбросил его от себя. Мерзавец громко заржал своей удачной шутке.

— Подними, — приказал он Мамону.

— Зачем нам голова Жмыха? – морщась, спросил Мамон, брезгливо поднимая пакет.

— Пригодиться, — ответил Мерзавец.

— Голова? – заверещал Бесстыдник. – Голова отрезанная? Я с отрезанной головой в машине не поеду!

— Слушай, нытик, заткнись, — сурово сказал ему Мерзавец, — тебе бы гусей пасти, а ты в бандиты записался. Я разочарован.

— Мерзавец, клянусь, я исправлюсь, — испугался Бесстыдник, — просто непривычно пока. Но я, клянусь, я привыкну. Я сам еще буду головы отрезать.

— Посмотрим, — хмуро буркнул Мерзавец.

С этими словами они сели в машину и выехали с территории мясокомбината мимо бдительно охраняемых Маромоем ворот. За выезд он с них взял еще десять баксов, не посмотрев даже, что они вывозят с территории мясокомбината. А они узнали, что иногда кладут в пельмешки.

17 Он начал ломать свою жизнь

Альберт пришел на работу раньше всех и даже намного раньше, чем обычно приходил. Уборщица тетя Маша махала тряпкой в коридоре и недовольно пробурчала, когда Альберт прошел к своему рабочему месту по свежевымытому полу:

— Ходят тут, ходят, дома не сидится! Лучше бы с семьей лишний час провел! Еще и с синяком!

Альберт не стал вводить тетю Машу в курс сложностей своей семейной жизни и объяснять ей происхождение синяка. Он был не выспавшимся, потому что провел ночь на вокзале среди бомжей и проституток, которые не давали ему скучать, а по разбитой морде принимали за своего, дружески хлопали по плечу и альтруистически предлагали пройтись с ними с утра по окрестным бачкам в поисках пропитания и пустых бутылок. Альберт от «заманчивых» этих предложений отказывался. Он еле-еле дождался первого транспорта и поехал на работу.

За прошедшую ночь внутри него что-то надломилось и треснуло. Ему стал безразличен этот город, его работа, весь мир. У него был в жизни только один приют – его дом. И он понял это только тогда, когда, как ему показалось, в этом приюте его больше не ждали.

Пройдя в большой кабинет, где толпилась куча заваленных бумагами столов, Альберт прошел к своему, отодвинул бумаги, сел в кресло, положил руки на стол, а на них голову и моментально уснул.

Проснулся оттого, что кто-то сильно хлопнул входной дверью и заскрипел паркетным запущенным полом. Альберт поднял голову и вошедший испуганно застыл в проходе между столов.

— О! – воскликнул вошедший, мелкий клерк Борис Михайлович. – Вы меня напугали, Альберт! Однако, что с вами случилось? На вас лица нет!

— Как это нет? – спросил Альберт. – А это что?

Он ткнул пальцем в синяк.

— Но вы же звонили и взяли три дня за свой счет, — удивился Борис Михайлович, — нам сказали здесь, что у вас был неприятный инцидент с органами.

Он перешел на шепот:

— Нам сказали, что вас арестовали по подозрению в убийстве! И вы знаете, я не поверил! Я сказал сам себе, что Альберт не такой человек! Он не способен на преступление!

В этом был весь Борис Михайлович. Он мог сказать что угодно, прямо в лоб резал правду матку, да только говорил он все это «сам себе». В присутствии начальства клерк терялся, что-то мямлил, суетился. Его пенсионный возраст намекал ему о том, что с ним в скором времени расстанутся и, торжественно проводив на пенсию, забудут не только его домашний номер телефона, чтобы, например, поздравить с днем рождения, а даже забудут как его и звали. И Борис Михайлович, будучи человеком одиноким, удавится от тоски

Борис Михайлович сочувственно подсел поближе к столу и стал качать головой, разглядывая синяк на лице Альберта. Альберту хотелось послать его подальше, но впитанное с молоком матери интеллигентское чувство уважения к старшим не позволяло ему этого сделать. Между тем Борис Михайлович продолжал говорить:

— Вы знаете, Альберт, это даже хорошо, что вас вчера не было! Нам представляли нашу новую начальницу отдела. Я-то ведь был уверен, что поставят вас. Вы единственный человек, который достойно мог занимать это место. Я не знаю откуда взялась эта сумасшедшая, но она уже через полчаса после того, как ее нам представили, залетела сюда и стала истерично орать! Ужас!

— Во сколько у нас открывается буфет? – спросил Альберт, перебив рассказчика. – Я есть хочу.

— Буфет открывается в одиннадцать часов, — сообщил Борис Михайлович, — но вам повезло, мой дорогой. У меня в портфеле есть два бутерброда с сыром и один с колбасой. Я сейчас поставлю чайник и мы с вами позавтракаем. Знаете ли, я тоже не могу дома есть. Встану, нет аппетита. А пока еду на работу, пока прихожу сюда и просыпается зверский голод. Вы тоже дома не завтракаете?

— Я не ночевал дома, — ответил Альберт.

Зачем он сболтнул это мелкому клерку и совсем не близкому другу, Альберт и сам себе объяснить не мог, просто ему очень хотелось выговориться. Поэтому он нечаянно и вынес сор из избы.

— Как же так? – изумился Борис Михайлович. – Не ночевали дома! У Вас же жена, дочь маленькая! Вы не ночевали дома? А где же Вы были, если не секрет?

— На вокзале, — ответил Альберт.

— Это ужасно! – покачал головой Борис Михайлович. – Пришли бы ко мне, я ведь живу от Вас всего в трех кварталах! Чем скитаться по вокзалам, пришли бы ко мне! Я живу один и Вы бы меня не стеснили!

— Я не знал, где Вы живете, — ответил Альберт, — впрочем, я тогда и не думал, куда мне идти. Просто шел-шел и дошел до вокзала.

— По-видимому, у вас неприятности с женой, — вздохнул Борис Михайлович, — с женщинами одни неприятности. Это из-за синяка?

— Синяк тут не причем, — ответил Альберт, — кстати, чайник уже закипел.

— Да-да, — засуетился Борис Михайлович, — где-то тут у Верочки осталась заварка со вчерашнего дня. А, вот она. Еще ничего, темненькая. А-то ведь знаете, разбавляют, разбавляют, пока не становится, как белые ночи. Хе-хе.

Альберт посмотрел на сутулую спину и лысую голову Бориса Михайловича, покрытую редкими сальными волосенками и подумал о том, что вот также бесславно и он закончит свою жизнь. Пройдет еще лет двадцать, он устареет, перестанет принимать новые тенденции в развитии профессии, что неизбежно, мозг его превратится в засохший кусок дерьма и останется только лебезить перед начальством и перед сослуживцами, чтобы при очередном сокращении тебя не выперли из организации пинком под зад.

Борис Михайлович приготовил чай и пригласил Альберта к столику, где обычно сослуживцы коротали рабочее время, покуривали и попивали кофе и чай.

— Хорошо, что Вы вышли на работу, — сказал Борис Михайлович, громко хлюпая чаем и своими губищами, — без Вас завал!

— Меня не было всего один день, — сказал Альберт, искренне принимая неприкрытую лесть за чистую правду.

Когда ты в один день лишаешься и карьеры, и жены, и дочери, хотя бы что-то должно же было говорить ему о том, что он в этой жизни хоть чем-то ценен. Этим «чем-то» и стал Борис Михайлович, своим мягким завораживающим голосом вещающий о том, какой все-таки Альберт ценный работник.

Этот незаметный клерк расположил к себе Альберта настолько, что тот сказал ему:

— Я ушел от жены, Борис Михайлович. Из ваших знакомых никто не сдает комнату или квартиру?

— Что Вы говорите? – искренне изумился Борис Михайлович. – Вы такая замечательная пара! Я помню, как Вы с женой вместе приходили на празднование Нового года сюда, в наш актовый зал. Это было… да, это было в прошлом году!

— Это было… — повторил Альберт. – А теперь нет.

— И что же случилось? – спросил Борис Михайлович. – Хотя, впрочем, это не мое дело, что я лезу в чужую семью? А что касается сдачи квартиры, ради бога, живите пока у меня! Зачем Вам снимать квартиру, у вас все скоро наладится!

— Ничего не наладится, — обречено ответил Альберт.

— Только не нужно падать духом! – подбодрил его Борис Михайлович. – У меня полно места! Я лягу на раскладное кресло, а Вы можете спать на диване!

— Я вас не стесню? – спросил Альберт.

— Что Вы, у меня большая квартира, хоть и однокомнатная, — искренне обрадовался Борис Михайлович, — и мне будет не так одиноко. Жены у меня нет, детей тоже. А-то, понимаете ли, по вечерам хожу из угла в угол, даже словом перекинуться не с кем.

— Хорошо, я согласен, — кивнул Альберт, — сегодня отпрошусь пораньше на обед, пока жены не будет дома, перевезу к вам вещи.

— Вот и договорились, — кивнул Борис Михайлович, — вот вам ключи от моей квартиры, а вот тут я запишу адрес. Я в обед должен сходить в ЖКУ по делу, а вы пока переезжайте. Свои вещи поставите в шкаф слева от входа, он полупустой.

— Спасибо вам, Борис Михайлович, — сказал Альберт.

— Да, что вы, не за что, — ответил добрый сослуживец.

В это время входная дверь хлопнула и вошли Скворцов со Степановым. Это были два неразлучных дебила, откровенные блатники с интеллектом черепахи и наглостью навязчивого гнуса. Увидев синяк под глазом Альберта, они дружно свистнули и захлопали в ладоши.

— Кажись наш Альберт попал в нешуточную переделку, — сказал Скворцов.

— Ему серьезно подбили глаз, — вторил ему Степанов.

— Но он все равно пришел на работу, — воскликнул Скворцов.

— Чтобы сгореть, как пепел на станине станка, — добавил Степанов.

— Что вы все шутите, ребята, — заступился за Альберта Борис Михайлович, — у человека горе, а вам хиханьки! Не стыдно!

— Горе, так сидел бы дома, — сказал Скворцов, — а не светил бы тут своим фингалом. Хотя хорошо, что ты пришел, Альберт. Я отчет закончил, посмотришь по дружбе?

— По какой дружбе? — спокойно спросил Альберт. — Ты со Степановым дружишь, пусть он тебе и смотрит твой отчет.

— Ты че, Альберт, обиделся? – переменил тон Скворцов. – Так я же шутил. Это же я со всем своим уважением к тебе говорил. А Степанов что в отчете понимает? Он и свой-то с горем пополам делает.

— Так какого рожна вы тогда тут чужое место занимаете? – спросил Альберт. – Если в своей работе ничего не смыслите? Если я ваши отчеты после вас по три раза переделываю!

Скворцов и Степанов от удивления открыли рты.

— Ты чего это вдруг? – спросил Скворцов. – Ты меня тут работой не упрекай! Я за ту зарплату, которую мне платят и так работать не должен, как работаю! И это не я тебя на место начальника отдела не назначил, чтобы ты мне высказывал, а Виктор Петрович! К нему все претензии, все! Ишь ты мне тоже!

— Да, — вступился Степанов, — чё ты тут выпендриваешься? Под второй глаз фингал хочешь?

Альберт встал из-за стола, сделал шаг в сторону Степанова и резко выплеснул еще горячий кофе весь до капли ему в его наглую толстую морду. Степанов завопил, отскочил назад и сбил с ног Скворцова. Они оба упали за стол, свалив на себя ксерокс и пару телефонов.

Еще пару дней назад Альберт, прежде чем плеснуть кофе в лицо подонку, который постоянно его раздражал и мешал работе, сто раз бы просчитал, что за этим последует? А что за этим могло последовать?

А вот что! Прибежит новая начальница отдела и уволит его с работы. Так он этого не только не боялся теперь, но еще и добивался! А потому, что он работал здесь, унижался и пыхтел над отчетами лишь для того, чтобы прокормить семью — жену и дочь. Теперь у него не было ни жены, ни дочери! Он не боялся потерять работу, которой еще недавно так дорожил. Он умер. А мертвым работа не нужна.

Скворцов и Степанов валялись за столом, засыпанные бумагами и жалобно выли. Оцепеневший Борис Михайлович с некоторой осторожностью посмотрел на Альберта, но когда тот спокойно сел обратно за стол, произнес, заикаясь:

— Однако вы их уделали! Ну, и правильно, Альберт, они мне тоже не нравятся!

В это время в кабинет вошла Верочка, та самая у которой мама работала секретарем мегадиректора. Она была, как всегда в короткой юбчонке с ярко накрашенными губами и кипой модных журналов под мышкой. Скворцов и Степанов мокрые, засыпанные конфетти из дырокола и обвешенные канцелярскими скрепками вылезли из-за стола.

— Что это у нас тут? Брачные игры бегемотов? – с интересом спросила Верочка. – Вы что, ребята, в гей-клуб собрались что ли?

— В меня Кофточкин кофеем плеснул! – возопил Степанов. – Совсем сбрендил!

— Не, кофеем, а кофе, — поправила его Верочка, — правильно сказать кофе.

Она знала как правильно. Недаром ее мама работала секретарем мегадиректора.

— Какая разница, как говорить! – возмущался Степанов. – Главное, что плеснул в лицо сослуживца жидкостью! На рабочем месте! Испортил мне рубашку! Я в суд подам!

— Знаешь, Степанов, — сказала Верочка, — мне иногда самой хочется в тебя не только плеснуть, но и кинуть чем-нибудь тяжелым. Потому что твои плоские шуточки на сексуальную тему мне уже сильно надоели. Правильно, Альберт, так ему и надо.

Верочка пошла на свое место, а Скворцов вскричал:

— Ах, так! Мы сейчас же идем к Ариадне Арсеньевне! Пусть посмотрит, какие тут у нас «кадры» работают!

— И он еще метил на место начальника отдела! – завопил Степанов и оба они выбежали в коридор.

— Альберт, сядьте на свое место и я попрошу вас с новой начальницей не пререкаться, — попросила Верочка, — еще успеете на увольнение нарваться. Отмолчитесь, а я за вас заступлюсь.

— Да, Альберт, — поддержал Верочку Борис Михайлович, — все-таки это как-то странно, что вы такой сдержанный и разумный человек вдруг плеснули кофеем в лицо…

— Не кофеем, а кофе, — жестко поправила его Верочка.

— Да-да, — согласился Борис Михайлович.

— В древней Греции философы, когда у них заканчивались аргументы, били друг друга по голове ослиными хвостиками, — ответил Альберт, садясь на свое место.

— Мы не в древней Греции, — сказала Верочка и протянула Альберту стакан с водой, — набери в рот, только так, чтобы было не заметно и не глотай пока эта Тетя Лошадь не выйдет. Прошу тебя, не спорь с ней, а-то я вижу, что ты сегодня в ударе.

Альберт подчинился, набрал в рот воды и сел на свое место. Через секунду на плацдарм походкой Железного Дровосека ворвалась женщина с мужским лицом и глазами беркута, лет сорока пяти. Из-за ее спины торжествующе выглядывали довольные физиономии Скворцова и Степанова. Тетя Лошадь оглядела подведомственную ей территорию и остановила взгляд на Альберте.

— Так-так, — сказала она голосом конченой стервы, — Кофточкин, быстро подойдите сюда.

«Вчерашний» Альберт попробовал было сорваться с места и побежать к начальству, но Альберт «сегодняшний» удержал его на месте. Он встал, не торопясь, поправил свои папки на столе и медленно подошел к Ариадне Арсеньевне. Тонкие, как ниточки губы ее задергались. Она только-только получила это вожделенное место начальника отдела и намеревалась железной рукой подчинить себе всех сотрудников, чтобы никто не смел бы ей перечить. Конечно, кроме Верочки, у которой мама была секретарем мегадиректора.

— Вы что же это себе позволяете? – тоном непререкаемой начальницы спросила она. – Зачем вы облили кофеем господина Степанова.

— Он случайно его облил, — сказала со своего места Верочка, — нес кофе, споткнулся и раз! все на Степанова. Правда, Борис Михайлович?

— Ложь! – завопил Степанов. – Гнусная ложь и лжесвидетельство! Он специально меня облил!

Тетя Лошадь повернулась в сторону Бориса Михайловича, как бы вопрошая его:

— Как было дело?

Борис Михайлович скукожился, втянул голову в плечи и пробормотал:

— Я право не знаю…

— Это сговор! – влез в разборки Скворцов. – Они сговорились, чтобы дискредитировать вас, Ариадна Арсеньевна!

— А вы что молчите, Кофточкин? – спросила Тетя Лошадь у Альберта.

Альберт держал во рту воду и ничего не отвечал. Верочка ответила за него:

— Ариадна Арсеньевна, дело не стоит выеденного яйца! Альберт и так полон раскаяния, хотя и сделал все это случайно!

— Так, я прошу помолчать всех, — сказала Тетя Лошадь, про себя добавив, — даже тех, у кого мама секретарша мегадиректора.

Воцарилась гробовая тишина.

— Во-первых, — начала Тетя Лошадь отчитывать снизу вверх, потому что была на голову ниже, стоящего перед ней Альберта, — вам не стоило появляться на рабочем месте в таком виде…

Она покосилась на его синий бланш под глазом и продолжила:

— Во-вторых, у меня отмечено, что вы сегодня в не работаете, потому что взяли три дня за свой счет. И, в-третьих, я уведомляю вас, что за сегодняшнюю вашу выходку… у меня нет других слов, чтобы назвать ваш поступок, я объявляю вам строгий выговор. Вам ясно? Что вы молчите, вам ясно?

«Вчерашний» Альберт, наконец, пересилил Альберта сегодняшнего, он сделал судорожное глотательное движение, чтобы проглотить воду и ответить: «Да» новой начальнице отдела, но поперхнулся и вместо «Да», громко кашлянул, окатив вытянутую морду Тети Лошади смешанной со слюнями водой изо рта.

Повисла тягостная пауза, во время которой по побледневшему лицу Ариадны Арсеньевны водопадом стекала вода и капала на безликую кофточку. Верочка давилась смехом, Скворцов и Степанов опупели, а Борис Михайлович от страха готов был залезть под стол.

— Извините, — удрученно сказал Альберт, — поверьте, я не специально. Так получилось. Я бы дал вам платок утереться, но у меня его нет.

Он обошел окаменевшую Тетю Лошадь, подошел к двери, обернулся и сказал:

— Так я пойду, ведь все равно у меня сегодня нерабочий день…

Он увидел округлившиеся от восторга глаза Верочки. Она незаметно показала ему большой палец правой руки в знак того, что она с ним солидарна. Когда Альберт дошел до лестницы, ведущей вниз, он услышал истошный крик, похожий на вой гиены и удивился тому обстоятельству, что Тетя Лошадь выла гиеной, а не ржала коняшкой, как ей было и положено. Так он начал ломать свою жизнь.

18 Век воли не видать

Альберт вышел из здания и сел на первый попавшийся автобус. У него был проездной и ему в этот день было все равно куда ехать. Поэтому он даже не взглянул на номер автобуса, а просто зашел и чтобы никого не видеть встал на задней площадке, глядя в стекло. Он смотрел на улицы города, по которым еще недавно ходил, думая о том, какая у него счастливая жизнь, что он отец почти взрослой дочери и это немало.

А оказалось, что жена лгала ему всю жизнь, а дочь не его. Он не стал меньше любить Виолу, нет! Но какое-то чувство обиды щемило ему сердце, раненая гордость не давала ногам пойти туда, куда его так тянуло – в свой дом, в свою квартиру. Так он ехал, ехал и ехал, пока водитель не объявил:

— Конечная. Кладбище.

Эти слова вывели Альберта из состояния глубокого оцепенения и он стал выходить из автобуса, подталкиваемый бабушкой с ведром и лопатой.

— Скорее мужчина, скорее! – торопила его бабушка.

— Я сюда не тороплюсь, — ответил Альберт, — могу вас вперед пропустить.

Бабуля вылезла из транспорта и до нее дошел смысл сказанного Альбертом. Она обернулась и крикнула ему:

— Как знать, милый, может, и раньше меня тут окажешься! Вон мафиозник тоже не думал, что в сорок лет его хоронить будут! На джипе ездил с охраной! А теперь лежать ему в земле, прости господи!

И она перекрестилась. Альберт вышел вслед за бабулей и спросил у нее:

— Какого мафиозника хоронят? Того, которого в театре убили?

— Не знаю я ничего, — ответила бабуля, — в театре или на балете. Не знаю. Я к деду своему приехала. Надо цветов посадить, могилку поровнять…

Альберт уже не слушал бабушку, а обратил внимание на скопление людей на центральной аллее. По-видимому, там и хоронили убитого Махмада. Поскольку Альберт имел косвенное отношение к убийству мафиози, то он решил, раз уж случайно приехал сюда, или его привела судьба, то надо пойти отдать последнюю дань усопшему.

Все равно ему делать пока было нечего, а ровные ряды могил хорошо спасают от жизненных стрессовых ситуаций, напоминая о том, что ничего на земле не вечно и все проблемы ничто перед смертью.

Людей на похоронах было действительно много. У забора кладбища стояли иномарки всех моделей, люди стоящие в толпе «скорбящих» были одеты в дорогую одежду, лица их несли на себе печать невосполнимой утраты. Альберт не стал подходить слишком близко, остановился поодаль у могил деятелей искусства, родившихся и умерших в родном городе. Ему было не видно самого действа, но он и не горел желанием таращиться на покойника, как некий мужчина, который даже встал на гранитный памятник заслуженному работнику культуры, поправ его великий прах своей грязной обувью.

Что-то в лице этого мужчины показалось Альберту знакомым, он как будто уже видел его. Тот не обращал на Альберта никакого внимания, вертя в руках маленькую коробочку, похожую на детскую игрушку. Альберт точно видел как мужчина развернул эту коробочку, нажал на единственную находящуюся на корпусе кнопку, после чего прогремел взрыв.

LLLLL

— Я вам в сотый раз говорю, что не имею отношения к этому взрыву, — устало произнес Альберт, сидя на табуретке в каменном мешке с единственным зарешеченным окном, — я поругался с женой, ночевал на вокзале, потом пошел на работу, меня попросили уйти, я ушел, случайно поехал на кладбище в автобусе. Там подошел посмотреть на похороны и тут все взорвалось! Вот и все!

— Интересное кино, — ответил следователь Готовченко, — значит, вы случайно поехали на кладбище?

— Абсолютно случайно, — ответил Альберт, — я даже не посмотрел на номер автобуса, когда в него садился.

— И театре вы оказались случайно? – спросил Готовченко.

— В театр я пришел играть в массовке, заработать денег, — ответил Альберт, — и не моя вина, что я случайно оказываюсь в тех местах, где происходят все эти убийства.

— Случайность бывает только один раз, — изрек мудрую мысль Готовченко, — второй раз, это уже закономерность.

— Я совершенно не при чем, — еще раз повторил Альберт, — я видел человека, который сделал взрыв. У него была такая маленькая коробочка в руках, он ее вертел, потом нажал кнопочку.

— А вы случайно не видели, были ли у этого человека рожки и копытца? – загадочно спросил Готовченко.

— Какие рожки? – не понял Альберт. – Причем тут копытца?

— А при том, что ты мне сказки рассказываешь! – ударил по столу ладонью капитан Готовченко. – Пульт управления бомбой нашли у тебя в руках! У тебя, а не у какого-то мифического мужчины! Это случайность? Что ты мне мозги пудришь?

— Меня ударили сзади по голове сразу после взрыва, — сказал Альберт, — вот ссадина и кровь запеклась, если не верите, посмотрите. Мне подсунули этот пульт, когда я потерял сознание!

— Самому-то не смешно? – спросил следователь.

— Мне сейчас совсем не смешно, — ответил Альберт.

— А мне смешно, какую ты несешь околесицу, — сказал Готовченко, — в театре тебя накрыли с орудием убийства в руках. Ладно, я тебе поверил и отпустил. Это была случайность и она была объяснима. На кладбище тебя взяли с пультом управления взрывом в руках и это опять случайность?

— Меня подставили, товарищ следователь, — ответил Альберт.

— Гражданин следователь, — сурово поправил его Готовченко и спросил, — кто тебя подставил?

— Я не знаю, — ответил Альберт, — но я запомнил того мужчину, который вертел в руках пульт управления и могу его описать.

— Рожки и копытца? – зевая и потягиваясь, спросил Готовченко.

— Нет, ступа и помело, — рассердился Альберт, — почему вы мне не верите? Я что похож на заказного убийцу или как там его у вас называют? На киллера?

— В том-то и дело, что не похож, — обрадовался Готовченко, — и биография чистенькая. Все в самый раз! Чтобы ввести следствие в заблуждение! Я тебе расскажу, как было дело!

— Любопытно будет послушать, — подавив горький вздох, сказал Альберт.

— Значит, все было так! – начал Готовченко. – Ты работал себе на своем предприятии и денег тебе катастрофически не хватало.

— Не хватает и сейчас, — поправил его Альберт.

— Ничего, скоро тебя переведут на полное государственное довольствие, — пообещал Готовченко, — правда, кормить там будут не омарами, но и с голоду умереть не дадут. Так вот, подошел к тебе, где не знаю, но скоро ты расскажешь, какой-то человек и предложил хорошую работу. Пустяковую, в общем-то, работу за большие деньги. А именно, нужно было совершить убийство Махмада Аюбова. Ты, человек ученый и не глупый делаешь арбалет и стреляешь из него во время спектакля в Махмада. Убиваешь наповал. А далее косишь под дурачка, как будто ты ничего не знаешь. И мы тебе верим, потому что репутация у тебя добропорядочного семьянина и хорошего работника. Верим и отпускаем. А ты продолжаешь свои гнусные делишки и взрываешь труп Махмада, чтобы уничтожить его людей!

— Бред какой-то! – покачал головой Альберт.

— Бред ни бред, а факты складываются именно так, голубчик, — ласково произнес следователь, — кто заказал тебе все эти убийства, мы разберемся. Так что лучше не заставляй меня переходить к более жестким действиям, а расскажи все сам.

— Мне рассказывать нечего, — ответил Альберт, — все как было, я уже вам рассказал, господин следователь!

— Гражданин следователь, — поправил его Готовченко.

— Пусть так, но я буду стоять на своем, — сказал Альберт, — я никого не убивал! Кстати, вы не нашли того парня из театра, который стрелял на самом деле. Который стоял рядом со мной?

— Теперь в его поисках нет необходимости, потому что стрелял ты, — сказал следователь.

— Я не стрелял! – возразил Альберт.

— Стрелял, — подтвердил Готовченко, — ты убийца, или, по крайней мере, соучастник преступления.

— Как мне вам доказать, что это не так? – спросил Альберт.

— Никак, — ответил Готовченко, — подпиши вот здесь.

— Не буду, — ответил Альберт, — я вам не верю.

— Я сейчас посажу тебя в камеру к уголовникам, где ты побывал в прошлый раз! – пригрозил Готовченко. – Или могу посадить в другую камеру, где сидят два бывших бухгалтера, выбирай!

— Мне все равно, — ответил Альберт, — я уже умер вчера вечером. Моя жизнь рухнула и продолжает рушиться. Сначала я потерял свою карьеру, потом потерял жену и дочь, теперь потерял свободу. Поэтому мне все равно в какую камеру вы меня посадите. Я уже не живой!

— Косишь под идиота? – предположил Готовченко. – Бывает! Но мы быстро тебя сломаем, не надейся выехать на дурке! Посиди пока с уголовничками возле параши, подумай! Сержант, в камеру его!

JJJJJ

Чтобы лучше видеть то, что происходит возле могилы, Мерзавец влез на постамент, под которым покоился какой-то выдающийся деятель культуры. Так поступать было кощунственно, но Мерзавцу было на это наплевать, потому что он готовился добавить к ряду свежих могил у забора еще несколько. Несколько позади него в кустах у могилы покойной балерины топтался Мамон.

Мерзавец смотрел как один за другим подходят прощаться с покойным Махмадом его родственники и друзья. Как говорят они надгробные речи, обрывки слов которых долетают и до Мерзавца. По дорожке вдоль могил приблизился и встал рядом какой-то очкарик. Мерзавец хотел его прогнать, но потом вдруг ему пришло в голову другое решение и он не стал отвлекаться на очкарика.

В это время к телу покойного подошел прощаться Аслан. Позади него встали в скорбных позах еще четыре бородатых горца – те самые, что воевали против русских в Чечне. Это обстоятельство воодушевило Мерзавца. Такой удачный расклад он даже не планировал. Аслан что-то говорил по-своему, обращаясь к вдове покойного и к его многочисленной родне. В заключение своей речи Аслан, как и предыдущие ораторы подошел к гробу и наклонился, чтобы поцеловать бриллиантовый перстень покойного, который должен будет покоиться вместе с Махмадом на дне могилы. Он наклонился, притронулся губами к прохладной поверхности перстня, волосы с руки Махмада защекотали ему нос и Аслан едва сдержался, чтобы не чихнуть.

То, что случилось потом, Аслан осознать не успел. Что-то красное с грохотом рвануло ему в лицо, голова его оторвалась, полетела наверх и застряла среди веток огромного дерева, вспугнув стаю ворон. Ошметки от трупа, куски гроба вместе с пылью и дымом разлетелись во все стороны. Махмада разорвало на куски, руки его полетели на восток и запад, ноги на север, а голова на юг. Он всегда головой стремился на родину, но ноги его вели на север.

Все четверо «гвардейцев» Аслана рухнули, как подкошенные. Двое были убиты наповал, двое серьезно ранены. Пострадала и вдова Махмада, ей оторвало нос. Раненых было столько, что кровь потекла ручьем прямо в свежевырытую для Махмада могилу.

Мамон быстро подскочил к опешившему очкарику и треснул ему по голове короткой палкой. Мерзавец сунул упавшему Альберту в руки пульт управления бомбой и они между могил быстро побежали к припаркованному за оградой кладбища машине. Там за рулем нервничал Бесстыдник.

— Ну, че? – спросил он, заводя мотор. – Все пучком? Я слышал как бухнуло!

— Еще каким пучком, — усмехнулся Мерзавец.

— Нехилый салют получился, — сказал, падая на заднее сиденье Мамон.

— Вас не засекли? – спросил Бесстыдник, выруливая на грунтовку.

— Не до нас там было, — ответил Мерзавец, — а сейчас тем более не до нас! Кстати, а как ты Мамон догадался, что надо глухануть этого «ботаника»?

— Я подумал, что он нас видел и начнет орать, — ответил Мамон, — а мы его можем подставить. Пульт ему подкинем.

— Смотри-ка ты, — удивился Мерзавец, — я думал у тебя мозгов, как у воробья спермы, а ты оказывается соображаешь. Я недооценивал тебя, Мамон. Отныне ты будешь Мамон Сообразительный.

Мамон слегка обиделся на тот факт, что Мерзавец думал, что у него мозгов, как у воробья спермы, потому что он не считал себя идиотом. Автомобиль между тем мчался в город и никто его не остановил, и никто не арестовал убийц-террористов, а между тем Альберту приходилось не сладко.

LLLLL

— В натуре, кто к нам приканал? – обрадовано воскликнул Козырек, когда за Альбертом захлопнулась дверь камеры. – Ботаник, тебя снова к нам на воспитание?

Альберт наконец-то увидел лицо Козырька. Это был типичный уголовник с низким лбом и дурацкой ухмылкой. Альберт перевел взгляд в глубь камеры и узнал Батона и шепелявого. Батон оказался крупным мужиком лет пятидесяти, а шепелявый приблизительно ровесник Альберта, то есть ему был тридцатник или чуть больше. Козырьку было где-то лет двадцать пять. На нарах сидели еще двое мужиков неопределенного возраста и затравленно поглядывали в сторону вошедшего.

— Твое место возле параши пока свободно, занимай, — с подколом предложил Козырек.

— Сам его занимай, — ответил Альберт.

— Что? – воскликнул Козырек. – Чё ты сказал, муфлон пропитанный говном? Да я тебя сейчас по косточкам разберу, парашник хренов!

— Оставь его, Козырек, — спокойно приказал Батон, — вали сюда, ботаник, вот твое место.

Он указал на занятые одним из затравленных мужиков нары и сказал тому:

— А ты, Лысый, переезжай поближе к параше.

Лысый беспрекословно собрал свой матрас и постелил его на нары возле дурно пахнущего унитаза.

— Падай, ботаник, — сказал Батон.

— Не всосал? – удивился Козырек. – Чё в натуре за перекантовки? Батон, я не въехал, что за расклад?

— Сядь, не мельтеши, — распорядился Батон.

Козырек упал на нары и запел, страшно фальшивя, песню из репертуара популярного блатного шансонье Сени Меченого. Альберт постелил матрас и осторожно сел на него. Батон снова взялся за книжку, про «ботаника», казалось все забыли. Козырек и шепелявый поглядывали на Альберта, но ничего не говорили в его сторону и не делали. Принесли обед и стали подавать его через кормушку в двери.

— Ботаник, иди бери свою шлюмку, а то без жрачки останешься, — сказал Альберту Козырек.

— Я не хочу есть, — ответил Альберт, — нет аппетита.

— Нет аппетита, так возьми для меня, у меня есть аппетит, — сказал ему Козырек.

Альберт встал с нар, подошел к окошку, где ему сунули серовато-густой жидкости в гнутой алюминиевой плошке и кусок грубого черного хлеба. Альберт сразу же отдал еду, от которой воняло горелым жиром Козырьку, который быстро смолол свою тарелку и принялся за порцию Альберта.

— Посидишь тут, привыкнешь к этой хавке, — сказал Батон.

— Я недолго буду сидеть, потому что я не виновен, — ответил Альберт.

— Тут все невиновные, — сказал Батон, — я невиновный, Козырек невиновный…

— И я невиновный, — добавил шепелявый.

— И я тоже невиновный, — промямлил Лысый.

— А ты молчи, парашник, когда конкретные пацаны разговаривают! – прикрикнул на него Козырек.

За решеткой окна что-то зашевелилось, зашуршало, шепелявый встрепенулся.

— Опа! Соседи «коня» пригнали, — сказал он, подлез к окну, вытащил оттуда сложенный вчетверо листок бумаги и протянул его Батону.

От окна к окну по внешней стороне стены тянулись веревки по которым заключенные посылали письма из камеру. И назывались эти письма «кони». Батон внимательно прочитал, что было написано в письме и с интересом посмотрел на Альберта.

— Говорил я, что Ботаник не простой фраерок, — усмехнувшись, сказал он, — в прошлый раз ему шили убийство Махмада, он отвертелся. Теперь взяли с поличным. Этот задохлик, братва, уложил Аслана и двоих его людей наглухо, двое еще в больнице, раненных немерено. А с виду и не скажешь, что тут с нами такой террорист чалится!

— Чё-чё? – подорвался с места Козырек. – Как это он их завалил? Чё пишут?

— Взорвал, пишут, — ответил Батон, — так было, Ботаник?

— Я ничего не взрывал, — ответил Альберт, — я случайно попал на кладбище…

— Ладно, ладно, это прокурору скажешь, — усмехнулся Батон, — нам можешь не врать.

— Какое кладбище, я не всосал при чем тута кладбище? – спросил шепелявый.

— Вон он пусть расскажет, — кивнул Батон на Альберта.

— Не хочу я ничего рассказывать! – ответил Альберт, лег на нары и отвернулся к стене. – У меня сейчас нет настроения рассказывать!

— Ты че в натуре, Ботаник? – завелся Козырек. – Тебе в падлу корешам рассказать чё там было? Нам же интересно!

— Ладно, пусть отдохнет, еще успеем послушать, — сказал Батон, — видать ему не сладко, что менты сцапали. Теперь за такое дело минимум пожизненное, если не пристрелят при попытке к бегству. Сидеть тебе, Ботаник, на острове Огненном в одиночке всю твою оставшуюся жизнь. Так что цени, пока в СИЗО человеческую компанию.

Альберту не хотелось провести весь остаток жизни в пожизненном заключении, но как исправить ситуацию он тоже не знал. Захотелось громко и протяжно завыть на всю камеру, а потом безудержно зарыдать. Но приклеившийся имидж жестокого киллера не позволил ему этого сделать, а иначе бы рассудительный Батон моментально пересилил его поближе к параше. Альберт закрыл глаза, чтобы не видеть надпись, нацарапанную на стене: «Век воли не видать!»

19 Кто не рискует, тот не пьет шампанского

Смородина – скуластый парень лет двадцати пяти сидел за столом со сжатыми кулаками, которыми со всего размаху бил по крышке стола, которая от этих пудовых ударов громко трещала, но не ломалась. Напротив него на диване и на стульях сидели «бригадиры» из «команды» Жмыха, среди них Хлам, который в качестве водителя был в ангаре, когда переругались между собой Аслан, Омар и Нарик.

— Точно вам, братва, говорю, — продолжил рассказ Хлам, — это они Жмыха замочили. Тогда в ангаре они все переругались. Начали на Жмыха наезжать. Это, в натуре, или Нарик, или Омар. Аслан отпадает, потому что его утром убили.

— А что он ночью не мог сам завалить Жмыха и отрезать ему голову? – предположил один из «бригадиров». – Отрезание головы, это явно чеченский почерк.

— Отрезали, суки, и еще к моему дому голову подкинули ночью, — тихо произнес Смородина, — жаль, я не видел, кто это был, иначе бы всех, чмарей, завалил! Это могли быть и Аслана люди, и Омара люди, и Нарика. Но есть один факт. Когда я звонил вчера Жмыху, то его герла, ныне покойная, сказала мне, что у него сейчас, мол, в гостях люди Омара и что, мол, Жмых не может подойти. Когда я попозже позвонил, вообще никто не ответил. А утром голову его нашел у себя во дворе. Ее мой Джорж по траве катал и в зубах таскал.

«Бригадиры» дружно загудели, представляя, как бультерьер Джорж катает по траве лапой отрезанную голову Жмыха. Картина представлялась неэстетичная.

— Чего с головой-то делать? – спросил один из «бригадиров». – Надо туловище искать. Не будем же мы одну голову Жмыха хоронить без тела.

— А чего, положим ее в коробку из-под обуви и похороним, — хмуро пошутил Смородина, — где мы туловище-то найдем?

— У Нарика спросим и у Омара, — предложил Хлам, — так же, как они со Жмыхом, так и мы с ними. Поймаем, свяжем, в задницу вставим паяльник и все расскажут.

— Это война, — ответил Смородина, — на хрена нам война? Не будем ее начинать!

Смородина прекрасно знал, что если у власти встанет Омар или Нарик, то место Жмыха точно займет он, поэтому и сглаживал ситуацию, чем вызвал недовольство практически у всех «бригадиров».

— Война давно началась! – воскликнул еще один «бригадир» по кличке Гнида. – Жмыха убили! Они нам всем сказали этим, что мы есть говно! Разве этого мало, чтобы их подтянуть для разборок? Скажи, Мерзавец, что ты молчишь?

Все дружно оглянулись назад, а Смородина вздрогнул. Он знал только понаслышке о существовании этого человека, но никогда не видел в лицо. С задних рядов актового зала ЖКУ № 4 поднялся человек с характерным лицом бывалого зека и в упор посмотрел на Смородину взглядом, от которого тот заерзал на своем кресле.

— Кто, в натуре, позвал на сходку «левого» человека? – возопил Смородина. – Ты, Гнида? Ответишь по закону!

— Ты, Смородина, тут мне пальцы не крючь, — ответил ему Гнида, — кто здесь «левый»? Может ты? Ты сам за этот стол сел, никто из нас тебя за него не сажал, чтобы ты тут мне выговаривал. А Мерзавец человек конкретный, он по понятиям жил, когда ты, Смородина, еще под стол пешком ходил!

Мерзавец тем временем подошел к столу и поднял руку ладонью вперед. В зале воцарилась тишина. Смородина уткнулся носом в стол. Многие с интересом смотрели на человека, о котором столько слышали от своих старших корешей.

— Братва! – начал свою речь Мерзавец. – Те, кто убил Жмыха добиваются как раз того, чтобы мы с вами все сейчас перебодались, раскололись на мелкие «бригады» и тогда нас будет легко передавить всех. Мы этого не допустим, мы пока еще одна сила. И не важно, кто будет сидеть за этим столом Смородина, Гнида, Хлам или кто-то еще. Главное, чтобы мы могли собраться здесь в этом же составе и через год, и через три, и через десять. Назло тем, кто сейчас хочет нас поссорить.

Мерзавец сделал паузу, задумался на мгновение, перевел дух и продолжил:

— Не важно кто убил Жмыха и надругался над его трупом Нарик или Омар. Это мог сделать и тот и другой. И прав Гнида, война уже началась и нам глупо делать вид, что все нормально! Если мы их не поставим на колени, то они поставят нас. Я сидел в зоне очень долго. И с нами сидел один старый азербайджанец. Жить ему оставалось недолго, туберкулез быстро сточил его южные легкие. Вот я его спросил как-то, зачем вы азеры едете в Россию? Что вам мало места дома? Он ответил. Вы русские очень глупые. Вам давно объявлена война. Только мы воюем с вами не оружием, а собственным умом. Мы тихо захватываем ваши города, мы приезжаем и оседаем на ваших территориях. Там, где живут азербайджанцы русским жить тяжело и они уходят. Ваши чиновники продажны и трусливы, в основном это евреи и им нет дела до русских, которых они продают за копейку и которых мы эксплуатируем за полкопейки, как американцы негров в эпоху великого переселения народов.

— Бля, верно говоришь, Мерзавец! – воскликнул один из «бригадиров», стриженный под ноль здоровый детина. – Я скажу тоже…

— Да, погоди ты, — толкнул его в плечо Гнида, — дай человеку закончить.

«Бригадир» замолк и пожал плечами, озираясь по сторонам.

— Так вот этот старый азербайджанец нарисовал мне такую перспективу, — продолжил Мерзавец, — что если дело пойдет и дальше такими темпами, как последние десять лет, то еще через десять лет в Москве будет жить процентов восемьдесят чурбанов, то есть Москва станет столицей Азербайджана, а мы, русские уедем за Урал. То что не удалось немцам в войну, с нами сделает наша собственная… хрен знает, как это назвать!

«Бригадиры» взорвались и загудели, кричали, перекрикивая друг друга.

— Тихо, тихо, братва! – подскочил к столу Гнида. – Давайте без порожняка! Надо думать, что делать! Ты-то, Мерзавец, что предлагаешь?

— Я предлагаю город взять в наши руки! – ответил Мерзавец. – Мы должны быть здесь хозяевами, как было до того, как я сел!

— Я согласен! – воскликнул Гнида. – Остопиздело кланяться черным! Мы здесь хозяева! Это наш город, это Россия!

— Вы чего, братва? – влез в разговор Смородина. – Здесь чеченцы плотно засели, Махмада убили, Аслана убили, но они не уйдут отсюда! Уже едут от их диаспоры боевики, чтобы навести разбор!

— Едут, так мы их встретим «по-хорошему», — ответил Мерзавец, — а ты, Смородина, сдается мне не на нашей стороне? Или я ошибаюсь?

— А ты сам-то чего понтуешься-то? – мотнул головой Смородина, вставая. – Ты че, думаешь, если парился в зоне червонец, так теперь можешь мне втирать как мне себя вести? Я имел тебя, как хотел, понял?

— Ты МЕНЯ имел? – спокойно переспросил Мерзавец.

— И спереди, и сзади, — завелся Смородина, ему не нравилось, что Мерзавец так быстро завоевал «аудиторию», а ему, Смородине, все постоянно перечат, он хотел путем унижения Мерзавца самоутвердится, — и маму твою имел, и папу, и младшую сестру!

— У меня нет сестры, — сказал Мерзавец.

— Да, пошел ты, козел вонючий, — с презрительной усмешкой ответил Смородина, потихоньку отпуская предохранитель на пистолете за поясом, — вали под нары, гребень!

Далее никто даже не успел сообразить что произошло. Мерзавец сделал шаг к Смородине, лезвие блеснуло в его руке, Смородина глухо вскрикнул и отпрянул назад. Из его грудной клетки в районе сердца торчала рукоятка заточки. Смородина рухнул спиной на пол, изо рта его пульсируя вылилась кровь, ноги его судорожно задергались и уже через пару секунд Смородина затих. Воцарилась гробовая тишина.

— Нехорошее начало, — сказал Мерзавец, — и дело даже не в том, что простить ему такие слова я просто не мог. Смородина уже дважды пытался внести разлад в наши ряды. А это сейчас недопустимо. Я думаю, что все оставшиеся это понимают?

— Да чё там, Мерзавец, я бы и сам за такие слова его бы завалил, — сказал Гнида, — в натуре, чувак, за базаром не следил. Так чего будем делать?

— Начнем с азеров, — сказал Мерзавец, — завтра с утра нужно собрать всех наших в районе рынка. Подключить пацанву и всех своих бойцов. На рынке соберемся ровно без десяти десять. Чтобы у всех были металлические пруты, газовые баллончики, дубинки. В десять ровно начинаем громить азерские палатки и их самих. Уложиться надо минут в семь, чтобы никто из наших не попался. Сделаем видимость стихийной вспышки народного гнева направленную на ненавистных спекулянтов. Гнида, ты этот район знаешь и народ свой знаешь, распредели силы по рынку равномерно, чтобы попало всем.

Гнида кивнул.

— А Омар? – спросил Хлам. – Самое главное Омара хорошенько тряхнуть!

— Омара я возьму на себя, — ответил Мерзавец, — ваше дело всех остальных отчекрыжить. Вопросы есть?

— А что с трупом? – спросил Хлам, кивнув на Смородину.

— Разберусь, — ответил Мерзавец, — все, братва, идем готовиться к акции. Да, чуть не забыл! Пусть все будут в масках, чтобы потом не узнали. Естественно на рынок зайти без масок, надеть их ровно в десять. Вроде все сказал. Надеюсь, среди нас больше нет отступников.

— За всех остальных я ручаюсь, — сказал Гнида.

— Тогда по машинам и за дело, — ответил Мерзавец.

Гнида помахал ему рукой.

— Ты чего? – спросил Мерзавец.

— Ты же сказал помаши нам, — удивленно произнес Гнида, — я и помахал, сам не понял зачем махать.

— Я сказал по машинам, а не помаши нам, — ответил Мерзавец, — давай, время не теряем, наберем человек сто на это дело?

— Будет и больше, — ответил Гнида, — возьмем пацанов из секций бокса, самбо и карате. Они все у нас под «крышей». Ребятам тренировка, а нам польза какая никакая.

— Главное, всех инструктируй, чтобы через десять минут после начала их на рынке уже никого не было, — сказал Мерзавец, — раньше менты не приедут, не успеют. А приедут, нас уже и след простыл.

«Бригадиры» стали расходиться, к Мерзавцу подошел Мамон.

— Чего с этим? – он кивнул на Смородину.

— Ты же знаешь, — ответил Мерзавец.

— К Забойщику что ли? – спросил Мамон.

— На пельмешки, — ответил Мерзавец.

— Так сейчас же день, — спросил Мамон, — к Забойщику вход закрыт.

— Спрячь его где-нибудь до ночи, — ответил Мерзавец, — а стемнеет, действуй по старому плану.

— Ясно, — ответил Мамон, — взвалил себе на плечо труп и понес к машине.

В помещении бывшего ЖКУ № 4 было пусто по причине того, что это здание давно не функционировало и арендовала его какая-то мелкая фирма с расхожим названием «Восход», предположительно для того, чтобы в актовом зале иногда могли собираться люди Жмыха.

На заднем дворе за большим забором Мамон уложил труп Смородины в багажник автомобиля. Мерзавец сразу же уехал с Гнидой, чтобы обсудить детали операции. Конечно, они рисковали. Была возможность утечки информации, была возможность, что на хвосте у них давно сидели менты. Но действовать иначе в сложившейся ситуации было бы смерти подобно. Кто не рискует, тот не пьет шампанского.

20 Помяты гвоздики, разбиты арбузы

Следователь Готовченко пришел в свой кабинет и рухнул за стол. Его коллега молодой следователь Светлана Бойцова что-то писала. Она только-только окончила юрфак местного института и поступила на работу в милицию в звании лейтенанта. Когда Готовченко сел на свое место и, храня молчание, засопел, Бойцова подала голос:

— Александр Борисович, разрешите обратиться?

— Обращайся, Бойцова, — разрешил Готовченко, — открывая папку с делом об убийстве Махмада.

— Вот скажите, это справедливо, в городе такие шумные убийства, а я занимаюсь кухонной поножовщиной! – начала Светлана. – Я могу взяться за большее!

— Занимайся тем, чем тебе приказано, — ответил Готовченко, — хватит с тебя и этого на первых порах.

— Я просто хотела вам помочь, ведь вы загружены до самой макушки, — сказала Светлана, — а мое дело может и подождать. Там все ясно, пьяная ссора, сын зарезал мать.

— У-у, Бойцова, — покачал головой Готовченко, он любил поучать, — судить поверхностно при нашей специальности нельзя. Надо проникнуть вглубь события, разложить его по косточкам. А вдруг ты безвинного человека на нары засадишь?

— Извините, конечно, Александр Борисович, — ответила Светлана, — я как раз по этому поводу и хотела с вами поговорить.

— Что такое? – насторожился Готовченко.

— Мне кажется, что Альберт Кофточкин не причастен к этим убийствам, — начала говорить Светлана, — он, скорее, пострадавший, чем исполнитель. А вы уже доложили начальству и рассказали в газете, что подозреваемый задержан.

Готовченко нахмурился и первым его желанием было отчитать молодую пигалицу за то, что она вздумала делать ему замечания. Но он одумался и решил объясниться, чтобы впредь не повторять много раз то, что молодой женщине сейчас было не понятно.

— Лейтенант Бойцова, ты знаешь, кто за твоим столом раньше сидел? – спросил он.

— Знаю, — ответила Светлана, — капитан Терехов.

— И где же теперь капитан Терехов? – спросил загадочно Готовченко.

— Его убили, — ответила Светлана.

— Правильно, — кивнул Готовченко, — его убили. Вернее смертельно ранили в собственном подъезде. И он умер в реанимации. А у него, между прочим, осталось двое детей и жена инвалид второй группы. О них теперь некому позаботиться.

— Что вы этим хотите сказать? – спросила Бойцова.

— А то, что то, чему тебя учили в институте, это хорошо, это правильно, — ответил Готовченко, — но есть некоторые правки на действительность, которые ты, лейтенант, должна впитать, чтобы не повторить судьбу капитана Терехова.

— То есть вы хотите сказать, что я должна сажать за решетку безвинных людей, — сказала Бойцова, — я правильно вас поняла?

— Ну, не надо утрировать, — ответил Готовченко, — и мыслить так прямолинейно. Дело в том, что капитан Терехов копал под Махмада Аюбова, который в нашем городе, как бы это сказать…

— Я знаю, кем был Аюбов, — ответила Бойцова.

— Ну, вот, знаешь и хорошо, — продолжил Готовченко, — и то, что его, наконец, отправили на тот свет меня не то чтобы порадовало, но и не огорчило. Я не собираюсь искать того, кто его на самом деле убил. Из принципа не буду. Потому что этот подонок был достоин смерти.

— А как же Кофточкин, который сидит сейчас в СИЗО? – спросила Бойцова.

— Кофточкина взяли с пультом управления взрывным устройством в руках, — ответил Готовченко, — этого факта уже более чем предостаточно, чтобы предъявить обвинение. А он еще никак не может вспомнить примет того самого человека, который по его словам, якобы, взорвал труп Махмада!

— А мне кажется, что вы и в этом случае не хотите искать истинных исполнителей этого взрыва, — сказала Бойцова, — вам удобнее и безопаснее посадить за решетку безвинного человека.

— Что? – рассердился Готовченко. – Вы как разговариваете со старшим по званию! Молода еще, чтобы делать выводы! Ишь, тоже мне выискался Шерлок Холмс в юбке! Занимайся своей бытовухой и не лезь, куда не следует!

— Вы как хотите, а я пишу рапорт о том, о чем мы тут с вами говорили, — твердо сказала Бойцова.

Готовченко подошел к ее столу и сказал проникновенно:

— Светлана, я же тебе, дурочке, добра желаю. Ты пришла в коллектив, где уже все сложилось. Отношения какие-то, обязательства. Нельзя же так с наскока рубить, надо подумать сначала. Отпущу я этого Кофточкина. Ну, что я виноват, что он не может вспомнить лица того человека, который, как он утверждает, взорвал труп Махмада. Говорит, что его сильно ударили и он теперь не может вспомнить. Вспомнит, я его выпущу. И пойми, я не имею права на ошибку. А вдруг этот Кофточкин все-таки причастен к убийствам? Ты знаешь, что вчера утром к дому одного из местных бандитов подкинули отрезанную голову другого бандита, повыше рангом?

— Знаю, — ответила Бойцова.

— Так вот, со смертью Аюбова в городе начался передел сфер влияния, — продолжил Готовченко, — бандиты убивают друг друга. Я тебе так скажу, пусть убивают. Меньше мрази в нашем городе останется!

— Но могут пострадать мирные люди, если мы, милиция эту войну не остановим, — сказала Бойцова.

— Лес рубят, щепки летят, — ответил Готовченко, — так что, если хочешь, пиши свой рапорт, я считаю, что действую правильно и ничто меня не переубедит в обратном.

В это время в кабинет влетел их коллега следователь старший лейтенант Нюх.

— Готовченко, собирайся быстро, — вскричал он, — на рынке погром!

Готовченко вскочил со своего места и ринулись в оставленные открытыми Старшим лейтенантом Нюхом двери.

— Разрешите я с вами? – спросила Бойцова.

Готовченко на секунду задумался и махнул рукой:

— Поехали, только лишнего не болтай!

LLLLL

Незадолго до этого Омар сидел в вагончике администрации на рынке и играл с земляком в нарды. Обычно в это время он приезжал сюда проверить как дела, походить по рынку и дать необходимые указания по улучшению работы. Земляк, играя в нарды, из уважения поддавался Омару и толстяку это нравилось. Они увлеклись игрой, громко стукали кубиками и в шутку эмоционально переругивались. Около вагончика неспешно прогуливались два охранника Омара. Вдруг часы на руке земляка пропикали два раза и Омар спросил:

— Э, дорогой, а сколько время?

— Уже десять, — ответил земляк.

— Вай-вай-вай, мне пора ехать, — сообщил Омар, — еще есть другие дела. Столько всяких нехороших вещей случилось за последние дни.

— Да-да, — подтвердил земляк, — Махмада убили, Аслана убили и его людей. Слышал я, что Жмыха вчера нашли без головы.

— Голову нашли без Жмыха, — ответил Омар.

— Вай-вай-вай, — покачал головой земляк, — что делается!

В это время с улицы послышался какой-то шум крики, звон разбитого стекла и треск ломаемых прилавков.

— Что такое? – поднялся с места Омар и направился к входной двери.

В этот момент дверь с треском распахнулась, слетела с петель и в вагончик вбежали с улицы три человека в масках, вооруженные короткими металлическими дубинками. Огромный детина оттолкнул Омара к стене и ударом своего тяжелого прута моментально раскроил ему череп на две части. Но он не остановился, а продолжал бить, пока голова опекуна всех азербайджанцев не превратилась в кровавое месиво.

Земляк Омара, видя такое действо, упал на колени и заскулил тонким визгливым голосом:

— Ой, не убивайте меня, у меня восемь детей! Именем Аллаха прошу, не убивайте!

— Какого хера ты сюда приехал, чурка долбаная? – спросил один из троих самый низкорослый.

— Я уеду, — завопил земляк Омара, — завтра же уеду, только не убивайте!

Но низкорослый не стал слушать его, замахнулся никелированной дубинкой и стал молотить по рукам азербайджанца, которыми тот закрыл свою голову, приговаривая при этом:

— Получи, сука! Урюк поганый! Падла черножопая!

А азербайджанец кричал так:

— Ай, больно-больно, ай, хватит-хватит!

Омар тем временем недвижно лежал на полу, громила кинул на него свой железный прут и, повернувшись к третьему, который никого не бил, сказал:

— Кажись все. «Озяб».

— Уходим, — приказал главарь и сам пошел к выходу.

Низкорослый в заключение плюнул на окровавленную голову и руки земляка Омара, развернулся и последовал за главарем. Земляк Омара по фамилии Муслим-заде заплакал. Он был добрым-добрым человеком, любил детей и писал стихи на азербайджанском языке. Он никогда в жизни не дрался и хорошо умел торговать. У него были сломаны обе руки, пробита в трех местах голова. Омар был мертв.

Троица выскочила из вагончика и их глазам предстала картина ужасного разрушения. Молодчики покидали место битвы, везде валялись разбросанные овощи, фрукты и торговцы кавказкой национальности. Посетители рынка торопливо совали в свои сумки то, что нужно было покупать, а теперь можно было взять задаром.

— Хорошо поработали, — сказал Мерзавец, — уходим, как пришли.

Они завернули за вагончик, пролезли в дырку в металлическом заборе проделанную недюжинной силищей Мамона, сели в машину и укатили с места битвы. Навстречу им попались милицейские козелки с мигалками.

LLLLL

На крыльце вагончика администрации врачи оказывали первую помощь пострадавшему Муслим-заде. Ему уже заканчивали перебинтовывать голову, когда подошли Готовченко и Бойцова.

— Вай-вай, начальник, — запел Муслим-заде, — что такое происходит? Меня били железный палкой по голова!

Врач повернулся к Готовченко и сказал:

— В вагончике труп. Голова размозжена полностью, лица не узнать.

— Это Омар, прими Аллах его душу, — сказал Муслим-заде, — его сразу же стали бить. Они пришли, чтобы убить Омара.

— Кто пришел, вы их запомнили? – спросил Готовченко.

— Вай, начальник, никого не запомнил, у них были маски, как у ваших милиционеров, — ответил Муслим-заде, — черные с прорезями для глаз.

— Это были не милиционеры, — ответил Готовченко.

— Я знаю начальник, — ответил Муслим-заде, — вы всегда за нас заступаетесь.

— Что-нибудь нападавшие говорили? – спросил Готовченко. – Как-нибудь обращались друг к другу?

— Вай, не припомню, — ответил Муслим-заде, — нет, никак не обращались. Тот, который меня бил, говорил, зачем приехал сюда, говорил! Обзывался на меня плохими словами.

Подошел старший лейтенант Нюх и доложил:

— Похоже, что без трупов, товарищ капитан, но пострадавших много. Все пострадавшие азербайджанцы.

— Один труп есть, — ответил Готовченко, — Омара забили до смерти.

— Главного ихнего? – удивился Нюх.

— Да, его, — кивнул Готовченко.

— Мы можем увозить раненных? – спросил врач у капитана.

— Да, увозите, оказывайте помощь, мы их потом допросим, — ответил Готовченко и огляделся.

Рынок был разгромлен. Телохранители Омара рассказали Бойцовой, что на них неожиданно напало двадцать человек. И если бы их было только десять, то они бы всех побили, потому что они очень сильные парни и занимались карате.

Света знала куда шла работать и была внутренне готова ко всему, но когда она увидела труп Омара, голова которого расплылась по плечам, как красная шапочка, ее замутило и ночью она не могла спать. Но когда под утро уснула, то ей приснился капитан Готовченко в парадной форме, который грозил ей пальцем и пел какую-то дурацкую песню со следующим текстом:

— Помяты гвоздики, разбиты арбузы и нос у Эльчина разбит,

Башка у Омара, что хвост у медузы, наш бедный Омарик убит.

Помяты гвоздики, разбиты арбузы…

21 Не рой другому яму

Крепко вставший на ноги Мерзавец временно обосновался в офисе у Гниды. Тот, помимо своей бандитской деятельности занимался руководством казино, которым владел на паях с Хламом. В деятельность этого заведения они особо не вникали, но если доход казино падал, то они принимали меры, попросту говоря «наказывали» всех от финансового и арт директора до самой последней уборщицы.

Офис у них был местом тусовок, обсуждения разнообразных новостей и сплетен. Мерзавец играл на компьютере в карты, Хлам смотрел телевизор, когда вошел Гнида и сказал:

— Там у ворот Нарик. Он приехал поговорить. Сам.

— Приехал, говоришь, — оживился Мерзавец, — приехал, так пусть входит. Только проведи их через свои системы безопасности, чтобы без лишних «шуток» с их стороны наш разговор получился. Если найдешь у них оружие, изыми.

Гнида кивнул и вернулся через минут десять с Нариком и двумя его боевиками. Мерзавец тем временем сел за стол, а Хлам расположился у окна.

— Проходи, Нарик, присаживайся, — предложил Гнида, — вот, знакомься, это тот самый Мерзавец. Тот самый, у которого брат был здесь смотрящим десять лет назад.

— Двенадцать, — уточнил Мерзавец.

— Очень рад познакомиться, — сказал Нарик и протянул руку Мерзавцу.

— Я тебе руки не подам пока, — сказал Мерзавец, — пока не узнаю, с чем ты пришел.

— Я пришел без оружия, — сказал Нарик, — чтобы мы заключили с тобой договор.

— Не было у них оружия? – спросил Мерзавец у Гниды.

— Были два ствола у охранников Нарика, — ответил то, — я их изъял.

— Вот видишь, мы сдали свое оружие, потому что не хотим войны, мы хотим мирно сосуществовать в этом городе, — сказал Нарик, — и пришли безоружные, хотя знаем, что у вас оружие есть.

— Так чего ты от меня хочешь? – спросил Мерзавец.

— Я работал под Махмадом и отдавал ему десятую часть дохода с моих «точек», — сказал хитроумный Нарик, — теперь ты взял в свои руки то, что у тебя отняли много лет назад. Вернул себе власть в этом городе. По праву взял ее и поэтому я хочу сказать тебе. Не надо поступать со мной так, как вы поступили с Омаром и Асланом, я готов сотрудничать.

— Десять процентов, говоришь? – усмехнулся Мерзавец. – А ты не думаешь, что мне легче сейчас убить тебя и взять в свои руки все. Все сто процентов.

— Это невыгодно тебе же, — ответил Нарик, — ты убьешь меня, ты убьешь моих людей и сломаешь всю цепочку, поставщики будут напуганы и не захотят иметь с тобой дела. Все придется строить заново и это большой труд. Говори свои условия и я готов их принять!

— Шестьдесят процентов твоего дохода отдаешь мне, — сказал Мерзавец.

— Что ты говоришь? – возмутился Нарик. – Даже государство так не грабит, дает денег на развитие! Это невозможно! Давай хотя бы тридцать процентов, это будет по-человечески!

— Здесь не базар и торг не уместен, — сказал Мерзавец, — мои люди будут следить за тобой, работать у тебя и ты будешь отдавать мне шестьдесят процентов дохода. Иначе мы выдавим вас из города и удобрим вашими трупами окрестные поля. Это мое последнее слово.

Нарик понуро опустил голову. Он соврал Мерзавцу, ведь Махмад забирал у него половину дохода, а этот хочет еще больше. Но ничего, это он выдержит. Там обманет, здесь обманет, без куска хлеба не останется! И он с тяжелым вздохом сказал:

— Хорошо, я согласен, у меня нет выбора!

— Проводи его, Гнида, — сказал Мерзавец и уткнулся в какие-то бумаги.

Сделал вид, что очень занят. Нарик и его сопровождение покинули офис, а Мерзавец тихо торжествовал. Все, ему покорились все! Теперь-то он покажет, кто в городе хозяин.

Гнида вернулся и сказал:

— Мерзавец, там тебя какая-то телка домогается. Откуда она узнала, что ты тут я не знаю, но настырная, бля.

— Что за телка, симпатичная? – спросил Мерзавец.

— Говорит, что ты ее знаешь, Диана какая-то, подруга Вероники, — ответил Гнида.

— Диана? – задумался Мерзавец. – А, помню, а чего ей надо-то?

— Говорит, что у нее есть для тебя весточка, которой ты сильно обрадуешься, — ответил Гнида, — что делать? Гнать ее в шею?

— Приведи ее, только пусть тоже проверят на оружие, — сказал Мерзавец, — сейчас такое время, что надо быть осторожным.

Гнида ушел и вскоре вернулся с Дианой. Он похлопал себя по карманам и помотал головой за спиной Дианы в знак того, что у женщины при себе оружия не было.

— Че это меня обыскивают-то? – спросила Диана, даже не поздоровавшись. – Можно сигареточкой угоститься?

Мерзавец кинул ей пачку сигарет и зажигалку. Диана уселась на диван, обнажив ухоженные стройные ноги и закурила. Хлам усмехнулся и отвернулся к компьютеру. Женщина начинать разговор не торопилась и тогда Мерзавец спросил:

— Чего пришла?

— Пусть этот выйдет, — сказала Диана, кивнув на Хлама.

— Че за дела в натуре, — возмутился Хлам, — из собственного офиса гонят!

— Выйди, Хлам, уважь даму, — попросил Мерзавец, — мне даже интересно, что она мне скажет.

Хлам вышел наружу и пошел к бару, где ему бесплатно, как хозяину заведения налили кока-колы. По телевизору над стойкой транслировали футбол, Хлам увлекся и не заметил, как Мерзавец вышел из кабинета вместе с Дианой и подошел к нему.

— Я отъеду на часок-полтора, — сказал Мерзавец ему, — ты тут покантуйся на телефоне. Возьму вашу «BMW».

— Нет проблем, — ответил Хлам, — вот ключи.

Мерзавец вышел из казино и вместе с Дианой сел за руль тонированной иномарки. Через десять минут они уже были на месте.

— Придется подождать немного, — сказала Диана, — сейчас она из школы пойдет.

— Ты точно уверена, что это моя дочь? – спросил Мерзавец.

— Одно лицо! – ответила Диана. – Ты когда ее увидишь, сам убедишься в этом! И по срокам все сходится! Тогда в машине это было весной где-то в апреле, плюс девять месяцев и Виола родилась в январе! Так что это твоя дочь!

— А чего муж Вероники, он чего ничего не подозревает? – спросил Мерзавец.

— Он лопух полный, — ответила Диана, — представляешь какая новость для тебя! Небось, и не думал, что дочь есть у тебя!

— Не думал, — ответил Мерзавец, — хватит трещать, ты мне надоела.

У него в голове роились мысли. Вот как! У него есть дочь! Шибко отцовских чувств он не испытывал, но если иметь в виду тот факт, что Мерзавец остался один одинешенек на всем белом свете, то обстоятельство, что у него была родная дочь его удивило и даже порадовало в глубине души. И ему захотелось ее увидеть.

Диана злорадствовала. Она в последний раз позвонила Веронике и предложила ей отдать полторы тысячи долларов, чтобы она ничего не рассказала Альберту. А Вероника сказала ей, что уже все рассказала сама и послала шантажистку куда подальше.

— Ах, так! – вскричала Диана, швырнув трубку на рычаг. – Ну, тогда я тебе сделаю очень плохо! Я тогда! Ну, я тогда!

Со свойственной ей пронырливостью Диана разведала, где может находиться Мерзавец и побежала к нему, чтобы поведать тайну. И вот теперь они оба ждали, когда Виола пройдет мимо, чтобы показать ее Мерзавцу. Диана поглощенная своими мыслями не сразу заметила из окна машины бредущую по тротуару Виолу.

Девочка, проходя мимо играющих в футбол подростков, заметно ускорила шаг. Было видно, что она их явно побаивается. Один из них переросток-акселерат что-то крикнул ей и Виола пошла еще быстрее.

— Вон она, — показала пальцем Диана через лобовое стекло, — вон та девочка, смотри в клетчатом пальто.

— Заткнись, я вижу, — сказал Мерзавец и вылез из машины.

И в этот момент он узрел, как тот самый акселерат с силой пнул футбольный мяч, он ударил Виолу в спину. Девочка отшатнулась, повернулась и закричала:

— Ты, Насос, ты придурок! Я расскажу папе и он тебя набьет!

— Твой папа – очкарик, — ответил Насос, — я сам его набью.

Мяч подкатился к ногам Мерзавца. Один из подручных Насоса подбежал, чтобы взять его. Но Мерзавец поставил на мяч ногу.

— Чево такое, это наш мяч? – нагло сказал крепкий подросток с лицом дебила. – Отдай!

— Бери, — спокойно ответил Мерзавец.

Подросток нагнулся за мячом, Мерзавец шлепнул ладонью его по затылку, а коленом одновременно по носу. Дебил рухнул на живот и оросил землю кровью. Мерзавец отточенным в зоне движением ногой подкинул с земли мяч и поймал его руками.

— Э, мужик, ты че? – крикнул Насос. – Отдай наш мяч!

— Подойди и возьми, — сказал Мерзавец.

Насос вразвалочку подошел к нему, тряхнул крашеным чубом и остановился примерно в метре. Дебил, которого Мерзавец ударил, поднимался с земли, утирая окровавленный нос.

— Ты че, думаешь на крутой машине ездишь, так можно кого попало ударить? – спросил Насос. – Да у меня такая крыша…

— Девочку эту видишь? – без интереса про крышу спросил Мерзавец, кивнув на Виолу, которая с любопытством наблюдала за этой картиной.

— Вижу и че? – ответил Насос.

— Еще раз ее тронешь, я тебе уши отрежу, — сказал Мерзавец, — понял?

— Че понял-то? – прогнусавил Насос. – Мяч отдай.

Мерзавец вытащил из кармана ножик-бабочку, блеснуло лезвие, мяч зашипел, выпуская из дырки в боку свои внутренности – воздух. Мерзавец убрал нож, из сдутого мяча сделал какое-то подобие шлема и с размаху надел его на голову Насосу.

— Носи, не снимай, — сказал он, когда Насос зашатался от удара по голове и упал на попу.

Насос быстро вскочил, сорвал импровизированную «шапку» с головы и с силой бросил ее на землю.

— Ну, ты, — завопил он, срываясь на плач, — не уходи никуда отсюда. Я сейчас!

Он развернулся и побежал к подъезду. Вся его «братва» вернулась на детскую площадку и замерла в ожидании. Из машины вылезла Диана и позвала:

— Виола, подойди сюда, пожалуйста!

— Ой, тетя Диана, привет!

— Не говори ей пока, что я ее отец, — тихо произнес Мерзавец, — скажи ей, что я ее родственник. Чёрт, как она на меня похожа!

— Я же говорила, — торжествующе подтвердила Диана.

Виола подошла к Диане с интересом глядя на Мерзавца, так лихо расправившегося с местной дворовой шпаной.

— Вот познакомься, Виола, — сказала Диана, — это твой родственник, дядя Ме… э-э, то есть…

— Дядя Миша, — сказал Мерзавец и протянул Виоле свою ладонь.

Маленькой ручкой она пожала его суровую мужскую руку и сказала:

— Дядя Миша, а у Насоса старший брат бандит. Может быть, вам лучше уехать сейчас? А-то ведь он за ним побежал!

— Бандит? – сделал озабоченно-удивленное лицо Мерзавец. – Как же я не догадался! А ты меня гонишь?

— Нет, что Вы, — воскликнула Виола, — я о вас забочусь, ведь Вы мой родственник. А по маминой или по папиной линии?

— Скорее по маминой, — ответил Мерзавец.

— Я никогда о вас не слышала, — пожала плечами Виола.

— Просто меня здесь долго не было, а теперь я приехал, — ответил Мерзавец.

— Тогда пойдемте к нам домой, мама, наверное, будет рада, — сказала Виола, — папа от нас ушел и ей теперь очень грустно.

— Ушел? – удивилась Диана. – Значит, она ему точно все рассказала!

— Кто? – спросила Виола.

— Нет, это я о своем, — ответила Диана, — а вон, кстати, этот малолетка брата своего тащит.

Мерзавец повернулся и узнал одного из боевиков, который сидел на собрании в ЖКУ, когда он замочил Смородину. Насос тыкал пальцем в Мерзавца и подталкивал брата к расправе над ним. Но брат почему-то сделал резкий замах и дал такую оплеуху Насосу, что тот, пролетев метров семь, протаранил носом землю в песочнице.

После этого братан на полусогнутых подошел к Мерзавцу и сказал извиняющимся тоном:

— Прости, Мерзавец, если что не так, братан у меня он полудурок.

— Да всё нормально, — ответил Мерзавец.

Братан старший быстро отправился домой, волоча за шиворот своего младшего. В подъезде, видимо, ему кое-что объяснил и снова выпнул на улицу.

— Ого, он вас испугался! – удивилась Виола. – А почему он на вас обозвался? Он назвал вас мерзавцем!

— Меня так зовут иногда, — ответил Мерзавец, — это мой псевдоним.

— Вы писатель? – спросила Виола.

— В некотором роде да, — ответил Мерзавец.

— А почему тогда у вас наколки по всему телу? – спросила Виола. – На руках, на шее. Вы в тюрьме сидели, как Солженицын?

— Да, Виола, — кивнул Мерзавец, — а откуда ты знаешь про Солженицына?

— Я про него по телевизору смотрела передачу, — ответила Виола, — многие настоящие писатели сидели в тюрьме.

— Вот и я, — лицемерно вздохнул Мерзавец.

— Тогда я вас приглашаю в гости, — сказала Виола, — пойдем.

— Нет, извини, не сейчас, — ответил Мерзавец, — давай я завтра за тобой заеду чуть пораньше к музыкальной школе. Ты была в Луна-парке?

— Была, но только на двух аттракционах каталась, — ответила Виола, — у папы не хватило денег. Я только на детской карусели каталась и на надувном батуте прыгала. А там еще есть американские горки. Но дорого!

— Не переживай, у меня хватит денег, чтобы тебе покататься на всех аттракционах, которые есть в парке, — с нескрываемым достоинством произнес Мерзавец.

— Здорово! – обрадовалась Виола, запрыгала и захлопала в ладоши.

Она была очень похожа на Мерзавца. Те же глаза нос, цвет волос. Мерзавец смотрел на вчера еще чужую ему девочку и, странно, но душу его наполняло ранее незнакомое ему, но такое приятное чувство.

Он и не думал никогда, там, в зоне, что у него на воле есть ребенок. Тем более полная его копия. По правде говоря, он не думал никогда обзаводится детьми. Это было невозможно с его жизнью — сегодня там, завтра тут, того и гляди, завалят.

И вот сама по себе выросла его дочь, которая и знать не знает, что перед ней стоит ее настоящий отец. Мерзавец не удержался и погладил Виолу по голове, по бантикам.

— Только ты маме не говори пока, что я приехал, — ласково сказал ей он, — мы завтра после Луна-парка мы к ней заедем вместе и все расскажем.

— Хорошо, — согласилась Виола, — а мама не будет ругаться?

— Что ты, девочка, мама будет очень рада, — с еле заметной издевкой сказала Диана, — она ждала, не могла дождаться, когда дядя Миша приедет.

— Ну, пока, Виола, и вот еще что… на вот тебе мелочи, купишь себе шоколадку, — как-то даже стыдливо произнес Мерзавец и протянул девочке сто долларов.

— Ого! — удивилась Виола. — На эти деньги можно купить сто шоколадок.

И деньги не взяла.

— Бери-бери, девочка, пока дают, — кивнула Диана, — ничего страшного. Дядя Миша твой ближайший родственник, так что не стесняйся.

Виола взяла зеленую бумажку и засунула ее в карман платьица.

— Купи себе то, что тебе нужно, — усмехнувшись, ответил Мерзавец. — Что ты хочешь иметь?

— Я хочу компьютер, — ответила Виола

— Компьютер? — протяжно спросил Мерзавец. — И сколько эта штука стоит?

— Долларов тыщу-полторы, — ответила Диана.

— Завтра купим, — пообещал Мерзавец, — нет проблем!

— Ура! — воскликнула Виола.

— Только маме ни-ни, — попросил Мерзавец, — это наша тайна. Ну, все беги домой, завтра я тебя встречу.

Виола, окрыленная встречей с богатым родственником, запрыгала к подъезду, около него обернулась и помахала рукой. Мерзавец расплылся в улыбке, Диана, видя с какой легкостью он расстается с деньгами ради дочери, решила тоже снять пенки с этого дела. Тем более ради этих вожделенных зеленых бумажек она все это и затеяла.

— А мои деньги? — спросила Диана у растроганного встречей с дочерью Мерзавца.

— Какие деньги? — удивился он.

— Деньги за то, что я тебя с дочкой свела, — удивленно ответила Диана, — разве я не заслужила? Согласись, большое дело. И тебе приятно и ей хорошо. А все я! Меня-то отблагодари!

— И сколько же ты хочешь? — нахмурился Мерзавец.

— Да, всего-то пустяк, — весело ответила Диана, — две тысячи долларов только.

— Всего-то? — добродушно улыбнулся Мерзавец. — Две тысячи? Такой пустяк? Всего две тысячи за встречу с дочкой? Да, без проблем!

Диану задавила жаба, что она не сказала три тысячи. Но что-либо менять было поздно и она расхохоталась от счастья. Срубила бабосов по легкому!

— Погоди, сейчас поедем в одно место и я тебе деньги отдам, — пообещал Мерзавец, повернулся к прячущемуся за качелями Насосу и крикнул, — эй, ты, местный Аль-Капоне, иди сюда!

Насос втянул голову и трусящимся шагом подошел к Мерзавцу.

— Тебе брат объяснил, кто я такой? — спросил Мерзавец. — Догонять не надо?

— Не надо, — ответил Насос.

— Девочку видел, с которой я сейчас разговаривал? — спросил Мерзавец.

Насос кивнул.

— Так вот, если, не дай Бог, ее кто-нибудь хоть пальцем… я ясно выражаюсь?

— Ясно, — ответил Насос, — я сам могу за нее заступаться! Просто она симпатичная, я с ней заигрывал.

— По дурацки заигрывал, — ответил Мерзавец, — в библиотеку сходи, почитай книги и поучись заигрывать. Ну все, бывай, бандит малолетний!

Польщенный тем, что сам Мерзавец назвал его бандитом малолетним, Насос ринулся к друганам, рассказать, что ему дал поручение сам Мерзавец, которое он с рвением будет выполнять.

— Поехали, — спокойно сказал Мерзавец Диане, когда Насос отбежал от них.

Диана шмыгнула на место пассажира впереди и стала щебетать:

— Вот видишь как хорошо, что я тебе дочь показала. Правда, хорошо? Был бы один, а теперь есть дочь! Папаша ее, ну то, приемный, он интеллигент такой, ты его быстро приструнишь! Вероника тоже тебя боится, заберешь девочку и все. Я, кстати, куплю себе мягкую мебель на деньги, которые ты мне дашь. Если хочешь, заходи, опробуем на мягкость. Не хочешь, как хочешь. Но вдруг захочешь. А куда мы едем?

Мерзавец, который, казалось, не слушал, что тараторит Диана, ответил коротко:

— Заткнись и едь молча.

— Мы вообще из города едем, — испуганно оглядывалась в окно Диана, — у тебя, что ли нет с собой две тысячи долларов?

— Что ли, нет, — ответил Мерзавец, — заедем к другу на дачу, возьмем у него.

— А-а, к другу, — успокоилась Диана, — только ты меня обратно привези, потому что у меня мало времени. Через полчаса массаж, потом я хочу сериал посмотреть еще, ты не смотришь сериал? Ну, да, что я спрашиваю, какой сериал?

Мерзавец тем временем свернул в сторону городской свалки, Диана продолжала щебетать, но ее монолог до такой степени не был наполнен содержанием, что приводить его здесь целиком не имеет смысла. Мерзавец съехал на обочину. Диана прервала поток словоблудия и огляделась.

— Но здесь же нет дач? — удивилась она. — Куда ты меня привез?

Ни слова не ответив, Мерзавец ухватил ее за гриву волос на затылке и несколько раз сильно ударил холеным лицом о приборную панель автомобиля. Диана завыла, попыталась вырваться, да не тут-то было! Затем он повернул ее искореженную от ударов физиономию к себе и прошипел, как страшный змей:

— Ты, сука крашеная, ты кого на деньги разводишь? Ты МЕНЯ на деньги разводишь? МЕНЯ ты?

С этими поучительными словами Мерзавец через место водителя вытащил Диану наружу, без лишних церемоний грубо с ударами поддых сорвал с нее одежду, бросил безжизненное тело на капот и надругался над ней всеми способами, которые были только допустимы на столь неудобной поверхности, как капот автомобиля. После завершения этого злодейского акта крамольного вандализма, он бессердечно бросил ее полуголую в кювет посреди помойки, сел в машину и быстро укатил на ней в город.

Диана, всхлипывая, выползла на дорогу. У нее сильно ныло анальное отверстие, ее поташнивало, болело то место, где еще недавно был зуб, который теперь был безвозвратно утерян в автомобиле Мерзавца. Сломанный нос беспрерывно кровоточил. К тому же у Дианы сейчас был опасный менструальный период, а Мерзавец даже не спросил, можно ли ему закончить «туда» и не воспользовался резинкой. НЕ хватало еще и Диане родить от Мерзавца!

Диана, превозмогая боль, попыталась встать. Она не замечала того факта, что за ней из грязного некоего картонно-фанерного строения наблюдают три личности, которые постоянным местом своего жительства избрали помойку и с нее же питались, отчего запах, исходящий от них мог свалить с ног даже сержанта милиции.

Личности эти, хотя и потеряли человеческий облик, но полового влечения не потеряли, потому этот подарок судьбы в виде белокурой холеной и полуголой женщины восприняли как знак судьбы и с большой благодарностью. Они выбежали из своего укрытия и, хохоча, стали кружить вокруг Дианы, приплясывая и подпрыгивая.

— В чем дело? – испуганно воскликнула Диана, увидев жуткие фигуры, кривляющиеся в дьявольском танце. – Уйдите отсюда!

Но эти полулюди-полузвери не ушли, а схватили израненную Диану за руки и волоком потащили в свою избушку. Там они привязали ее к большому ящику, вероятно являющемуся у них кроватью и стали разглядывать ее щупать. Диана попыталась кричать и звать на помощь, и тогда ее рот заткнули вонючей тряпкой.

Ночь показалась ей адом. Ненасытные упыри один за другим заползали на ее лелеянное макияжем и массажем тело, били ее, совали свои покрытые плесенью предметы ей во все места, вырвали золотые сережки из ушей вместе с мясом, сняли все перстни и кольца. Так к риску забеременеть от Мерзавца прибавился еще и риск заразиться какими-нибудь мерзкими болезнями, а-то и понести плод от людей помойки. Эта вероятность ее ужасала, но сделать она ничего не могла, только глухо рыдала в вонючую тряпку.

Диана много раз за ночь теряла сознание, а очнулась утром на обочине дороги, где ее и подобрали сердобольные люди, доставившие ее прямиком в городскую больницу. Такова была расплата за ее жадность и свинские поступки по отношению к бывшей подруге. Не рой другому яму, сам в нее попадешь.

22 Он очень спешил домой

Альберта выпустили под подписку о невыезде. Он вышел за ворота СИЗО и улыбнулся. Еще вчера он представлял себя сидящим в одиночке на острове Огненном и уже поставил на своей жизни крест, потому что не верил в честность и беспристрастность отечественного правосудия, отягощенного сталинским прошлым.

И какими мелкими ему показались неприятности, предшествующие его аресту. Подумаешь, сто лет назад ему изменила жена и он сделал из этого трагедию. Какой глупец! Вероника любит его и это главное. Они простят друг друга и будут жить дальше счастливо и влюблено.

Дочь Виола оказалась не его. Ну и что? Ведь он ее вырастил, он купал ее вечерами в маленькой ванночке, водил ее за руку в детский сад и провожал первого сентября в школу. Это ОН ее отец и не может быть у Виолы другого отца. Ему так захотелось обнять дочку и попросить у нее прощения за то, что он мог даже усомниться в своей любви к ней.

И уже просто со смехом он припомнил о том, как держался за свою работу, как молчал, снося унижения и выговоры от начальства.

Он уйдет с этой работы, но сначала предъявит справку о том, что все эти дни он находился… не важно где он находился. Следователь Готовченко написал ему, что он был задействован в спецоперации. Такой справки вполне хватит. Пока еще он походит на работу, а тем временем подыщет себе что-нибудь другое.

И Альберт решил прямиком отправится к месту работы, чтобы предъявить начальству справку. Сел на автобус, доехал до остановки, на которой столько раз выходил по утрам и зашел в большое советской постройки здание с обваливающимся фасадом.

Он прошел по коридору, по которому проходил много раз с другим чувством, нежели прежде. Все дни, начиная с первого ареста, в его душе творился кавардак, она кровоточила и болела. А теперь на том месте образовалась твердая мозоль. Он наслушался на нарах рассказов об ужасах зоны и все, что с ним произошло, показалось ему таким пустяком по сравнению с пожизненным сроком.

Альберт толкнул дверь в кабинет и вошел. Все присутствующие застыли в изумлении. Набор был все тот же Скворцов, Степанов, Борис Михайлович и Верочка.

— Здравствуйте, — поздоровался Альберт, — как поживаете?

— Альберт, ты где был? – спросила Верочка. – Дома тебя не было, на работу ты не ходил. Тебя тетя Лошадь уже уволила по тридцать третьей.

— Поторопилась, придется вернуть, — ответил Альберт, садясь за свой стол, — у меня справка есть.

— А где вы были? – спросил Борис Михайлович. – Вы болели?

— В своем роде, да, — ответил Альберт, — но уже выздоровел.

Скворцов и Степанов помалкивали, недобро косясь на Альберта. И вот Скворцов выскочил, за ним и Степанов.

— За Тетей Лошадью побежали, — предположила Верочка.

— Альберт, без вас здесь завал, — признался Борис Михайлович, — раньше ведь вы все отчеты проверяли, потом на подпись и в дело. А теперь новая начальница ни в зуб ногой, Скворцов и Степанов наделали ошибок, проект с завода вернули.

Борис Михайлович резко замолк, потому что вошла Ариадна Арсеньевна. Она вращала глазищами, как мегера, которой прищемили в двери хвост и пожирала Альберта глазами.

— Так! – воскликнула она. – Покажите-ка мне вашу справку, посмотрим, что это за филькина грамота!

— Во-первых, здравствуйте, — ответил Альберт.

— Здрасте! – сквозь зубы процедила Тетя Лошадь. – Покажите справку!

— Пожалуйста, — Альберт полез в карман и достал сложенный вчетверо лист бумаги.

Он держал его в руках и не вставал из-за стола, Тетя Лошадь метнулась за листком сама и Альберт оказался в моральном выигрыше. Он заставил начальницу саму подбежать к нему.

— Что это? – возмутилась Тетя Лошадь. – Это из милиции, это даже не больничный! Пойдемте-ка к Виктору Петровичу, пусть он с вами разбирается!

— Пойдемте, — согласился Альберт.

Тетя Лошадь резво повернулась на толстых каблуках и гордой походкой новоиспеченной начальницы пошла в кабинет к строгому Виктору Петровичу. По мере приближения к его апартаментам походка ее все более стала напоминать утиную, голову она втянула и ссутулилась.

Они зашли в приемную, где секретарша Виктора Петровича красила губы, глядясь в экран монитора компьютера.

— Виктор Петрович у себя? – заискивающе спросила Тетя Лошадь.

— Он сейчас занят, ждите, — надменно ответила секретарша, не прерывая своего занятия.

— Хорошо, мы подождем, — покорно ответила Тетя Лошадь.

Альберт давно заметил, что личные водители и секретарши больших начальников перед всеми остальными, кто рангом пониже, чем большие начальники чувствуют себя заместителями больших начальников. Альберт сел на стул приемной, чем вызвал огненный взгляд Ариадны Арсеньевны, которая даже себе не позволяла сидеть в этом «святом» месте. Когда же ее однажды пригласили в кабинет мегадиректора, она готова была, как уж ползти по ковру, чтобы целовать ботинки своего благодетеля. Хорошо еще, что это было не принято, а так бы она поползла.

Прошло минут двадцать, а Виктор Петрович никак не освобождался. Из-за неплотно закрытой двери было слышно, как он по телефону поучает кого-то, ссылаясь на свой личный опыт и образование.

Альберт про себя вспомнил мудрый афоризм о том, что дураки любят учить, а умные учиться. Еще через десять минут Виктор Петрович положил трубку, секретарша доложила ему, что в приемной ждет Ариадна Арсеньевна с кем-то еще. Тетя Лошадь засуетилась, а Альберт подошел к столу секретарши и сказал ей вполголоса:

— Кстати, у нас не так много работников, чтобы не запомнить мою фамилию.

Секретарша хмыкнула и отвернулась, как бы говоря при этом:

— Вот еще буду я всякое ничтожество по фамилии помнить.

Тетя Лошадь уже зашла в кабинет и, видя, что Альберт задержался, выскочила, как ошпаренная и зашипела:

— Кофточкин, он ждет! Давайте быстро!

Альберт пропустил мимо ушей плебейский мандраж Тети Лошади и, не торопясь, вошел. Виктор Петрович сидел за большим, как аэродром столом и глубокомысленно изучал какие-то бумаги. Альберт решил проявить деликатность и сказал первым:

— Здравствуйте, Виктор Петрович!

Тот, не отрываясь от бумаг, едва заметно кивнул. Прошло секунд тридцать, пока он, наконец, поднял глаза и спросил:

— Так, что у вас?

— Вот, Виктор Петрович, привела прогульщика, — запела райским соловьем Тетя Лошадь, — он принес какую-то филькину грамоту, вот посмотрите.

Она, согнувшись, как уголок подбежала к столу и положила на него бумажку, принесенную Альбертом. Виктор Петрович деловито осмотрел ее, бормоча:

— Так, печать есть, подпись, а она не поддельная? – и зачем-то посмотрел на свет.

Сознаться в собственной некомпетентности ему было невозможно по причине неумолимой гордости, он отложил бумажку в сторону и сказал:

— Ладно, с этим мы разберемся. А вот с той вопиющей выходкой, когда вы плюнули в лицо Ариадне Арсеньевне. Я даже не знаю, что и сказать.

— Это была случайность, — ответил Альберт, — я набрал…

— Тихо, не спорь, когда говорит Виктор Петрович! – прикрикнула на него Тетя Лошадь. _ Слушай и молчи!

— Да пошла ты кал клевать, — простодушно ответил Альберт, слышанным от Козырька выражением.

Лица Тети Лошади и Виктора Петровича вытянулись и побледнели.

— Что такое? – спросил пораженный Виктор Петрович. – Это что за хамство?

— Хамство идет с Вашей стороны, а я лишь отвечаю на него, — сказал Альберт.

В душе он торжествовал, вспомнив, как разочарованно ему говорила Виола, что папа у нее тряпка, когда в магазине он унижается перед этим снобом Виктором Петровичем, который сидит на своем рабочем благодаря старшему брату и только.

— Да я тебя сгною, — завопил Виктор Петрович и в сторону Тети Лошади, — завтра же, чтобы его тут не было! Тоже мне выискался умник! Учить меня будет!

Поскольку в запасе у Альберта был еще один тюремный афоризм, которым он хотел поставить точку в общении с этими людьми, то он потупил взор и обречено спросил:

— Виктор Петрович, а как вы думаете?

Ошарашенный начальник вращал глазами и не понял вопроса:

— Что? Что я думаю? Насчет чего?

— Я вообще говорю, — ответил Альберт, — Вы же выдающийся человек!

Виктора Петровича несколько обескуражила такая прямолинейная лесть в столь неподходящих обстоятельствах, он опешил и растерялся. Тетя Лошадь тоже впала в оцепенение, не зная, что ответить. И тогда Альберт продолжил:

— Вы выдающийся человек, — сказал он, — у вас вместо головы задница! Как вы думаете, когда у вас вместо головы задница?

Виктор Петрович позеленел, схватил со стола первый попавшийся лист бумаги и смял его, Тетя Лошадь издала звук, похожий на хрюканье молодой свинки и тогда Альберт поставил еще одну точку:

— Но определенный прогресс у вас есть, — добавил он, — помнится, когда вы пришли сюда со своей стройки, вы ни одного предложения не могли сказать без мата. А теперь, вы даже можете читать Пушкина без запинки. Желаю успеха.

С этими словами он развернулся и вышел из кабинета, плотно закрыл за собой дверь и пожалел, что у него нет еще одного афоризма. Получилось, что он поставил точку, потом двоеточие, а на троеточие афоризма не хватило. А жаль. Была бы незаконченная строка с ожиданием продолжения.

Секретарша в приемной уже закончила красить губы и теперь сосредоточенно подводила глаза.

— Анечка, тебя начальник зовет, ему с сердцем плохо, — пошутил Альберт.

— Я не Анечка, а Танечка, — обиженно ответила секретарша.

— Мне без разницы, — махнул рукой Альберт и вышел в коридор.

Секретарша от возмущения ткнула себе в глаз кисточкой импортной туши и взвизгнула. В коридор за Альбертом выскочила Тетя Лошади и завопила:

— Сейчас же вернись и извинись перед Виктором Петровичем!!!

Альберт повернулся и сказал:

— Мы с вами, любезнейшая, на брудершафт не пили, так что не надо мне тыкать!

И он пошел себе дальше, уже не слушая, что там вопила Тетя Лошадь. На душе у него было легко и спокойно. «Ну и фиг с ней, с этой работой, — думал он, — у меня красный диплом, высшее образование, с компьютером я на «ты», английский знаю технический. Что ли я не найду коллектив, где ко мне будут нормально относиться? Да, в конце концов, руки есть, голова на месте, не пропаду!» Задумавшись, у проходной он столкнулся с Верочкой, которая возвращалась из магазина с баночкой кофе и фруктовым рулетом.

— О, Альберт, ты что? Ну, как ты? – спросила она, перегородив ему дорогу.

— Нормально, Верочка, слушай, не одолжишь мне денег, — спросил Альберт, — а то я дома давно не был, надо жене купить что-нибудь и дочери.

— Сколько тебе? – спросила Верочка.

— Рублей триста, если не жалко, — ответил Альберт.

— Вот возьми, — сказала Верочка, протянув ему три сотни.

— Отдам, когда смогу, — сказал Альберт.

— Да, ладно! – махнула рукой Верочка. – Что тебе Петрович сказал? Сильно ругался?

Альберт пожал плечами.

— Слушай, Альбертик, а тебе не надоело, что на тебя все орут, хотя ты за половину отдела работу делаешь? – спросила Верочка.

— Надоело, — кивнул Альберт, — поэтому я и решил уволиться!

— Отлично, — захлопала в ладоши Верочка, — помнишь, я тебе предлагала работать у моего мужа в фирме? Ты тогда еще так отнесся. Никак.

— Чего-то не припомню я, — пожал плечами Альберт.

— Конечно, ты тогда «горел» на работе, — усмехнулась Верочка, — и уходить не собирался. Знаешь, зарплата там в три раза больше, чем у нас, ему такой человек, как ты нужен. Я ему про тебя говорила. Он заинтересовался. Да, он тебя знает, помнишь, мы на Новый год за одним столиком сидели?

— Да, припоминаю что-то, — ответил Альберт, — а чего же ты сама к нему в фирму не идешь?

— Ты в своем уме? – удивилась Верочка. – Муж и жена в одной фирме? Никогда! Это прямой путь к разводу! Дома друг друга видишь, еще и на работе! Ну, уж нет! А тут у меня работа не пыльная, сам знаешь! А вот тебе тут с твоей головой сидеть ни к чему! Ну, что, ты согласен?

— Я подумаю, — сказал он, обогнул Верочку и пошел на улицу.

— Альберт, — окликнула его Верочка.

Он обернулся.

— А ты изменился, — продолжила она, — в лучшую сторону.

— Я знаю, — ответил Альберт и улыбнулся.

Он очень спешил домой.

23 Орел или решка? Никто не знает

Мерзавец упивался своей властью. Ему удалось покорить этот город даже легче, чем он мог себе представить. А все потому, что он не вступал ни с кем в перепалки и ненужные дискуссии, а просто шел по трупам. Никаких компромиссов, никакой жалости, никаких угрызений совести, если хочешь достичь своей цели. Хитрость, расчет плюс гибкость ума и вот тебе уже кланяются те, кто еще вчера даже не знал о твоем существовании.

Первым приехал Нарик. Он привез в подарок Мерзавцу бутылочку коньяка и некоторую сумму наличными в честь первого взноса за то, что Мерзавец будет его «крышевать». Он был предельно вежлив и пытался завязать с новым «королем» города приятельские отношения.

Мерзавец снисходительно принял подношения, кинул, не считая пачку долларов в полиэтиленовый пакет для мусора, специально подчеркнув этим самым, что эти деньги для него так, пыль, мусор. Но на самом деле он лукавил, потому что дело обстояло не совсем так. Те финансовые средства, что выдал ему питерский авторитет, уже давно были исчерпаны, а в данный момент ему необходимо было, чтобы укрепить свою репутацию приобрести очень много важных для имиджа вещей.

Во-первых, шикарную квартиру с евроремонтом и высоченными потолками, во-вторых, прикупить крутую навороченную тачку, лучше джип, такой, какого в городе ни у кого еще никогда не было, в-третьих, одеться, обуться, посещать рестораны и казино и т.д. и т.п. Короче, трат предстояло немало и поэтому Мерзавец решил собрать со всех «дань» на полгода вперед.

Это обстоятельство некоторых жирных возмущало, но открыто протестовать никто не решался, поскольку все были уже наслышаны о том, с какой легкостью Мерзавец и его «бригада» отправляют на тот свет всех тех, кто встает у них на пути. С самого утра в офис в казино, который временно занимал Мерзавец, потянулись визитеры и первым, как мы уже говорили, был Нарик.

Как и любой цыган, он был в чем-то туповатым, а в чем-то хитроумным. Сразу поняв на чьей стороне сила, он лицемерно клялся Мерзавцу в верности, обещал свозить к себе на дачу, которую видно было издалека, поскольку она было пятиэтажной и занял крайне много времени. Но Мерзавец не гнал его. Он понимал, что этот хамелеон продаст его при первой же возможности и открыто любовался тем, как Нарик умело рядился в маску доброжелателя.

— Хорошо, что так все случилось, — говорил он, — мне давно не нравился Махмад. Что он здесь сидел? Ехал бы в Чечню свою и там бы наводил порядок!

— А ты чего сам не поедешь на родину, а здесь сидишь? – спросил Мерзавец.

— А где у цыгана родина? – покачал головой Нарик. – Там, где его кибитка притулится, да табор станет, там его и родина.

— То-то я и погляжу у тебя кибитка пятиэтажная, — ответил Мерзавец.

На что Нарик рассмеялся и ничего не ответил. Мерзавец поднялся, намекая, что гостю пора и честь знать, потому что у двери уже толпились другие посетители. Нарик намек понял, встал раскланялся и ушел, виляя растолстевшим от сладкой жизни задом. Мамон впустил следующего. Им оказался нам уже давно знакомый Митя Лейкин, владелец нескольких бензоколонок. Вчера он уже был бит Гнидой с товарищами и поэтому сильно прихрамывал.

— Здравствуйте, — промямлил он от дверей, — можно войти.

— Заходи, — ответил Мерзавец, — ты кто такой?

— Я Дмитрий Ефимович Лейкин, — заискивая, ответил Митя.

— Это ты для халдеев в ресторане Дмитрий Ефимович, — сказал Мерзавец, — а для меня корова дойная, понятно? Попроще, давай, хомяк недоразвитый!

— Хорошо, — быстро согласился Митя, — меня друзья Митей зовут. Можно звать меня Митя.

— Можно, — с удивленной мордой произнес Мерзавец, — это ты мне разрешаешь записаться к тебе в друзья и звать тебя Митя?

— Вы меня не так поняли, — испугался Митя за то, что его опять сейчас будут бить, — просто мы с вами были раньше знакомы, но вы меня, наверное, не помните…

— Я всех помню, с кем был знаком, — ответил Мерзавец, — но тебя не помню!

— Помните давно, еще до того как Вас посадили в тюрьму, Вы встречались с моей родственницей Вероникой, — напомнил Лейкин, — она меня вам представляла в клубе «Пегас». Мы еще потом поехали кататься на пароходе.

— Что-то припоминаю, — ответил Мерзавец, — ты Веронике вроде родственник какой-то?

— Да-да, — обрадовался Митя, — я ее двоюродный брат. Мы вместе еще в ресторан ходили, помните на Восьмое марта. И потом еще один раз ездили на пикник…

— Так ты, выходит дочери Вероникиной Виоле двоюродный дядя? – перебил его Мерзавец.

— Да, — обрадовался Лейкин тому, что разговор у них заладился, возможно, его не будут больше бить!

— Так что же ты делаешь, червяк жирный, — посуровел Мерзавец, — у тебя племянница одета, как обсоска, а ты, икру ложками жрешь?

— Я… я… — опять испугался за сохранность печени и почек от механических повреждений Лейкин, — я не люблю икру…

— Я тебя не про икру спрашиваю, а про ребенка, — заскрипел зубами Мерзавец, — почему ребенку не помогал, если она тебе родня?

— Я… я… — замямлил Митя.

Он хотел соврать, что помогал, но подумал о том, что обман быстро будет раскрыт, раз уж Мерзавец так осведомлен. Кроме того, он и Виолы-то ни разу в глаза не видел, поэтому для спасения внутренностей оставалось только одно – покаяться!

— Простите меня, я исправлю все, — завопил Лейкин.

— Давай мне то, что должен и еще две тысячи, — сказал Мерзавец, — ребенок компьютер хочет!

— У меня… у меня сейчас нет еще две тысячи, — промямлил Лейкин, протягивая пачку долларов, — завтра, клянусь, я принесу. А у меня есть компьютер, хороший, американский, я могу его отвезти к ней домой прямо сегодня вечером!

— Старья нам не надо, — ответил Мерзавец, — сейчас же шустро домой и чтобы через час у меня на столе лежали еще две тысячи зеленых! После того как шестьдесят минут истекут, включаю счетчик! Время пошло!

Лейкин пулей вылетел в коридор, даже не закрыв за собой дверь. И сразу же вошел человек с перебинтованной головой и руками. Мамон закрыл за ним дверь.

— Здравствуйте, — поклонился вошедший и застыл у порога.

— Ты что себе руками по голове барабанил, что ли? – спросил Мерзавец.

Муслиму-заде, а это был он, доподлинно было известно, что погром на рынке был устроен Мерзавцем, но говорить об этом вслух небезопасно было даже в собственном сортире, даже лежа под кроватью, поэтому он только натужно улыбнулся и ответил:

— Упал я…

— Упал? – деланно удивился Мерзавец. – Впредь будь осторожен, ты мне еще пригодишься. Садись на стул. Деньги принес?

Муслим-заде тяжело вздохнул и стал ерзать на поверхности стула, на который он только что сел.

— Что ты жопой по стулу елозишь? – спросил Мерзавец. – Он вроде бы без гвоздей был!

— Нет, спасибо, стул мягкий, — ответил Муслим-заде, — стул очень хороший.

— Так что же ты тогда ерзаешь, как хер на прищепке, чирей на заднице вскочил? – спросил Мерзавец.

— Нет, чирей нет, — ответил Муслим-заде, — я хотел попросить об отсрочке платежа. У нас много народа лежит в больница, прилавки поломаны, товар украли, надо все ремонтировать. Где взять деньги?

— Это ты у меня спрашиваешь? – грозно вопросил Мерзавец.

— Нет, это я так к Аллаху обращаюсь, — увильнул от ответа Муслим-заде, — я спрашиваю у Аллаха, где мне взять деньги?

— И что он тебе отвечает?

— Ничего не отвечает, молчит, — вздохнул Муслим-заде.

— Не дает, стало быть, Аллах тебе больше взаймы, — усмехнулся Мерзавец, — наверное, уже много раз занимал и не отдал, а, черножопик?

В другой ситуации Муслим-заде за черножопика бы обиделся, но обижаться на Мерзавца было опасно, того и гляди и вправду «обиженным» сделают. Богохульство Мерзавца Муслим-заде тоже пропустил мимо ушей, утешая себя тем, что Аллах милостив, совершит Заде свой вечерний намаз и Аллах его простит.

— Если уж Аллах тебе не верит, то почему я должен верить, что ты мне позже отдашь? – продолжил Мерзавец.

— Мамой клянусь, — упал на колени со стула Муслим-заде, — если деньги отдам, то торговля свернуть надо, рынок закрыть надо, что кушать будут мои земляки!?

— По мне хоть все они передохнут, твои земляки, не большая беда, — ответил Мерзавец, — расплодилось вас немерено, как саранчи. По восемь детей рожаете, скоро плюнуть будет негде, все в черноголовика попадешь! Давай деньги, уртам-туртам, а то завтра же на хер из города всю твою шатию-братию, как Сталин чеченцев с Кавказа, выселю!

Муслим-заде печально полез в нагрудный карман, достал оттуда завернутую в платок пачку долларов и протянул Мерзавцу.

— Сопливчик свой забери, он мне не нужен, — сказал Мерзавец, кидая деньги в мешок для мусора, а платочек обратно в лицо Муслим-заде, — будет чем твоим азербаджатам слезки утереть.

Мерзавец рассмеялся удачной шутке, а удрученный Муслим-заде поплелся вон. Следующим посетителем было незнакомое Мерзавцу «лицо кавказкой национальности». Следом за этим стреляющим флюидами ненависти «лицом» вошли Гнида и Мамон.

— Изъяли у него пистолет, — доложил Гнида, — не хотел отдавать, пришлось отнять силой.

— Ты кто такой? – спросил Мерзавец у гостя.

— Я брат Махмада, — злобно ответил кавказец, — и пришел за тобой!

— За мной? – переспросил Мерзавец. – А зачем я тебе?

— Чтобы убить по законам кровной мести, — хмуро ответил чеченец.

— Ценю прямоту, — задумчиво изрек Мерзавец, — но не в этом случае. И много вас еще таких братьев?

— Вся Чечня, — ответил кавказец.

— Много, — с иронией покачал головой Мерзавец, — как же мне быть, где от вас спрятаться?

— Нигде не спрячешься, шакал, — пообещал скорую расправу чеченец, — везде тебя найдем, из-под земли достанем!

— Даже так? – с деланным удивлением произнес Мерзавец. – Сильно!

— Зря ты смеешься надо мной, — сказал гордый чеченец, — смеяться буду я над тобой, когда твои кишки повесим, как флаг над городом!

— Боюсь, к тому времени тебя самого нужно будет из-под земли доставать, — ответил Мерзавец, — объясни мне, дитя гор, вот чего ты сейчас сюда приперся без оружия? Чего ты добился?

— Я тебе сказал, что ты сдохнешь, как собака, — ответил чеченец, — чтобы ты, когда будешь подыхать, знал, чья пуля тебя достала.

— А-а, вот оно в чем дело, так ты шахид, наверное? – спросил Мерзавец. – Камикадзе, если по-японски, по-русски Александр Матросов. Пришел, сказал. Не думаешь ли ты, что я тебя живым выпущу?

— Я сам выйду, — спокойно ответил чеченец.

Гнида и Мамон насторожились и схватились за рукояти пистолетов. Но чеченец ждать не стал. Он, как кошка прыгнул вперед к столу, где сидел Мерзавец и выхватил непонятно откуда длинную белую штуку, похожую на нож. Если бы Мерзавец обладал плохой реакцией, то он не стал бы тем, кем он стал на данный момент или на зоне его пришибли по голове поленом. К счастью для него Мерзавец был готов к чему-либо подобному, поэтому он оттолкнулся от стола и на колесиках офисного стула быстро отъехал в сторону.

Ножеподобная штука шахида со свистом рассекла воздух там, где еще мгновение назад находилось горло Мерзавца. Чеченец сильно ударился, но казалось, не заметил этого, вскочил на ноги и ринулся снова на Мерзавца. Пуля из Стечкина остановила его и отбросила назад.

— Вот, в натуре, дитя гор, — почесав затылок дулом пистолета, произнес Мерзавец, — если бы, не дай бог, осечка в пистолете, то пошкерил бы меня этот «учкудук» и выпотрошил, как рыбу. А вы бы стояли и смотрели.

— Да, мы… — начали было оправдываться Мамон и Гнида.

— Ладно, замяли, — махнул рукой Мерзавец, — я в самом начале свой «ствол» с глушителем положил на колени. Как чувствовал, что сегодня кого-нибудь замочу. Жаль, наглухо завалил этого недоразвитого, неплохо было бы его поспрашивать хорошенько. Наверняка, ведь не один приехал.

— Да, — подтвердил Гнида, — сколько их не мочи, все равно они свой кусок из зубов просто так не отпустят. Я чеченцев хорошо знаю, изучил, пока они тут правили. У них страха нет, будут лезть, пока свое обратно не вернут. Придется вступать в переговоры.

— У них не страха нет, а мозгов, — ответил Мерзавец, — они не предвидят что с ними может случиться через минуту. И я со зверьми в переговоры не вступаю. Ты же не будешь с собакой, которая тебя на улице укусила разговаривать и объяснять, что нехорошо кусаться. Это ее инстинкт, это ее жизнь. Остается один выход пристрелить ее, да и все дела. Вот так и с ними надо поступать. Ясно выражаюсь?

— Ясно, — кивнул Гнида и добавил, — мои «ребята» сегодня город прошерстят, все подозрительные кавказские морды накроют, свезут в одно место, а мы потом разберемся кто из них прав, кто виноват.

— Давайте, работайте, — сказал Мерзавец, возвращаясь на место за столом, — Мамон, бери чеченца, неси через черный ход его пока в подвал, а потом на мясокомбинат.

— Худой он очень, — сказал Мамон, — Забойщик не одобрит.

— Зачем на мясокомбинат? Здесь в подвале в пол его закатаем, — предложил Гнида, — у меня там уже пара трупов гниет в бетоне. Для этого моджахеда места хватит. Везти никуда не надо. Быстро и безопасно. Сейчас ребятам скажу, чтобы раствор готовили.

— Ладно, давай тут замуруй, без разницы, — согласился Мерзавец, — много там еще народу?

— Пока идут, — ответил Гнида.

— Пускай идут, только шустро, потому что у меня через два часа важная встреча, — сказал Мерзавец.

— С собой кого возьмешь? – спросил Гнида.

— Никого, один поеду, — ответил Мерзавец.

— Рискуешь сильно, пока еще не все тебя в городе сильно любят, — не одобрил Мерзавца Гнида.

— Все будет нормально, — ответил Мерзавец, — разберусь. Ну, давайте, трупятину эту отсюда убирайте. На кровь, Мамон, пока кресло поставь, вечером сотрете пятно.

Через несколько минут все указания Мерзавца были выполнены, Мамон вернулся уже без трупа, Гнида доложил, что ребята уже несут цемент и воду к месту «погребения» сына гор и в эту минуту к ним заглянул Хлам.

— Тут опять один мудила просится без очереди, — доложил он, — говорит, что еще деньги принес.

Мудилой оказал ни кто иной, как Митя Лейкин. Он был взмыленным и испуганным. Заискивающе стрелял поросячьими глазками то на Мамона, то на Гниду.

— Я не опоздал? – вежливо спросил он.

— Когда я тебе сказал придти? – спросил Мерзавец, который уже и забыл, что пригрозил Лейкину поставить его на счетчик.

— Через час, — жалобно ответил Митя.

— А тебя не было? – сурово вопросил Мерзавец.

— Меня не было час и восемь минут, — пропищал Митя Лейкин.

— За восемь минут восемь тысяч баксов добавишь, — без тени шутки приказал Мерзавец.

Лицо Мити вытянулось, он был сейчас совсем не похож на того бравого парня, который рисовался перед Вероникой у себя дома.

— Восемь тысяч? – чуть не плача пропел он.

— Да, а что ты хотел? – спросил Мерзавец. – Жизнь такая суровая штука. Опоздал, плати! Порядок есть порядок!

— У меня нету столько наличных больше, — обречено вздохнул Лейкин, косясь на Гниду, который его вчера бил.

— Нету, тогда придется платить по-другому, — сказал Мерзавец, — снимай штаны и нагибайся.

— Не надо, только не это, — завыл Митя, теребя ремень брюк и вжав голову в плечи, как первоклассник, которого поймали за актом вбивания гвоздя в сидение учительского стула, — пожалуйста, не надо.

— Ладно, пошутил я, — милостиво махнул рукой Мерзавец и улыбнулся, — веселая шутка, расслабься, Лейкин! Давай свои два куска и вали отсюда!

Митя не мог поверить, что его пронесло. Не в том смысле, что у него случился понос, а в том, что никто не будет глумиться над его телом. Мамон и Гнида захохотали, с ними запищал тоненьким альтино и сам Митя Лейкин. Он радостно отдал Мерзавцу еще две тысячи долларов и опрометью выскочил из офиса.

— Зови, Мамон, следующего, Гнида, можешь отдыхать.

Бандиты вышли и вошел следующий посетитель, за ним еще один, потом еще один. Они уходили, а мешок для мусора все пополнялся и пополнялся хрустящими стодолларовыми купюрами, радуя сердце Мерзавца.

К назначенному часу Мерзавец «прием» закончил, заглянул в мешок и остался доволен. Он мог бы оставить деньги в сейфе у Гниды, но не оставил, потому что не доверял никому, даже своему окружению. Он знал, что людишки слабы, но при этом своенравны и только одно чувство может заставить их подчиняться – страх.

Можно купить людей большой зарплатой. Но это ненадолго. Пройдет месяц, два, полгода и зарплата не покажется им такой уж большой. Можно заинтересовать людей, но пройдет время и интерес угаснет. И только страх работает бесконечно. Страх не проходит.

Мерзавец завязал мешок узлом, взял в руку, отвернул глушитель пистолета, бросил его в стол, а само оружие спрятал под куртку в наплечную кобуру. Он вышел из казино и сел в «BMW» Гниды – автомобиль, которым он пока временно пользовался.

До назначенной с Виолой встречи оставалось десять минут. К сожалению никто ни Гнида, ни Мамон, ни Хлам, никто из его подручных не знали, где находится музыкальная школа. Помогла девушка-крупье, которая в свое время окончила музыкалку по классу фортепиано и сразу же заколотила крышку его большими гвоздями. Она подсказала Мерзавцу как проехать и у какого подъезда подождать. Мерзавец так и сделал.

Он смотрел на дверь, из которой должна была выйти его дочь и в нем боролись смешанные чувства. Он не имел права пускать в свое сердце любовь, потому что ненужные эмоции иногда мешают принять правильное решение. Влюбленный человек не может мыслить трезво и разумно. И не важно в кого он влюблен, в свое дитя, в женщину или в родителей. Человек становится связан с любимыми людьми какими-то нитями, за которые его могут больно дернуть. И этот факт делает уязвимым кого угодно.

Несколько раз что-то внутри толкало Мерзавца завести машину и уехать, но что-то другое заставляло остаться и ждать. Он не хотел пускать любовь в свое сердце, но она не спрашивала разрешения, а ломилась сама. Мерзавец даже вспотел и вытер пот со лба.

Из школы выходили мальчики с баянами, девочки с нотами и без оных, учительницы, родительницы, а Виолы все не было. И вдруг дверь скрипнула и появилась она. Со смешными бантиками, ямочками на щеках точно такими же, как и Мерзавца, со скрипкой в футляре и пустым рюкзачком за спиной. Девочка увидела машину и остановилась, боясь ошибиться. Сегодня ее сильно отругали за то, как она играла, но Виоле не было до этого никакого дела. Ведь всего через несколько минут ее ждал ПРАЗДНИК!!! Качели, карусели, американские горки, электрические машинки, да все на свете! Мерзавец вылез из машины и помахал девочке рукой. Она улыбнулась и подбежала ближе.

— Здравствуйте, дядя Миша, — радостно воскликнула Виола, — я думала, вы не приедете!

— Это почему же? – удивился Мерзавец.

— Взрослые часто обманывают, — пожала плечами Виола, — им кажется, что обещания детям ничего не стоят. Можно пообещать и забыть.

— Да? – задумчиво переспросил Мерзавец. – И часто тебе так обманывали?

— Не часто, но иногда бывало, — сказала Виола.

— Больше не будут, — пообещал Мерзавец, — а если обманут, то скажешь мне.

— Вы будете за меня заступаться? – спросила Виола.

— А ты сама этого хочешь? – вопросом на вопрос ответил Мерзавец.

— Ну, конечно, — воскликнула Виола, — я сколько раз говорила папе, чтобы он запретил Насосу на меня обзываться, он обещал это сделать, но не делал! А вы сразу Насоса взяли и наказали! И так здорово! А вы мне родной дядя или двоюродный?

— Я? – задумался Мерзавец. – Знаешь ли, Виола, тут так сразу тебе не ответить. У тебя есть зеркало?

— Нет, я еще пока не ношу с собой зеркало, — ответила Виола, — у нас есть в музыкальной школе на стене.

— Ну, туда мы не пойдем, — сказал Мерзавец, — садись в машину, там есть зеркало заднего вида.

— А что вы мне хотите показать? – заинтриговано спросила Виола. – Какой-то фокус?

— В некотором роде, да, — ответил Мерзавец.

Виола залезла в машину и стала с восхищением все разглядывать. Мерзавец тем временем открутил зеркало.

— Вот это машина! – цокала языком Виола. – Наверное, дорого стоит! Вы говорили, что вы писатель. А что вы написали? Писателям много денег платят? А это что за кнопка? Ого, стекло стало опускаться! Вот это да!

— Нагнись ко мне, Виола, не бойся, — попросил Мерзавец.

— Я не боюсь, — ответила девочка.

Она прильнула щекой к щеке Мерзавца, он поставил перед ними зеркало и сказал:

— Сравни наши глаза, нос, ямочки на щеках, цвет волос. Тебе не кажется, что ты на меня похожа?

— Кажется, но мы же родственники, — простодушно ответила Виола, — что в этом странного?

— Мы не просто родственники, а очень близкие родственники, — ответил Мерзавец.

— Как это? – не поняла Виола. – Что это значит?

— Я твой настоящий отец, — ответил Мерзавец.

Виола отпрянула и посмотрела на него с испугом, но и с интересом.

— Как это может быть? – спросила она. – Мой папа Альберт! Вы меня обманываете!

— Нет, Виола, не обманываю, мы встречались с твоей мамой, потом расстались, — продолжил Мерзавец, — и она вышла замуж за Альберта, а я надолго уехал. И вот теперь вернулся.

— Ко мне? – спросила Виола.

— И к тебе тоже, — ответил Мерзавец, — я ведь не знал, что у меня есть дочь, поэтому не спешил.

— Это похоже на историю из сериала, — усмехнулась Виола, — мне кажется, что Вы все-таки шутите?

— Я не прошу пока называть меня папой, — сказал Мерзавец, — пока ты не привыкнешь. Ну, поехали что ли в Луна-парк, а по дороге поговорим.

— Поехали, — согласилась ошарашенная Виола.

— Погоди-ка, я покину тебя ненадолго, — ответил Мерзавец, взглянув в зеркало заднего вида, которое прикрутил на место.

Он вышел из машины, подошел к припаркованной позади машине, прячущейся за углом школы и резким ударом рукоятки пистолета разбил стекло окошка водителя. Левой рукой он ухватил за грудки сидящего там человека, вытащил его голову наружу и приставил к ней пистолет. Он стоял спиной к Виоле, поэтому она не видела, что происходило сзади. К тому же она баловалась, открывая и закрывая окно. Вытащенный Мерзавцем человек завопил:

— Бля буду, Гнида, сказал тебя подстраховать! – этим человеком оказался Хлам.

В салоне сидело еще двое парней из его «бригады».

— Не нужно меня страховать, — ответил Мерзавец, — я сам с кем надо разберусь. Там в машине моя дочь, ясно. И я с ней провожу время, когда хочу и сколько хочу. А вам объясняю это только потому, что ваши тупые головы решили, что я педофил!

— Нет, бля буду, ничего такого и в мыслях не было, — прохрипел полузадушенный Хлам.

— Ладно, извини за окно, — спокойно сказал Мерзавец, — вставишь новое. Езжайте обратно, Гниде скажите, что я скоро вернусь. Пусть не менжуется.

Он развернулся и с улыбкой вернулся в машину к дочери.

— Ваши знакомые? – спросила она.

— Да, приятели, — кивнул Мерзавец.

— Тоже писатели? – спросила Виола.

— В некотором роде, — ответил Мерзавец, завел машину и они тронулись с места.

Доехали быстро, Виола, увидев яркие, украшенные шарами ворота Луна-парка выскочила первая. Мерзавец закрыл машину, потом вспомнил про пакет с деньгами и решил не оставлять его в бардачке, а взять с собой. Мало ли, вскроют «тачку» или просто стекло выставят и обуют его на пятизначную сумму. Мерзавец открыл автомобиль снова, залез в него, открыл бардачок и взял оттуда неэстетичный непрозрачный пакет, набитый баксами.

— Что это у вас за котомка? – спросила Виола, которая тоже влезла обратно. – Собачьи какашки с утра забыли выбросить?

— Нет, это тут документы кое-какие, — ответил Мерзавец и усмехнулся.

А дочь-то вся в него, с чувством юмора! И правда, с этим пакетом он смотрелся, как полудурок. Виола взяла с собой скрипку.

— Зачем она тебе? – спросил Мерзавец.

Виола пожала плечами.

— Оставь ее в машине, никто ее не возьмет, — посоветовал Мерзавец, — небось, не скрипка Паганини. Украдут, куплю тебе еще лучше в сто раз! Да, кстати, сегодня едем за компьютером!

— Ура! – закричала Виола.

Ей захотелось обнять и расцеловать новоявленного папашу, но некоторая робость помешала ей это сделать.

— А что у тебя в рюкзаке? – спросил Мерзавец.

— Точилка, кукла, расческа, заколка… — начала перечислять Виола.

— Ясно, ясно, — прервал ее Мерзавец, — давай мы пока положим туда этот мой пакет, он не тяжелый. А я могу твой рюкзак поносить.

— Если не тяжелый, то я могу и сама, — ответила Виола.

— Ну, хорошо, — согласился Мерзавец и они вместе упаковали в рюкзак пакет.

Поскольку они сидели в салоне за тонированными стеклами, то этой операции не заметили суровые мужчины с рациями, которые из окон «Газели» наблюдали за происходящим. Мужчины были вооружены до зубов, некоторые в камуфляже, а некоторые без. Один, видимо главный спросил по рации:

— Второй, второй, это первый! Что за девочка находится в машине с объектом?

В рации затрещало и «второй» ответил:

— Неизвестно. Пока не брать его?

— Не брать, — ответил первый, — рискуем девчонкой. Да и народу много. Подождем, пока они выйдут из Луна-парка.

— А если не выйдут? – спросил второй.

— Куда они денутся? – уверенно сказал первый. – Пошли пару-тройку своих, пусть они «поводят» объект по аттракционам. Но чтобы не светились, у него волчий нюх!

— Разрешите выполнять? – спросил «второй».

— Действуй, — ответил «первый», откинулся на сидение и сказал, — ну, что, мужики, курнем еще по одной?

Сигаретный дым несет, куда дует ветер, человек идет, куда ведут его стопы. У каждого человека две стороны, как у монеты и что мы увидим, зависит от того, как эта монета упадет. Орел или решка? Никто не знает.

24 И жизнь, и слезы, и любовь

Альберт открыл дверь ключом, вошел в свою квартиру с удовольствием вдохнув запах дома, от которого он отвык. Вероника испуганно выглянула из кухни, выронила на пол стакан с водой и он разбился вдребезги на мелкие части. Альберт захлопнул дверь и посмотрел на жену. Там за зарешеченными окнами он понял, как бесконечно сильно он любит эту женщину, мать ЕГО дочери.

— Альберт… — еле слышно произнесла Вероника.

— Посуда бьется к счастью, — сказал он, — здравствуй.

— Тебя отпустили или ты… — прошептала Вероника, бессильно опускаясь на стул.

— Ты знала, что я был в СИЗО? – спросил Альберт.

— Да, мне звонили из милиции и говорили, что это ты взорвал там, на кладбище, — ответила Вероника, — я не поверила, я приходила, но меня не пустили к тебе.

— Это не я взорвал, конечно, не я, — ответил Альберт, — я долго не мог вспомнить того человека, который нажал на кнопку взрывателя, когда я стоял рядом. Я помнил, что он похож на кого-то, но не мог вспомнить на кого. И вот на нарах я вспоминал тебя, Виолу, я думал о том, как мы жили и вдруг мне пришло, что тот, мерзавец, который нажал на кнопку, похож на Виолу, вернее, она похожа на него. Я еще подумал… что с тобой, Вероника?

— Обними меня, — попросила Вероника.

Альберт подошел, сел с ней рядом и прижал к себе.

— А дальше мне следователь показал много фотографий и я нашел его, — продолжил Альберт, — его найдут и арестуют. А меня отпустили. Я теперь прохожу по делу только как свидетель.

— Ты меня простил? – спросила Вероника.

— А за что? – простодушно ответил Альберт. – Ничего же не было! Знаешь, что! Я там принес шампанское, конфеты, шоколад, давай отпразднуем мое досрочное освобождение.

Он встал и вразвалочку, распевая:

— Я с зоны снялся, в натуре, раньше срока… слушай. Вероника, надо купить песни Сени Меченого. Он такие жизненные песни поет! Как он сам поет я не слышал, а вот Козырек все время их пел. Ты чего, плачешь?

— Я… от… радости… — ответила Вероника. – Я думала, что тебя больше не увижу…

— Я тоже так думал, — сказал Альберт, — да, вот видишь, все благополучно кончилось. А Виола в музыкальной школе еще?

— Да, должна уже придти с минуты на минуту, — ответила Вероника, взглянув на часы. — Ты знаешь, я боюсь, что с ней что-то случилось.

— Что такое? – встревожился и Альберт.

— Я взяла сегодня постирать ее вчерашнее платьице и нашла в кармане сто долларов, — ответила Вероника.

— Настоящие? – спросил Альберт.

— Да, — кивнула Вероника, — откуда у одиннадцатилетней девочки могут появиться сто долларов?

Оба непроизвольно подумали о худшем.

— Так, погоди, а может, ей кто-то подбросил? – предположил Альберт.

— Сто долларов? – ответила Вероника. – Зачем?

— Да, действительно, незачем, — тихо произнес Альберт, — а ты у нее не спрашивала?

— А когда? – ответила Вероника. – Я белье замачивала, когда с работы пришла. В это время Виола была уже в музыкальной школе.

— Так, спокойно, — сам себя и жену успокаивал Альберт, — разберемся. Она придет, мы ее спокойно спросим. Главное, спросить спокойно. Если не спокойно, то это может ее напугать. Как же спросить?

— Давай я с ней поговорю, — предложила Вероника.

— Нет, мы сначала как бы тут празднуем мое возвращение, — ответил Альберт, — веселимся. Кстати, Виола знает, где я был?

— Что? – переспросила Вероника.

— Ну, что я в тюрьме сидел, Виола знает об этом?

— Нет, я никому не говорила, — ответила Вероника, — даже когда с работы тебе звонили, я ничего не сказала. Ответила, что не знаю где ты.

— Правильно, — кивнул Альберт, — кстати, я с работы уволился. Сказал им все, что о них думаю и уволился. Ты не будешь злиться?

— Господи, главное, что ты дома, — ответила Вероника и обняла его, — остальное все такая чушь.

— Вероничка, скажи мне… — начал Альберт и остановился.

— Что? – спросила Вероника. – Что ты хотел спросить?

— Тот человек, которого я сдал ментам по фотографии, который взорвал на кладбище, — продолжил Альберт, — Виола очень на него похожа… он… его зовут Михаил Мерзляков. Он…

— Да, это он, — ответила Вероника, — его кличка Мерзавец.

— Он настоящий отец Виолы?

— Нет, — ответила Вероника.

— Так, да или нет, — спросил Альберт.

— Отец у нее один, это ты, так будет всегда и если Мерзавец еще раз войдет в нашу жизнь, то я сама его убью!!! — воскликнула Вероника.

— Не, надо милая, он уже не войдет в нашу жизнь больше, — ответил Альберт, — капитан Готовченко обещал мне, что на днях его возьмут и посадят. Скорее всего, пожизненно. Так что беспокоиться не о чем.

— Ты думаешь? – спросила Вероника.

— Я уверен, — ответил Альберт и, посмотрев на часы, сказал, — что-то Виолы долго нет, где она? Может быть, пойти встретить?

И в этот момент раздался телефонный звонок. Оба непроизвольно вздрогнули. Вероника сняла трубку и не сразу узнала голос Дианы.

— Я просила тебя больше не звонить сюда! – жестко ответила она, не давая Диане и слова сказать. – Что тебе на этот раз нужно?

— Прости меня, Вероника, — заплакала в трубку Диана, — меня Бог наказал за все, что я сделала!

Вероника вздрогнула:

— Что с тобой случилось?

— Мерзавец меня избил, изнасиловал и бросил за городом, — продолжала плакать Диана, — а потом, ужас, потом мне страшно даже вспоминать!

— Диана, ладно, я не сержусь на тебя, у нас все хорошо, Альберт вернулся, — поторопилась успокоить подругу Вероника, — ты не плачь, я тебя навещу. Ты где?

— Я… я… — всхлипнула Диана. – Еще не все! Я познакомила Мерзавца с Виолой! Вчера возле вашего дома!

— Зачем? – воскликнула Вероника. – Зачем ты это сделала?

— Прости меня, прости, я уже наказана! – завыла Диана. – Хотелось тебе отомстить за то, что ты мне денег не дала! И еще у Мерзавца хотела денег попросить за то, что я его с дочерью познакомила!

— Погоди, это он ей сто долларов дал? – спросила Вероника.

— Да, это он ей дал сто долларов, — ответила Диана, — и еще компьютер обещал подарить!

— Слава Богу, хоть со ста долларами выяснили, — вздохнула Вероника, — а то мы с Альбертом не знали, что и подумать. У одиннадцатилетней девочки такие деньги в кармане! И что еще?

— Они собрались сегодня в Луна-парк, — продолжила Диана, — сразу после музыкальной школы!

— Как собрались? – не поняла Вероника. – Ты сказала ей, что он… что он ей отец? Ты сказала?

— Нет, я сказала, что он родственник и приехал издалека, — ответила Диана, — но они похожи, как две капли воды!

— Это не имеет никакого значения, похожи они или нет, отец Виолы Альберт и только он!!! – воскликнула Вероника. – Зачем они поедут в Луна-парк?

— Кататься на аттракционах! – ответила Диана.

— Почему ты раньше не позвонила? Почему только сейчас?

— Потому что я пришла в себя только-только, меня врачи к телефону не пускали, а вот теперь к соседке по палате пришел муж, я с его сотового звоню! – ответила Диана.

Вероника бросила трубку и закусила губы.

— Что случилось? – спросил Альберт. – Что-то с Виолой?

— Мерзавец забрал ее и они поехали кататься на аттракционах в Луна-парк, — ответила Вероника, — это сказала Диана.

— А она откуда узнала? – спросил Альберт.

— Не важно, это сейчас не важно, — ответила Вероника, — важно только то, что мы будем делать теперь?

— Надо ехать туда и забрать у него дочку, — предложил Альберт.

— Да, — согласилась Вероника, — немедленно. Мы поедем к нему и я ему все скажу! Чтобы он не смел подходить к нашей девочке! Поехали!

Вероника побежала в спальню и стала быстро переодеваться. Альберт оделся быстрее ее и уже ждал у дверей. Они, взявшись за руки, выскочили на улицу, быстро поймали такси и, не торгуясь о цене, помчались к Луна-парку.

В то время, когда они подъезжали, Мерзавец с Виолой уже вышли из ворот Луна-парка и направились к машине. Виола была возбуждена и радостна, она прыгала и рюкзачок за ее спиной подпрыгивал вместе с ней. В руках Виола держала большого надувного зайца. Они подошли к автомобилю и в этот момент Мерзавец насторожился, хотя для обычного человека вокруг не происходило ничего особенного – люди шли по своим делам, машины проезжали мимо, все было спокойно.

Но что-то все-таки насторожило Мерзавца – то ли взгляд искоса двух курящих неподалеку мужчин, то ли резко затормозивший микроавтобус «Газель», то ли еще что-то, но когда группа захвата ринулась к Мерзавцу, он успел схватить Виолу за руку, прижать к себе и, выхватив своего Стечкина, ткнуть ее стволом в висок.

— Стоять, суки, падлы подмороженные!!! – заорал он. – Убью на хер девчонку!!!

Мужики с пистолетами и парни с автоматами в камуфляже застыли, как вкопанные. Это был прокол, им было неловко, как человеку неожиданно громко пукнувшему на торжественном приеме. Зеваки сразу же остановились и стали кучковаться вокруг.

— Оружие на землю и руки вверх, все!!! – приказал Мерзавец.

Тот, который был первым, коротко скомандовал:

— Делайте, что он скажет! – и его команда подчинилась.

Виола с ужасом выпучила глаза и закричала, отпустив надувного зайца, который улетел в небо.

— Молчи! – прикрикнул на нее Мерзавец, задом пятясь к машине.

Была одна проблема. Пульт отключения сигнализации и открытия дверей лежал в заднем кармане, а руки его были заняты одна пистолетом, а другая Виолой.

И в это время от собравшейся толпы отделился человек с криком: «Отпусти её!» побежал прямо к машине. Зеваки его попытались перехватить, удержать, но он увернулся и, сжав кулаки, мчался на Мерзавца. Это был Альберт. Мерзавец и сам узнал очкарика, которого он подставил на кладбище. Виола дико закричала:

— Папочка, спаси меня!

И в это время Мерзавец резко повернул ствол в сторону Альберта и нажал на спуск. Раздался выстрел и Альберт, как подкошенный упал на дорогу. Толпа завизжала и попадала кто где, а Виоле хватило времени, чтобы впиться зубами в держащую ее руку Мерзавца. Тот вскрикнул и отпустил Виолу, она рванулась к Альберту, Мерзавец навел пистолет на нее, но вдруг пуля со свистом ударила его в коленную чашечку, а вторая в плечо руки держащей пистолет.

Раненый бандит вскрикнул, выронил пистолет и упал, а капитан Готовченко, который по позывным как раз и был «вторым» опустил поднятые руки, схватил с земли свой пистолет и посмотрел на лейтенанта Бойцову, которая стояла как на стрельбище и ТТ в ее руке торжественно дымился.

— Отличная стрельба, — с искренним изумлением заметил он.

— Была лучшей на курсе, — ответила Светлана.

Когда бойцы группы захвата, пытаясь захватить Мерзавца вытащили свое оружие лейтенант Бойцова этого не сделала, потому и на землю его не клала и рук не поднимала. И вообще, по внешности она больше была похожа на девушку, пришедшую на свидание, чем на лейтенанта милиции.

Поэтому в нужное время с удачно выбранной диспозиции ей удалось в доли секунды выдернуть из дамской сумочки пистолет и продырявить Мерзавца в двух местах.

Мерзавца сковали наручниками и потащили к «Газели», оставляя на асфальте кровавый след. Виола бежала к лежащему на земле Альберту. Он раскинул руки в стороны, открытые глаза его были направлены в небо и он не шевелился.

— Папочка, миленький, папочка, вставай! – бежав, кричала Виола, но Альберт все равно не шевелился.

С другой стороны, захлебываясь от слез, бежала Вероника. Виола добежала первой и упала отцу на грудь. Голова Альберта безжизненно качнулась из-под нее потекла кровь.

— Папочка, любимый, не умирай!!! – закричала Виола.

Рядом рухнула на колени Вероника, подбежал народ. Какой-то зевака, увидев, что Альберт не шевелится, сказал равнодушно:

— Пристрелили мужика, нечего было с голыми руками на пистолет!

— Он к дочери бежал, — сказал кто-то другой, — о, и телевидение уже тут как тут!

Подбежала девушка с микрофоном за которой, как на привязи бежал оператор. Девушка растолкала толпу и ринулась сразу же к Веронике:

— Вы вдова убитого и мама захваченной девочки? У нас эксклюзивное право на интервью!

— Отвали отсюда, гиена, пока камеру не расколотил, — приказал подошедший капитан Готовченко журналистке.

— В чем дело? – возмутилась та и обратилась в камеру. – Налицо милицейский произвол и беспредел! Вы видели граждане? Вы слышали, меня оскорбили!

Готовченко не стал пререкаться с журналюгами. Опустился на колени перед Альбертом и на шее пощупал пульс. Лицо его из тревожно-виноватого, сделалось радостно-счастливым. Он приподнял голову Альберта и приложил ладонь к затылку.

— Ударился старой раной об асфальт, — сказал он Веронике, — которую при теракте на кладбище получил, пуля его не задела. Живой он!

— Живой? – по слогам произнесла Вероника, глядя в лицо Готовченко.

— Живой, — кивнул Готовченко, — платочек есть подложить под голову.

Объявилась сразу же дюжина платков. Зеваки были сострадательны. Альберта уложили головой на платки в ожидании «Скорой».

— Папочка, как хорошо, что ты жив, — заплакала Виола и прижалась к его груди.

— Самое страшное, что у него может быть это сотрясение мозга, — продолжил капитан, — сейчас скорая подъедет и посмотрит. Разойдитесь пожалуйста, господа зеваки, пока я не позвал ОМОН на подмогу! Промазал Мерзавец, а ваш папа от испуга упал!

— Мой папа не от испуга упал, он смелый! – заступилась за отца Виола.

— Да, я знаю твоего отца, он, правда, смелый, гордись им девочка, — сказал Готовченко и отошел в сторону.

Альберт приоткрыл глаза и спросил:

— Виола, ты где?

— Я тут папочка, — сказала девочка, — я тут, рядом с тобой!

— А мама?

— Я здесь, тоже здесь, — ответила Вероника, — врачи уже едут, потерпи.

— Ничего, я в порядке, — ответил Альберт, — а Виола не пострадала?

— Нет, ты меня спас, папа, — ответила девочка, — ты, оказывается, такой смелый!

— Я не смелый, — тихо произнес Альберт, — просто я вас очень люблю…

Лейтенант Бойцова тем временем подошла к капитану Готовченко и спросила:

— Почему вы не сказали мне, что ведете этого Мерзавца?

— Я сам не знал, ей Богу, клянусь, Светлана! Только сегодня вводную получили! – ответил Готовченко. – Ну, теперь у нас с тобой работы по горло будет, не заскучаешь!

— Я этого и хотела, — ответила Бойцова.

— Ну, поедем тогда в отдел, — предложил Готовченко.

— А Мерзавец? – спросила Бойцова.

— Им другие люди займутся, которые специально для этого сюда из Питера приехали, — ответил Готовченко.

Вот вам и жизнь, и слезы, и любовь.

25 Эпилог №1 (оптимистический)

Альберт от госпитализации отказался и «скорая» подвезла их прямо к дому. Врач даже помог Альберту подняться и уложил его дома в спальне на кровать. Когда врач ушел, пожелав поскорее выздоравливать, Вероника подсела к мужу и задумчиво произнесла:

— Все кончилось, перед нами теперь белый лист.

— И это здорово, — ответил Альберт.

— Почему белый лист? – спросила Виола, заглянув в спальню родителей.

— Потому что папа ушел с работы, я тоже, наверное, уйду, — ответила мама, — потому что у меня от папы больше нет тайн и никто нам никогда больше не помешает жить счастливо.

— А тот дядя, дядя Миша, который в папу стрелял, он врал мне, что он мой отец, но я ему не поверила, — возбужденно сказала Виола, — правда, ведь мама, что мой отец это наш папа?

— Правда, доченька, правда, твой отец наш папа, — улыбнулась Вероника, — а дядя Миша врал тебе, потому что он нехороший человек. За ним охотилась милиция и он чуть не застрелил нашего папу.

— Когда он навел на меня пистолет, я так испугался, что отпрянул, поскользнулся, упал назад, — улыбнулся Альберт, — и потерял сознание. А если бы я не испугался, то он бы меня застрелил.

— А я, знаешь как испугалась, когда он стал мне тыкать в голову пистолетом, как в кино, — радостно добавила Виола, — я просто чуть не описалась со страху.

— А я-то как испугалась за вас обоих, когда один побежал, а Виола под дулом, — весело сказала Вероника, — я не знала, что мне делать!

— Вот попали в историю, так попали, — рассмеялся Альберт, — будет, что вспомнить! А я еще и в тюрьме посидел!

— Ты в тюрьме? – удивилась Виола. – Когда?

— А вот когда меня дома не было, — ответил Альберт, — я был в тюрьме.

— А за что тебя в тюрьму посадили? – еще больше удивилась Виола.

— Да, ни за что, — ответил Альберт, — в нашей стране могут посадить и ни за что. Хорошо еще, что разобрались вовремя и отпустили!

— Не верю я тебе, папа, что ты был в тюрьме! – покачала головой Виола. – Ну, скажи что-нибудь по тюремному!

— А что тебе сказать?

— Ну, что-нибудь! – попросила Виола.

Альберт наморщил лоб, вспоминая что-либо из слышанного им блатного жаргона и потом выдал такое, отчего Вероника и Виола одновременно открыли рты.

— Шлифуй под нары, заусенец! – хриплым голосом, копируя Батона, прогремел Альберт. — А то я тебе шнифты затараню!

— Ого! – удивилась Виола. – Точно ты был в тюрьме, папочка! Вот здорово!

— Что же тут хорошего, дочь? – спросила Вероника.

— А то, что Насоса можно будет напугать, чтобы не приставал, что мой отец тоже в тюрьме был, как и его брат! – ответила Виола.

— Как же мы дальше жить-то будем? – вздохнул Альберт. – Пока я на работу устроюсь, мне Верочка из нашего отдела, кстати, предложила поработать у её мужа в фирме. А ведь надо Виоле зимнюю одежду покупать!

— Мы дело свое откроем, — опять уверенно сказала Виола.

— Дочка-дочка, — покачал головой Альберт, — я же тебе говорил, что на свое дело нужен стартовый капитал. А его у нас нет.

— Есть, — с загадочным лицом ответила Виола и выпорхнула из комнаты.

— Сейчас свои сто долларов будет искать, — шепотом произнесла Вероника, — чтобы нам на свое дело их отдать. Какая же она еще глупенькая.

Но Виола вернулась не со ста долларами, а со средних размеров мусорным мешком и, не слова не говоря, высыпала его содержимое прямо на родительскую кровать. На минуту взрослые оцепенели. На их супружеском ложе кучей лежал ворох стодолларовых купюр, коим не было счета. Виола торжествующе посмотрела на предков.

— Ну? Что я вам говорила? – гордо спросила она.

— Откуда это? – медленно по слогам произнося слова, спросила Вероника.

— Дядя Миша дал мне поносить в рюкзаке свой мешок, — ответила Виола, — а потом я про него забыла. А сейчас вспомнила, посмотрела, а там деньги. Нам пригодятся.

— Нет, — помотала головой Вероника, — надо их отдать в милицию!

— Ты что, мама, во всех фильмах все берут деньги себе! – возопила Виола. – Они дяде Мише не пригодятся, его посадят в тюрьму надолго! А нам они нужны на свое дело!

— Так поступать нельзя! – твердо сказала Вероника. – Скажи ей, Альберт!

— Можно так поступать, — ответил Альберт, не сводя глаз с денежной кучи, — главное условие держать язык за зубами и если тебя, Виола, кто-то спросит про деньги, то ты их не видела и ничего не знаешь.

— Что ты говоришь, Альберт? – изумилась Вероника. – Это говорит человек, который с работы даже кнопки никогда не стырил!

— Хватит быть недоумком! – сказал Альберт. – Эти деньги нам достались от человека, который доставил мне лично множество неприятных минут! Могу я получить от него материальную компенсацию за это? Думаю, что могу!

— Ура! – закричала Виола. – Мы откроем свое дело!

— Только не в этом городе, — сдалась Вероника.

— Это само собой, — ответил Альберт.

JJJJJ

Прошло два года. Альберт подъехал к элитному дому на окраине Москвы на своем новом «Мерседесе». С балкона дома помахала ему рукой Виола. Вероника, которая сидела позади, закрыла крышку ноутбука и сказала:

— Эта твоя идея заслуживает внимания. Ты знаешь, я часто думаю. Что нам не помогли бы те деньги, если бы не твоя светлая голова. Если бы ты не рождал новые идеи каждую неделю и не воплощал их в жизнь, мы бы просто потратили все доллары и снова сидели бы на бобах. И не было бы у нас своей фирмы, квартиры, машины, дачи под Москвой, контрактов за рубежом и возможности съездить на Новый год на Филиппины. Все это твоя золотая голова!

— И немножко удачи, — добавил Альберт и нагнулся к жене.

Они слились в долгом продолжительном поцелуе, на котором и можно было бы поставить точку, но нет, ведь есть еще…

26 Эпилог №2 (трагический)

Уже год сидел Мерзавец в одиночке на острове Огненном. Резиновые полы заглушали звуки шагов охраны в коридоре, пришла апатия и безразличность. Дни были похожи друг на друга, а самое страшное заключалось в том, что таких дней впереди было еще очень много и надо было их прожить все, вплоть до самой смерти.

Мерзавец слонялся из одного угла камеры в другой, когда вдруг засов кормушки лязгнул и конвоир приказал Мерзавцу высунуть руки наружу. Время прогулки еще не подошло и Мерзавца такое распоряжение удивило.

— Куда, начальник? – спросил он, но конвоир ничего не ответил.

Его привели в пустую комнату, посреди которой стоял привинченный к полу металлический табурет, а напротив него стол и стул.

— Садись на табуретку, — приказал конвоир.

Мерзавец сел и охранник моментально пристегнул его наручники, которые находились за спиной к скобе торчащей из табурета. Он оставил Мерзавца сидеть, а сам вышел. Мерзавец огляделся. После года одиночки радуешься любому развлечению, даже такому, как это.

Прошло минут пять, но никто не появился. Мерзавец заскучал и проверил наручники и скобу на прочность. Сломать их было невозможно, а бежать некуда. Кругом тюрьмы холодная вода.

Наконец, дверь скрипнула, кто-то вошел и остановился позади. Мерзавец сжался. Ему показалось, что в затылок ему сейчас выстрелят, иначе зачем весь этот маскарад? С одной стороны, он был бы даже рад такому финалу. Перспектива провести всю оставшуюся жизнь за решеткой его не воодушевляла, но и умирать страшно не хотелось. Он ждал выстрела и поэтому когда вошедший вдруг резко заговорил, Мерзавец вздрогнул всем телом.

— Как сидится? – спросил тот.

Голос показался Мерзавцу знакомым, но где он его слышал, припомнить Мерзавец никак не мог.

— Хорошо сидится, — ответил он, — как на курорте. Только вот моря не хватает.

— Моря? – переспросил вошедший. – Может, тебе еще и девочек сюда доставить?

— Неплохо бы, — ответил Мерзавец, — а то надоело кожу гонять туда-сюда.

Тот, кто вошел, прошел и сел за стол и Мерзавец оторопел. Он сразу вспомнил, где слышал этот голос и сразу узнал этого человека. Это был тот самый питерский авторитет к которому он ездил по наставлению Костяного. Как он здесь? Почему без наручников и конвойных? Зачем он его нашел? У Мерзавца возникла надежда на освобождение, ведь недаром же этот авторитет приехал к нему.

— Я был тут по делам, — сказал авторитет, — не мог тебя не навестить.

Мерзавец промолчал, ожидая развязки разговора.

— Весть тебе привез грустную, — продолжил авторитет, — Костяной умер. Вышел на свободу и через месяц отдал богу душу. То ли сердце не выдержало, то ли кто-то постарался, да вот помер старик.

Мерзавцу, конечно, было скорбно, что умер Костяной, но своя судьба его интересовала больше.

— Ты обещал, что прикроешь меня от ментов и вообще, — высказал Мерзавец давнюю обиду, — сказал, что победителей не судят. А меня скрутили сразу же после того, как я уложил рядком всех людей Махмада.

— Правильно, — кивнул авторитет, — это я приказал начать операцию.

— Какую операцию, ты что гонишь? – не понял смысла сказанного Мерзавец. – Ты че на ментов шестеришь?

— Я сам и есть мент, — ответил фальшивый «авторитет», — я полковник спецслужб. Фамилия моя тебе ничего не скажет, поэтому не буду ее называть.

— Ты чего, ты выходит, меня подставил! – возмутился Мерзавец. – А Костяной? Он что, не знал о том, что ты мент или ты и его парил?

— Он все прекрасно знал, — ответил полковник, — мы его еще тридцать лет назад в «Белом лебеде» перекрасили. Знаешь про «Белый лебедь», где блатарей в стукачей переделывали?

— Знаю, — зло ответил Мерзавец.

— Так вот закопали Костяного в песок, одна голова торчала, — продолжил полковник, — просидел он так трое суток, а когда к нему подошел конвоир и стал мочиться на голову, то Костяной и сломался.

— Ты врешь, сука!!! – вскипел от ярости Мерзавец и наручники его залязгали по скобе табуретки.

— Не вру, не вру, — устало ответил полковник, — так оно и было. Я бы никогда тебе всей этой истории не рассказал, если бы Костяной не умер, а ты не сидел пожизненно. Ты же понимаешь? Мы тебя использовали. Нам нужно было этот город сделать чистым от коррупции и криминала. Мы пытались сковырнуть Махмада путем следствия и засадить его в тюрьму. Потому что деньги, которые этот чеченец сосал из региона, шли на войну в Чечне и на организацию террористических актов. Но он умел защищаться. И после убийства капитана Терехова, который вел дело Махмада, я решил действовать по-другому. Тут-то ты нам и пригодился. Навел шороха столько, что все говно всплыло на поверхность, осталось только его аккуратненько собрать и засадить за решетку тех, кого ты убрать не успел. Да, и твоих корешей тоже.

— Падлы, твари ненавижу, — пробормотал Мерзавец.

— Ты из себя святого борца за свободу не строй, — ответил полковник, — Костика-то, верного тебе человека, ты ведь сам убрал. Пришел с ним на встречу и собственноручно пристрелил человека, который для тебя убил Махмада. Потому что обещал ему новый паспорт, а сделать его не смог. Для тебя легче человека убрать, чем новый паспорт сделать. Эту историю нам Мамон на допросе поведал, ты знаешь. Кстати, Мамон и Бесстыдник в одной зоне сидят под Вологдой, Гнида, Хлам в Мурманской области. Аглаю Гунцеровну мы тоже вычислили в воронежской области на Хуторе Чугуновка. Она созналась в том, что по твоей указке зашила в труп Махмада взрывчатку. Убрали от власти проворовавшегося мэра Каретина и теперь в городе мир, покой и благодать. Ничего, Мерзавец, мы наведем в России порядок, только жаль, что ты этого не увидишь.

С этими словами полковник встал из-за стола и быстро вышел, хлопнув дверью. Мерзавец заскрежетал зубами, пытаясь оторвать от пола металлический табурет, вдохнул полную грудь воздуха и заорал так, что его услышали во всех камерах острова Огненного:

— Суки-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и!!!!!

Но на Большой земле его вообще никто не услышал, потому что до Большой земли было далеко, там текла другая жизнь и Мерзавцу было дотуда никогда не добраться. Сколько веревочке не виться, а кончику быть.

09:49
110
RSS
Нет комментариев. Ваш будет первым!